Олег Дивов.

Герои. Другая реальность (сборник)

(страница 3 из 36)

скачать книгу бесплатно

   – Да-а, – она утирает нос уже рукавом, – тебе легко говорить. Ты мужлан, тебе что скажут, то ты и делаешь. А я у папы не так воспитывалась, я ни в чем отказу не знала. Значит, раз господин и хозяин мне не доверяет, он меня не лю-юююбит!
   И опять в рев.
   – Так ведь доверял же он тебе все ключи! Яствами заморскими кормил. Платья из Парижа возил. Попону вот привез, ну, ее, правда, Салли сжевала. От супруги что требуется? Слушаться. Мужчина, – говорю, – он что ветер, а женщина – скала на его пути.
   Красиво сказано было, я и запомнил, только ввернул, похоже, все-таки не совсем к месту.
   – Да, – плачет, – а клюю-ючик! Я ночами не спала, все думала, пойду, проверю, что там! Вот он в Париже был, я терпела, с маврами бился, я терпела, а как уехал на охоту, я и не вытерпела. Открыла кладовку, а та-ааам!!!!
   И опять в рев.
   – Да что там такое в кладовке той, сударыня?
   А у самого аж в животе холодеет. Потому что понимаю, ничего хорошего в той кладовке быть не может. У нас видите ли, что ни маркиз, то чернокнижник, что ни владетель, то людоед, места неспокойные, времена тяжелые... Этот, синебородый, еще не из худших, уверяю вас, судари мои.
   – Кровии-ищи на полу... И крюки на стенах. А на крюках...
   Она меня за шею руками обхватила, трепещет, как птичка.
   – Там мертвые женщины на крюках! Семь или восемь! Платья белые, висят, качаются. Глаза пустые. Семь или восемь. Не знаю, у меня в глазах потемнело, ноги подкосились, я ключик в лужу крови уронила и он теперь краа-асный.
   – От такого, – говорю, – у кого хочешь в глазах потемнеет. А ключик, он не иначе, как зачарованный.
   Вот куда, думаю, прежние хозяйки-то подевались.
   – Что делать, Жан, – плачет, трясется, – что делать?
   – Повиниться. В ноги кинуться, может, простит. Он же любит вас, вон, платье из Парижа привез!
   – Нет-нет, – головой мотает, аж волосы ее мне по щекам хлещут, – Это он нарочно... это испытание такое... они тоже, Жан, тоже эту кладовку открывали. За то и повешены. Семь или восе-ееемь! И один крюк пустооой!
   – Бежать надо, госпожа моя, – говорю, – может, и не найдет, не догонит.
   Уж и не стал ей говорить, что я не Жан, а Рене, все равно не запомнит, бедняга.
   – Вы на свою кобылку, я на своего ослика... довезу вас до дома батюшки вашего, он вас спрячет, не выдаст!
   Она вроде как немножко успокоилась, и говорит:
   – Ах, как ты прав, Жан! Именно к батюшке! Сейчас только платья свои парижские соберу, и поедем!
   И, подбирая юбки, бежит через кусты обратно к замку.
   – Стой, сударыня! – кричу, – ну зачем тебе эти платья? Тут жизнь свою драгоценную спасать надо, знаю я этих маркизов-чернокнижников! А платья батюшка твой тебе другие купит.
   – Ты ничего не понимаешь, дурень, – кричит она на бегу, не оборачиваясь, – они же парижские! И колье, колье, которое маркиз мой супруг, чтоб ему пусто было, на свадьбу подарил, оно бриллиантовое, с рубинчиком.
   Чего с бабы возьмешь, хоть она маркиза, хоть кто.
Я бегу за ней, чтобы, значит, уговорить ее сесть на лошадку, да и скакать отсюда, и тут слышу, рога трубят, серебряные трубы поют. Маркиз в замок возвращается.
   Маркиза бедная моя совсем побледнела, руки с растопыренными пальчиками к щекам прижала, а пальчики у нее розовые, что виноградинки. Впрочем, это я уже говорил, кажется.
   – Что же делать, Жан, – говорит, – что же делать?
   – Пожалуй, сударыня, говорю ей, – мне пора вернуться к своим обязанностям. Мне еще две яблони полить, и дрова натаскать, и золу рассыпать... Чеснок, опять же, зелень... Раз супруг ваш с охоты, значит, дичь надо шпиговать, все такое, уж извините.
   Она мне в руку вцепилась.
   – Нет-нет, не оставляй меня, Жан, умоляю!
   – Какой я тебе Жан, – говорю, – пусти, дура!
   – Ох, Рене! – плачет (вспомнила!) – я ж с тобой! Мы ж с тобой! Мы ж не чужие... Полянку ту помнишь? Там еще источник волшебный?
   – Обыкновенный был источник. И полянку я почти не помню, – отвечаю холодно, – подзабыл что-то...
   А она все плачет, мне за руки цепляется, на шее виснет.
   – На кого мне тут положиться, – спрашивает, – все кругом чужие люди! Все его вассалы. Ты ему клятвы не давал ведь, так, Рене? Ты ж сам по себе?
   – Что с того, сударыня, – говорю, – я сам по себе, вы сама по себе. Ладно, говорю, не оставлю вас. Только вот – куда нам деваться? Ведь не выберешься уже, вон они в ворота въезжают – трубы трубят, псы лают.
   – Ах! – стонет она, хватает меня за руку и куда-то тащит, – в башню надо. Вот туда, наверх, по винтовой лестнице!
   – Ну и что, госпожа моя? Заберемся мы в башню... Он же нас оттуда выкурит по всем правилам фортификационной науки.
   – Ничего ты не понимаешь в фортификации, дурень! Я заберусь на самый верх, буду платочком махать, будет рыцарь проезжать полем, белой дорогой, увидит, приедет, сразится с маркизом, спасет!
   – А я тут причем?
   – А ты будешь лестницу от маркиза оборонять, – она уже пришла в себя, охорашивается и платье разглаживает, – видимо представляет, как будет шевалье ее спасать, – по всем правилам фортификации. Лестница узкая, винтовая. Там в одиночку целому отряду противостоять можно. У того, кто сверху, явное преимущество при обороне.
   – Эх, сударыня, – говорю, – во что ты меня втравила!
   Снял со стены алебарду и побежал с ней наверх. Пока бежал, аж упрел весь.
   Внизу слышу топот, хлопанье дверей, грохот... И такой, полный ярости и боли вопль. Нашел-таки маркиз открытую каморку.
   Госпожа на балкончик вспрыгнула, платочком машет.
   Вот ведь беда какая, вы понимаете, маркиза эта на самом деле хуже травы-белены. Дурная баба, так и норовит с кем попало на лужайке поваляться, в голове только платья да украшения, да еще мужчины. А маркиз этот синебородый на все глаза закрывал, и наряды ей парижские дарил, и что там еще, и попонку на лошадку, ладно, бог с ней, с попонкой, но ведь и колье с рубинчиком, и ключи, и всему она полная хозяйка была, и вообще неплохой маркиз, ежели честно, строгий, но справедливый. Одно только от дуры-бабы требовалось – каморку не открывать. Не открыла, так бы и прожили всю жизнь в мире и согласии, вот ведь какая петрушка получается.
   Слышу, по винтовой лестнице топот и лязг. Идет грозный синебородый господин вешать свою госпожу на крюк в кладовку, где уже семь таких висит. Или восемь.
   Госпожа на каменном парапете так и скачет, платочком размахивает.
   – Едет рыцарь?
   – Нет. Никак не едет.
   – Тогда, – говорю, – что ж.
   И встал поперек лестницы, алебарду наизготовку.
   Грозный маркиз бежит, пыхтит.
   Увидел меня.
   – А это кто еще такой? – спрашивает.
   – Я это, ваша милость, – отвечаю, – моя Салли еще попону вашу съела, помните?
   – Что за болезненный бред, – говорит, – я тебе что, лошадь, чтобы в попонах ходить?
   – Вы-то не лошадь, – говорю, – да вот Салли ослик.
   – Пшел вон, дурак!
   – Не выйдет, – отвечаю, – госпожа ваша дура-дурой, но вы бы ее оставили в покое, господин хороший! Отпустили к папе-виноделу.
   – Не выйдет, – говорит он в свой черед, – висеть ей на крюке, потому как нарушила она единственный запрет, который я на нее наложил. А коль скоро она этот единственный нарушила, значит и остальные перед Богом не соблюдет.
   – Господь с вами, добрый господин, она этот ваш запрет дольше остальных соблюла.
   – Не смей так говорить про маркизу, мужлан, – ревет он, – это тебе не шлюха какая-нибудь.
   – Никуда эта госпожа не годится, – пробую я его уговорить, – вытолкали бы ее взашей, отпустили бы ее обратно к папе. А себе бы нашли другую, хорошую...
   – Со временем найду, – говорит мрачно, – не эта, так другая.
   – Да вы же скольких эдак перевешаете!
   – Я хозяин, – ревет, – моя жена, что хочу, то и делаю.
   Понял я, что дело плохо. Он из нежных, из мечтателей, все идеальную любовь ищет. Пока искать будет, у него там в кладовке черт знает сколько баб скопится, крюков не хватит...
   – Ну, так извини, – говорю, – эту дуру и мне не жалко, потому как дура сущеглупая, но сколько ж их еще будет, дур-то! Еще в Священном Писании сказано – баба она запретов не терпит, ежели что бабе запрети, то она первым делом и сотворит, назло всему миру. Эдак вы всех дочерей Евы в округе изведете.
   И шарах его алебардой.
   Он с лестницы-то и покатился.
   – Едет кто? – кричу наверх.
   – Ах, нет, – отвечает, – нет никого.
   – Да и ладно, – говорю, – пришиб я твоего господина, уж не взыщи.
   Она с парапета спрыгнула, глянула вниз, а там уже люди у подножия лестницы толпятся, и все в растерянности.
   – Лучше бы рыцарь его в честном бою победил, – говорит она, – как-то тактичней было бы. Да ладно, и так сойдет. Ты, – говорит, – следом за мной ступай.
   Спускается, величаво так, голову держит, и провозглашает громко.
   – Господин ваш и хозяин был чернокнижник и злодей. Если кто хочет в этом убедиться, пускай заглянет в его кладовку, ту, что я отперла вот этим ключиком... Но я разоблачила его, и вызвала моего брата, чтобы он сразился с убийцей женщин. И брат мой храбро сражался, и злодея одолел в честной схватке.
   И мне наверх, нежно:
   – Рене, где же ты, братец? Иди сюда!
   Люди с ноги на ногу переминаются, жмутся – похоже, кое-кто уже успел в кладовку заглянуть.
   – Я господину вашему супруга и наследница, – и она остальные ключи отвязывает от пояса и значительно ими звенит. – А потому велю я тело убрать, кровь затереть, супруга моего преступного похоронить с почестями, несчастных этих, им убиенных тоже, а вас призываю в свидетели, что бой был честный, а вам я есть законная госпожа!
   Я свирепое лицо сделал и пару раз алебардой взмахнул. На всякий случай.
   Они кивают, на меня косятся с опаской и приступают к делам... Госпожа смотрит на меня.
   – Ох, – говорит, – натерпелась же я страху.
   – Ладно, – отвечаю, – чего уж там.
   – Награжу тебя по-царски, – говорит она, – сейчас велю, чтобы тебе пять золотых отсыпали... нет, все-таки два. Два золотых, целое состояние.
   – Два золотых мне не помешают, а главное, – говорю, – Салли мою отпустите, ее ваш господин ныне покойный в уплату ущерба забрал.
   – Какого ущерба? – она прищурилась.
   – Попону она сжевала, шелковую...
   – Вот оно что... ну, так золотой я с тебя за попону удерживаю, – говорит она, – а попона была вышитая? Из Парижа?
   – Вышитая. Из Парижа.
   – Два золотых удерживаю, – она говорит, – забирай свою Салли и проваливай.
   Задумалась.
   – А то, – говорит тихонько, – оставайся. Я скажу, что ты мне брат не родной, а двоюродный, и священник, как отпоет несчастных этих, в положенный срок нас обвенчает. Хочешь маркизом стать?
   – Нет, сударыня, – говорю, – уж не взыщите. Ну какой из меня маркиз?
   А сам думаю, этой дай войти в силу, она еще похлеще своего господина дела тут закрутит.
   – Тогда, убирайся, – взвизгнула она, – бери свою ослиху и убирайся!
   Я не стал дожидаться, пока она передумает. Побежал к Салли.
   – Салли, – говорю ей, целуя ее в мордочку, – вот ты опять со мной, а я с тобой. Доедай свое яблоко, Салли, не скоро ты другое такое найдешь! Потому как пора нам в путь. Так что прощай, добрый человек – это я огороднику.
   Тот даже расстроился.
   – Я к тебе уже привык, – говорит, – и к Салли твоей.
   Подумал.
   – И все-таки, – говорит, – для ослика Жевеньева больше подходит.
 //-- * * * --// 
   – Салли, Салли, – пел я во все горло, пока мы с Салли топали по белой дороге, – опять мы вместе! Вот какой прекрасный Божий мир вокруг, синий и зеленый, золотой и белый, а мы с тобой в самом его сердце, точно в драгоценном сосуде.
   Ветки деревьев, что росли у обочины, стали гуще, и вот они уже смыкаются над моей головой, как зеленый шатер, и вокруг такой зеленоватый свет, точно мы с Салли идем по дну озера.
   Кругом ни души, птички поют... И тут кто-то как спрыгнет с дерева!
   Я поначалу испугался, а потом смотрю, старый знакомец: господин вольный, из трактира «Кот в сапогах», и его дружки тут как тут, выходят из-за кустов. У всех морды повязаны черными платками, но я их все равно узнал.
   – Кошелек или жизнь! – говорит вольный господин.
   – Бог в помощь, – отвечаю я, – и всей твоей честной братии. Нет у меня кошелька, только жизнь. Но зачем она тебе, добрый господин? Жизнь это такая штука – она может принадлежать только тому, кто ею владеет, и ни отдать ее, ни поменять не представляется никакой возможности. Так, во всяком случае, философы говорят.
   – А! – говорит он и стаскивает с морды платок. – Это ты, средний брат! Прости уж, не признал тебя.
   – Меня признать непросто, – соглашаюсь я, – потому что я во всем средний. Я как все. А вот Салли мою по шляпке можно признать.
   – Я на осликов, – говорит вольный господин, – редко обращаю внимание. Все больше на жеребцов в богатой сбруе.
   – Ну, – говорю, – у каждого свои слабости.
   – Ладно, – говорит вольный господин, – раз уж судьба нас свела, милости прошу к нашему шалашу. Пошли, выпьем, как раз пора перехватить чего-нибудь, а то все утро торчим тут на дороге без толку.
   – Отчего ж, – говорю, – не выпить с тобой, и твоими доблестными друзьями? Пошли, выпьем. Спрыснем удачу.
   И, держа Салли за повод, нырнул за ним следом по незаметной тропинке.
   Даже вольному человеку какая-никакая, а крыша над головой нужна, потому наши вольные господа устроили себе настоящее логовище, на стенках у них висели мавританские ковры, на полу шелка всякие... Пили и ели они на серебре – не я один проезжал по белой дороге... В котле варится похлебка из зайчатины...
   – Ну, – говорит вольный господин, – садись и угощайся, средний брат.
   – Весело живете, – говорю я, – а чьи это земли?
   – Людоеда.
   Я заячью ножку чуть не уронил.
   – Не боитесь, господа хорошие?
   – Людоеду и без нас хватает, с кого шкуры драть, – отвечает вольный господин, – а владения у него большие, леса богатые... Вот рядом рыцарь живет, такой с синей бородой, так он победнее будет маленько...
   – Жил, – поправляю.
   – Э? – поднял брови вольный господин.
   – Эге, – говорю я, – неудачно получилось, право слово...
   – Я-то думал, что ты простак.
   – Я и есть простак. Даже два золотых, что заработал, госпожа его, а ныне безутешная вдова, и то с меня удержала.
   – Баба, – говорит вольный господин, – она баба и есть. Дочь змеи.
   Только-только завязался у нас душевный разговор, как вдруг – фррр! Что-то врывается в шатер и кидается мне на грудь; такой комок взъерошенной шерсти.
   Я, значит, беру его за шкирку, отрываю от себя, а он мне когтями в куртку вцепился, не отпускает.
   – Ох, ты! – говорю, – да это ж кот Жана, младшенького моего. И до чего перепуганный! Как бы чего не приключилось с малышом нашим.
   Малыш-то уже пару лет, как бороду бреет, и не одну девку в округе обрюхатил, но ведь все равно братик, младшенький...
   Кот когти убрал, морду лапой утер, и тут я вижу; батюшки, да он в сапогах!
   Ну, сапоги, конечно, паршивые, скроены кое-как, да и чего хотеть: кроились-то на кошачью лапу.
   – Бедауу! – вопит кот жалостно.
   – Ишь ты! – восхитились вольные люди.
   – Хозяин мой-яяяу!!!! – продолжает орать кот, – на верррную смеррть!
   – Да ты никак и впрямь говорящий! – я все-таки исхитрился взять кота за шкирку, и теперь он медленно поворачивался у меня в руках вокруг своей оси.
   Он, бедняга, только муркнул.
   – Все коты говорящие, – уныло признался он, – дело-то нехитрое. Но кому охота себя выдавать? С говорящего-то и спрос другой!
   В общем, выяснилась такая история. Кот уговорил всех окрестных работников, чтобы на вопрос проезжающего короля (а короли у нас не так уж часто проезжают, будьте уверены!), чьи земли, отвечать, что, мол, земли маркиза Карабаса. А младшенький, значит, одежонку свою припрятал, засел в пруд и стал кричать, что он этот самый маркиз Карабас и есть, и пока он купался, его, мол, разбойники ограбили.
   – Погоди-погоди, – нахмурился старшой, – какие-такие разбойники? Да мы твоего маркиза пальцем не трогали.
   Кот уныло повесил усы.
   В общем, король распорядился выдать Жану запасной комплект одежды, посадил его к себе в карету и поехал по его приглашению в гости. Иными словами, прямо людоеду в лапы! Потому как и земли, и замок, понятное дело, людоеда. А не Жана вовсе. У Жана, повторюсь, кроме кота, ни движимого, ни недвижимого – никакого имущества сроду не водилось.
   А коту поручено было людоеда извести. Как? А как знаешь!
   А с кота что взять? Вы когда-нибудь слышали, чтобы кот людоеда одолел?
   Вот и я нет.
   И теперь Жан в королевской карете катит прямо людоеду в лапы. А также сам король, и, как выяснилось, принцесса. Так я и думал. Где Жан, там принцесса. Уж такая его удача. Только вот с людоедом ему не повезло.
   – И впрямь беда, братцы, – говорю, – выручать надо Жана.
   Вольные люди мнутся, переглядываются.
   – Начнем с того, – это старшой, – что он нас оговорил. Не трогали мы его.
   – Вы уж, братцы, простите, но неужто никогда ни одного честного путника вы не облегчали на толику благ земных?
   – Ну, – признается старшой, – бывало дело. А только брата твоего мы не трогали. К чему голодранца грабить? К тому же, не пойдем мы на людоеда. Во-первых, он нас не трогает. А во-вторых, уж больно он неприятный тип, людоед этот. Ух, до чего неприятный.
   – Братцы, – говорю, – вот ежели бы вместо людоеда мой Жан в замке сидел, он бы вам жалование платил серебром, и кормил до отвала, и браконьерь не хочу, и что там еще...
   – До этого, – мотает башкой, – еще дожить надо.
   – Ладно, – говорю, – я пошел. Вы уж будьте любезны, присмотрите за Салли. Она вам пригодится. Только не перегружайте ее работой, она хороший ослик.
   – Погоди, – мнется старшой, – неловко оно как-то. Или мы не разбойники? Сейчас выпьем еще немного, расхрабримся, колья да пики похватаем...
   – Нет, – говорю я, – тут приступом не возьмешь. Тут надо хитростью. Большая у него дружина, у людоеда?
   – Нет у него никакой дружины. Вообще никого нет.
   – Не понял. Как же он замок держит?
   – Чернокнижник он.
   – Что с того? У нас тут любой сеньор чернокнижник.
   – Да, но этот особенный. Всем чернокнижникам чернокнижник. Его даже маркиз-сосед боялся, а уж на что горяч был!
   – Ладно, – говорю я коту, – пошли, проводишь!
   Кот шерсть вздыбил, хвост распушил, уши прижал.
   – Няууу! – отвечает.
   Я вообще против котов ничего не имею. Но какие-то они... ненадежные, что ли?
   – Признавайся, – говорю, – кто из вас такой замечательный план удумал? Ты своей кошачьей башкой, или Жан, братишка мой?
   Тот молчит, сапожком землю ковыряет.
   – Ты хоть был там?
   – Ушшшас, – шипит, – ушшшасссс!!!!
   И от страху аж глаза свои зеленые жмурит.
   – Ладно, – говорю, – я пошел.
   – Что? – говорит старшой, – без оружия?
   – Я так думаю, с оружием он меня на порог не пустит. А мы по-простому. А вы королевскую карету подзадержите-то, как умеете!
   – Это мы завсегда, – говорит старшой, – это, можно сказать, наша работа!
   Поцеловал Салли в мордочку, еще раз попросил вольных господ не обижать ее, и двинулся в путь. Замок людоеда темнеет, точно грозовая туча, да и неудивительно – гроза, кажется, и впрямь собирается... И в далеких синих тучах вроде бы как искры вспыхивают, и раскат грома далеко-далеко, чуть слышный...
   Для чего Господь пристроил в тучах небесный огонь? Ума не приложу.
   Долго ли коротко, а дошел я до ворот. Ворота закрыты на железный засов, крепкие, дубовые...
   Рядом молоток висит и дощечка медная.
   Стукнул я молотком по дощечке.
   Гляжу, охо-хо, ворота сами открываются, медленно так, на скрипящих петлях. Я осторожненько заглядываю внутрь – за ними двор пустой, серым камнем мощен. И ни души.
   Замок уж такой огромный, что, когда на его башню смотришь, голову задирать приходится.
   Гроза тем временем собирается уже бесповоротно, стянулись тучи над замком, бурлят, точно вода в мельничной запруде.
   Как только я на крыльцо взошел, двери тоже распахнулись. И голос из полумрака, тихий:
   – Добро пожаловать, мил человек!
   Окна в зале зашторены, в камине только пепел, пылью подернутый, а посредине залы стоит старичок, хилый такой, чуть сгорбленный.
   – Ты, – говорит, – никак грозу переждать решил. Милости прошу.
   Я оглядываюсь – зала тоже тихая, пустая, факелы на стенах не горят, только пара свечей в подсвечнике на столе чуть теплится, и стол пустой – ни скатерти, ни приборов, ничего... И тихо-тихо, даже мыши в соломе не шуршат.
   Ох, братцы, как мне страшно стало. Стою и крою про себя Жана последними словами.
   – Я, сударь, мимо проходил. Позволите – грозу пережду и дальше пойду, а может, сделаете милость, на работу наймете. Я странствую налегке, тут наймусь, там поработаю...
   Он ручки сухонькие потирает:
   – Нет, – говорит, – мне работники не нужны. Хозяйство у меня маленькое, коза да куры... Я за ними сам ухаживаю.
   – Так ведь печь натопить, воды натаскать...
   – Мне, мил человек, много не надо.
   Мне аж стыдно стало. Тихий человек, любезный... А на него поклеп все возводят.
   Я и бухнул:
   – А в округе говорят, ты, мол, людоед!
   – Темный у нас люд, – говорит хозяин замка, – безграмотный. Вот если бы было просвещение распространено повсеместно, и селяне тянулись к свету науки, то суевериям быстро конец бы пришел. А их только в кабак и тянет...
   – Вон, дверь у тебя сама собой распахивается!
   – Механизм и больше ничего, – говорит он, – вон, блок укрепленный, вон веревка. Что ж я буду под дождем бегать, дверь открывать?
   – Что обращаться можешь во всяких зверей...


скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36

Поделиться ссылкой на выделенное