Филип Дик.

Доктор Бладмани, или Как мы стали жить после бомбы

(страница 5 из 21)

скачать книгу бесплатно



   Перекинув плащ через руку, сгорбившись и не глядя по сторонам, Бруно Блутгельд шел по Оксфорд-стрит через территорию Калифорнийского университета. Дорогу он знал хорошо, а видеть студентов и прочий юный народ не имел ни малейшего желания. Его не интересовали ни проезжающие мимо машины, ни окружающие здания, многие из которых были недавно построены. Он не видел города Беркли, потому что тот не интересовал его. Он думал, и ему казалось, сейчас он ясно понимает, что довело его до болезни. Он не сомневался, что болен, он чувствовал себя очень больным – оставалось только определить источник заражения.
   Болезнь, думал он, пришла к нему извне – отвратительная инфекция, вынудившая его пойти на прием к доктору Стокстиллу. Сделал ли психиатр какие-нибудь определенные выводы на основе сегодняшнего первого визита? Бруно Блутгельд не был в этом уверен.
   Так он шел и вдруг заметил, что все боковые улицы с левой стороны уходят вниз, как будто город накренился и постепенно опрокидывается. Блутгельд расстроился; явление было знакомо ему – его астигматизм всегда усиливался в стрессовых ситуациях. Из-за него он чувствовал себя как бы идущим по наклонному тротуару, вздыбившемуся с одной стороны, так что все соскальзывало с панели; он ощущал, что постепенно соскальзывает и сам, ему стало трудно переставлять ноги. Его разворачивало, клонило влево, как и весь окружающий мир.
   Всего лишь ощущения, но как жизненно, как похоже на реальность, думал он. Оказывается, важно не только, что вы воспринимаете, но и как. Он шел и посмеивался. Легко потерять равновесие, сказал он себе, когда у тебя обострение астигматизма. Все-таки как глубоко вошло чувство равновесия в наше осознание окружающего мира. Слух зависит от чувства равновесия; это неосознанное базовое ощущение, лежащее в основе других чувств. Возможно, я подцепил labyrinhitis в мягкой форме – вирусную инфекцию среднего уха. Похоже на то.
   Да, вот оно: нарушение чувства равновесия, как он и ожидал, начинало влиять на слух. Просто восхитительно, как объединяют усилия глаз и ухо, чтобы получился такой гештальт: сначала зрение, затем чувство равновесия, а сейчас неполадки со слухом.
   Он шел и слышал глухое глубокое эхо, которое вызывали его собственные шаги, эхо от его ботинок, ударявших по асфальту; не резкий перестук, который могли бы произвести женские каблучки, а слитный, низкий гул, почти грохот, как если бы звуки исходили из глубины пещеры.
   Они были неприятны, они отзывались болью у него в голове. Он пошел медленнее, изменил походку, стал смотреть под ноги, стараясь ступать мягче.
   Я знаю причину, сказал он себе. Так уже бывало раньше: нормальные шумы отдаются эхом в лабиринте ушных ходов. Как и нарушение зрения, явление имело простую физиологическую основу, хотя многие годы оно озадачивало его и пугало. Все объяснялось просто – неловкая поза, скелетное напряжение, особенно у основания шеи.
И действительно, поворачивая голову из стороны в сторону, он мог проверить свою теорию; он услышал, как хрустнул шейный позвонок – короткий резкий звук, который немедленно вызвал самые болезненные реверберации в ушных каналах.
   Должно быть, я сегодня переволновался, сказал себе Бруно Блутгельд. Сейчас пошли такие искажения чувственных восприятий, которых раньше не было.
   Сверху начал опускаться тусклый дымный туман, оседая на зданиях и автомобилях и придавая им вид мрачных, безжизненных могильных холмов без цвета и движения.
   Но где же люди? Казалось, что он бредет, предоставленный сам себе, совершая свое трудное путешествие от Оксфорд-стрит до того места, где он оставил «кадиллак». Невозможно представить, думал он, чтобы никого не было на улице. Как будто все попрятались от дождя… дождя легких черных хлопьев, которые, казалось, заполнили воздух, мешая дышать, видеть и двигаться.
   Он остановился. И, стоя там, на перекрестке, глядя на поперечную улицу, которая, понижаясь, переходила во что-то вроде темноты, и затем направо, где она поднималась и обрывалась, он увидел, к своему изумлению, – и этого уже нельзя было сразу же объяснить специфическим повреждением каких-нибудь физиологических функций, – он увидел, как появились трещины. Здания слева от него раскололись. В них появились зубчатые разломы, как будто самое твердое из веществ, бетон, который составлял основу города, образуя улицы и дома, фундаменты вокруг него, – все рассыпалось в прах.
   Господи, подумал он, что это? Он вглядывался в туман из частичек сажи; небо сейчас исчезло, полностью затопленное потоком тьмы.
   И затем, пробираясь в темноте среди разрушенных бетонных секций, он увидел в развалинах маленькие дрожащие тени: люди, те пешеходы, которые были здесь прежде и затем исчезли, – сейчас они вернулись, но все уменьшились в размерах и глядели на него изумленно и слепо, ничего не говоря, просто с праздным любопытством.
   – Что это? – снова спросил он себя, на этот раз говоря громко, и услышал, как глухо отдавался его голос. Все разбито; город разбит на куски. Что разрушило его? Что случилось с ним? Он сошел с тротуара, пробираясь среди разбросанных, разъединенных частей Беркли. Дело не во мне, понял он, произошла какая-то чудовищная катастрофа. В ушах у него грохотало, от этого шума сажа шевелилась и перемещалась. Добавляясь к грохоту, звучал автомобильный гудок – но очень далеко и слабо.

   Стоя в зале «Модерн ТВ» и наблюдая за репортажем о полете Дейнджерфильдов, Стюарт Макконти, к своему удивлению, увидел, что изображение на экране пропало.
   – Потеряли картинку, – с возмущением сказал Лайтхейзер.
   Люди перед телевизором недовольно зашевелились, но Лайтхейзер продолжал жевать зубочистку.
   – Сейчас налажу, – сказал Стюарт, наклонившись, чтобы переключиться на другой канал; репортаж о полете передавали по всем программам.
   На всех каналах было пусто. Не было и звука. Он переключил каналы еще раз. Ничего.
   Из подвала выбежал на улицу один из телемастеров, крича:
   – Атомная тревога!
   – Что-что?.. – изумленно спросил Лайтхейзер, лицо его вдруг стало старым и усталым, и, увидев это, Стюарт Макконти без каких-нибудь дальнейших слов или даже мыслей все понял. Ему не надо было думать, он знал, и он выбежал из магазина на улицу, он выбежал на пустой тротуар и остановился – и люди перед телевизором, увидев его и бегущего телемастера, тоже побежали в разные стороны: кто – через улицу, свободную от транспорта, кто – прямо, кто стал крутиться на месте, как будто каждый из них видел что-то свое, как будто не одно и то же происходило со всеми.
   Стюарт с Лайтхейзером бежали по тротуару к серым металлическим дверцам люка, ведущего в подземный склад, который когда-то, давным-давно, использовался аптекой для хранения товаров, но сейчас пустовал. Стюарт колотил по металлическим дверцам, то же делал Лайтхейзер, и оба они кричали, что люк заперт, что его можно открыть только изнутри. Когда у входа в магазин мужской одежды показался продавец и увидел их, Лайтхейзер заорал на него, чтобы тот бежал вниз и отпер люк.
   – Открывай! – вопили Лайтхейзер и Стюарт и еще несколько человек, стоящих или сидящих на корточках у люка, ожидая, пока его отопрут. Наконец продавец повернулся и побежал обратно в магазин. Минутой позже под ногами у Стюарта раздался лязг.
   – Отойдите, – сказал коренастый пожилой человек, – сойдите с люка.
   Люди смотрели вниз в холодную тьму, пещеру под тротуаром, пустую полость. И они прыгнули в нее, упали на дно; они лежали, вжавшись в сырой бетонный пол, свернувшись клубком или распластавшись, – они извивались, как червяки, и вжимались в крошащуюся грязь с мертвыми жуками и запахом гнили.
   – Закройте люк, – сказал какой-то мужчина.
   Казалось, в подвале не было ни одной женщины, или если они и были, то молчали. Уткнувшись головой в бетонный угол, Стюарт прислушивался, но слышал только мужчин, слышал, как они цеплялись за створки наверху, пытаясь закрыть их. Сейчас в подвале собралось больше людей; они падали, кувыркаясь и крича, как будто их сбрасывали сверху.
   – Когда, о господи! – сказал кто-то.
   Стюарт сказал:
   – Сейчас.
   Он знал, что это случится сейчас; он знал, что бомбы приближаются, – он чувствовал их. Казалось, все происходило внутри его. Бам, бам, бам, падали бомбы, или, может быть, это было что-нибудь посланное армией на помощь – остановить бомбы; может быть, это была защита. Дайте мне спуститься ниже, думал Стюарт, как можно ниже. Дайте мне уйти в землю. Он вжался в пол, перекатываясь, чтобы проделать ложбинку. Сейчас люди лежали на нем сверху; плащи и пальто душили его, но он был рад, он не возражал – он не хотел пустоты вокруг себя; он хотел, чтобы его закрыли со всех сторон. Он не нуждался в дыхании. Глаза его были закрыты, так же как и все другие отверстия тела: нос, уши и рот, все закрыто; он заделал все щели и ждал.
   Бам, бам, бам.
   Земля вздрогнула.
   Мы уцелеем, сказал себе Стюарт. Здесь, внизу, в земле, безопасно. Мы – внутри, здесь – безопасно. Он пройдет поверху, этот ветер. Над ними с громадной скоростью мчался ветер; Стюарт знал это, знал, что сам воздух уплотнился и стал подобен твердому телу.

   В кабине на острие конуса «Голландца-IV», все еще испытывая большие перегрузки, Уолт Дейнджерфильд слышал в наушниках голоса, доносившиеся снизу из контрольного бункера:
   – С третьей ступенью все в порядке, Уолт. Ты на орбите. Мне тут передают, что зажигание последней ступени включат в 15.45, а не в 15.44.
   Орбитальная скорость, сказал себе Дейнджерфильд, изогнувшись и стараясь рассмотреть жену. Она была без сознания; он сразу же отвернулся и сосредоточился на своем кислородном баллоне; он знал, что с ней ничего не случилось, но не хотел видеть ее мучений.
   Все в порядке, думал он, с нами обоими все в порядке. Мы на орбите, в ожидании последнего ускорения. Это не так плохо.
   Голос в наушниках сказал:
   – Пока что все идет по плану, Уолт. Здесь президент. До начальной коррекции зажигания еще восемь минут шесть секунд. Если в коррекцию вкрались небольшие…
   Статические разряды заглушили голос, и он исчез.
   Если в коррекцию вкрались небольшие, но важные вычислительные ошибки, сказал себе Уолт Дейнджерфильд, нас сразу же вернут назад. Мы проверяли эту ситуацию на автоматических моделях. И позднее мы повторим попытку. Опасности нет, повторное вхождение в атмосферу отработано.
   В наушниках опять возник голос:
   – Уолт, нас атакуют!
   – Что? – спросил он. – Что ты сказал?
   – Господи, помилуй нас! – сказал голос в наушниках. Он уже умер, этот человек, голос его звучал бесстрастно, а потом наступила тишина.
   – Кто? Кто атакует? – кричал в микрофон Уолт Дейнджерфильд. Он подумал о пикетах и демонстрациях, представил себе летящие кирпичи и разъяренные толпы. На бункер напали психи или кто-нибудь в этом роде…
   Он с трудом освободился от привязных ремней и посмотрел в иллюминатор на Землю. Облака и океан – настоящий глобус. То тут, то там на нем как будто чиркали спичками; он увидел дымки и вспышки. Его охватил ужас. Неслышно плывя в космосе, он глядел вниз на пылающие островки, понимая, что они значат.
   Это смерть, думал он. Смерть пылает пятнами, сжигая, секунда за секундой, жизнь мира.
   Он продолжал наблюдение.

   Доктор Стокстилл знал, что под зданием одного из больших банков находится квартальное бомбоубежище, но он не мог вспомнить – под каким именно. Держа за руку свою секретаршу, он выбежал из офиса, пересек Сентр-стрит, ища черно-белый указатель, который давно уже был частью постоянного фона дневной деловой жизни шумной улицы. Указатель примелькался, стал незаметным, а сейчас Стокстилл нуждался в нем; он хотел, чтобы указатель появился перед ним, как в первый раз, – реальный знак чего-то очень важного, средство для спасения жизни.
   Но первой заметила знак его секретарша и дернула доктора за рукав, указывая дорогу; она кричала ему в ухо снова и снова, пока он не услышал, – и тогда он тоже увидел знак. Доктор Стокстилл повернул, они пересекли улицу, огибая замершие машины и лавируя между пешеходами, и потом они сражались за то, чтобы попасть в подвальное бомбоубежище.
   Пробиваясь все ниже и ниже в подвал, все глубже и глубже втискиваясь в людскую массу, доктор Стокстилл вспомнил о пациенте, которого он только что видел, он думал о мистере Тризе и мысленно обратился к нему: ты сделал это. Посмотри, что ты сделал, ты убил нас всех.
   Его секретаршу оттерли от него, и доктор остался один среди незнакомых людей; он дышал им в лица и ощущал их дыхание. И все время он слышал вопли, крик женщин и, наверное, маленьких детей. Сюда попали покупательницы из окрестных магазинов, обычные домохозяйки. Закрыты ли двери? – подумал доктор. Началось ли уже? Началось. Он закрыл глаза и стал громко молиться, пытаясь услышать свой голос. Но голос терялся в шуме.
   – Прекратите причитать, – сказала какая-то женщина так близко около его уха, что оно заболело.
   Он открыл глаза; пожилая дама свирепо смотрела на него, как будто не происходило ничего особенного – только он слишком громко молился. Все ее силы были направлены на то, чтобы заставить его замолчать, и он, изумленный, действительно замолчал.
   – Это все, о чем вы думаете? – удивился он, почти восхищаясь прямизной ее мышления и ее сумасшедшей настойчивостью.
   Конечно, сказал он про себя.
   – Ты, чертова дура, – сказал он громко, но она не услышала. – Я что, тебе мешаю? – продолжал он, но она по-прежнему не слышала его, она уже свирепо смотрела на кого-то другого, кто ударил или толкнул ее. – Извините, – сказал он, – извините, но вы – старая глупая корова, вы…
   Он бранился с женщиной вместо того, чтобы молиться, и чувствовал при этом большое облегчение; это было даже лучше молитвы.
   И вдруг, в середине его возмущенной речи, к нему пришла таинственная необъяснимая уверенность: началась война, их бомбят, возможно, они погибнут, но уронил на них бомбы Вашингтон, а вовсе не китайцы и не русские; что-то случилось с автоматикой космической системы обороны, она вышла из строя – и никто ничего не может сделать. Да, война и смерть, но в то же время и ошибка – отсутствует цель. Он не ощущал враждебности к силам наверху. Они не мстили, не действовали обдуманно; они были глухи, холодны, полностью равнодушны. Как будто его же автомобиль переехал его; это могло произойти и не было бы осознанным действием. Не политика – просто авария, неудача, случайность.
   Сейчас он чувствовал себя полностью свободным от ненависти к врагу, потому что не мог вообразить, действительно не верил и даже не понимал самой идеи. Как будто его последний пациент мистер Триз, он же доктор Блутгельд, или как там его, собрал всю ненависть, ничего не оставив кому-нибудь еще. Блутгельд превратил Стокстилла в другую личность, которая не могла ненавидеть даже сейчас. Безумный Блутгельд сделал безумной саму идею Врага.
   – Мы отплатим им, мы отплатим, мы отплатим… – монотонно твердил кто-то рядом с доктором.
   Стокстилл удивленно посмотрел на него: кому тот собирается отплатить? На них падали с неба неодушевленные предметы, как отплатить за них небу? Повернуть вспять естественные силы, как бы пустить фильм задом наперед? Своеобразно, но бессмысленно. Похоже, что человек находился в тисках своего подсознания. Он не был больше живущим, рационально мыслящим существом, он скатился к некоему архетипу.

   Когда началась атака, Джим Фергюссон как раз спустился вниз в отдел ремонта. Взглянув на Хоппи Харрингтона, он увидел выражение его лица в тот момент, когда по ЧМ-радиосети передали сигнал атомной тревоги и сразу же включилась система защиты. Он увидел на тонком, костлявом лице фокомелуса ухмылку, как будто, услышав и осознав сообщение, Хоппи исполнился радости, радости самой жизни. Фок засиял в то же мгновение, сбросил все, что ограничивало его или держало на поверхности земли, все, что замедляло его движения. Глаза его закрылись, губы искривились; он, казалось, высунул язык, поддразнивая Фергюссона.
   Фергюссон сказал ему:
   – Ты грязный маленький уродец.
   Фок засмеялся:
   – Это конец!
   Лицо его уже приняло обычное выражение. Возможно, он даже не слышал, что сказал ему Фергюссон; он, казалось, находился в состоянии самопогружения. Он весь дрожал, и его искусственные ручные экстензоры, торчавшие из коляски, ходили ходуном.
   – Все слушайте меня, – сказал Фергюссон, – мы ниже уровня улицы.
   Он поймал и удержал телемастера Боба Рубинштейна.
   – Ты, слабоумный осел, стой, где стоишь. Я поднимусь наверх и приведу сюда людей. Расчистите для них место, как можно больше…
   Он отпустил телемастера и побежал по лестнице вверх.
   Когда он поднялся на одну-две ступеньки, держась за перила, используя их как опору, что-то произошло с его ногами. Нижняя часть туловища осталась на месте, а сам он завалился назад, упал и покатился, и на него дождем посыпались тонны белой штукатурки. Он ударился головой о бетонный пол и понял, что здание разрушено, исчезло вместе со всеми находившимися в нем людьми. Он тоже ранен, разорван на две половины, и только Хоппи и Боб Рубинштейн, может быть, остались в живых.
   Он попытался заговорить, но не смог.
   Хоппи все еще находился у верстака, когда почувствовал толчок и увидел, как дверной проем наполнился кусками штукатурки и деревянными обломками лестницы, а среди них виднелось что-то мягкое, куски плоти; если это было Фергюссоном, то он был мертв. Здание содрогнулось и ухнуло, как будто одновременно захлопнулись все двери. Мы заперты, подумал Хоппи. Верхний свет погас, и сейчас он не видел ничего. Тьма. Пронзительно закричал Боб Рубинштейн.
   Фок покатил свою коляску назад в черную пустоту подвала, направляя себя экстензорами. Он ощупью находил путь среди штабелей больших картонных коробок с телевизорами; он забирался как можно дальше, медленно и осторожно прокладывая себе путь, прокапывая ход от дверей в глубь подвала. На него ничего не упало. Фергюссон был прав: здесь, ниже уровня улицы, безопаснее. Все, кто оставался наверху, превратились в лохмотья плоти, перемешанные с белым сухим порошком, бывшим некогда зданием, но здесь – другое дело. У нас просто не хватило времени, подумал Хоппи. Они объявили тревогу, и все сразу же началось – и до сих пор продолжается. Он мог чувствовать ветер, который сейчас беспрепятственно гулял по поверхности, – все, что могло встать на его пути, исчезло. Наверх спешить не стоит, решил фок. Радиация. Не будем повторять ошибку япошек, которые сразу же вылезли наружу и заулыбались.
   Интересно, сколько я смогу продержаться здесь, подумал он. Месяц? Без воды, разве что труба лопнет. Без воздуха, разве что его молекулы просочатся через развалины. Все же лучше оставаться тут, чем пытаться пробиться наверх. Я не выйду, повторял он. Я знаю, что делаю. Я не так глуп, как другие.
   Сейчас он не слышал ничего. Никаких толчков, никакого дождя падающих обломков в темноте вокруг него: только дребезжали маленькие предметы, не закрепленные на стеллажах и полках. Молчание… Он не слышал и Боба Рубинштейна… Спички. Он достал из кармана спички, зажег одну и увидел, что коробки с телевизорами упали и отрезали его от остального помещения. Он был один в своем собственном укрытии.
   Парень, сказал он себе с ликованием, ты счастливчик! Это место предназначено как раз для тебя. Я останусь здесь надолго; я могу провести здесь много дней и все равно выживу, я знаю, я избран, чтобы остаться в живых, как Фергюссон был избран, чтобы умереть немедленно. Это воля Господа. Господь знает, что делает. Нет никаких сомнений в том, что Он следит за нами. Проводится большая чистка мира. Надо же освободить место для избранных, например для меня.
   Он погасил спичку, и темнота вернулась, но он не возражал. Скрючившись в середине коляски и ожидая, он думал: это мой шанс, все это не случайно. Когда я выберусь отсюда, начнется другая жизнь. Судьба целенаправленно поработала над этим с самого начала, еще до моего рождения. Сейчас я все понял: я вижу, почему мое существование так отличалось от других. Причина ясна. Интересно, сколько уже прошло времени, подумал он, начиная испытывать нетерпение. Час? Я не могу сидеть и ждать, понял он. То есть, если я должен, я буду ждать, но хотелось бы, чтобы все произошло скорее. Он старался уловить звуки, которые могли бы означать, что наверху работают люди – спасательные армейские команды, но нет – ничего до сих пор не слышно.
   Надеюсь, сказал он себе, это продлится не слишком долго. Так много дел, работы выше головы.
   Когда я выберусь отсюда, мне следует взяться за организацию, думал он, потому что именно это будет нужнее всего: организация и руководство, каждый будет вкалывать. Может быть, я и сейчас могу кое-что обдумать.
   Сидя в темноте, он строил планы. Воображение его разыгралось. Он не тратил времени зря, не ленился только потому, что не мог двигаться. Голова его распухла от оригинальных идей; он с трудом выносил ожидание, представляя себе, как эти идеи заработают, стоит только начать. Большая часть их касалась изменения образа жизни. Исчезнет любая зависимость от большого общества. Маленькие города будут полностью обособлены, как описывает в своих книгах Эйн Рэнд. Конец подчинения, массового сознания и ненужного хлама; никакого фабричного барахла вроде этих штабелей коробок с цветными телевизорами, окружающих его со всех сторон. Сердце Хоппи колотилось от волнения и нетерпения, он еле выдерживал ожидание – ему казалось, что прошли уже миллионы лет. А его все еще не нашли, хотя поиски уже начались. Он знал это, он чувствовал, как они работают, приближаются к нему…
   – Скорее! – громко закричал он, размахивая ручными экстензорами, концы которых ударяли по коробкам с телевизорами, издавая глухой звук. Барабанная дробь неслась из темноты, как будто в подвале собралось множество живых существ, целый выводок людей, а не только один Хоппи Харрингтон.

   Находясь в своем доме на склоне одного из холмов округа Марин, Бонни Келлер услышала, что классическая музыка, лившаяся из стереоприемника в гостиной, прекратилась. Она вышла из спальни, вытирая акварельную краску с рук и гадая, перегорела ли опять та же самая лампа, которую Джордж недавно менял. И тут, поглядев в окно, она увидела на юге, на фоне неба, толстый столб дыма, плотный и коричневый, как обрубок дерева. Пока она изумленно рассматривала его, оконное стекло лопнуло, рассыпалось в пыль, и Бонни упала и заскользила по полу вместе с порошкообразными остатками стекла. И все предметы домашней обстановки, перекувырнувшись, упали и разбились, как будто дом наклонился в сторону.
   Опять разлом Сан-Андреас, подумала Бонни. Опять такое же ужасное землетрясение, как восемьдесят лет назад, и все, что мы построили, – все погибло. Перекатываясь, она ударилась о противоположную стену дома, только сейчас стена была под ней, а пол поднялся; она увидела, как лампы, столы и стулья мчатся вниз, разбиваются и разламываются, – и так странно было вдруг осознать их непрочность. Она не могла понять, как ее вещи, которыми она владела годы, могли так легко распасться. Сейчас одна лишь стена под ней оставалась прочной.
   Мой дом, думала она, исчез. Все, что принадлежало мне, все, что я любила… Как это несправедливо.
   Она лежала, тяжело дыша, голова ее болела. Ощупывая себя, она увидела свои дрожащие руки, белые, покрытые светлым порошком. На запястье засыхали полоски крови из невидимой раны. На голове, подумала она, потерла лоб – и кусочки штукатурки упали с ее волос. Сейчас – хотя она и не понимала этого – пол снова был на месте, и стена стояла прямо, как всегда. Все вернулось в нормальное положение. Но вещи – они все были разломаны и расколоты. Дом, полный мусора, думала она. Недели, месяцы понадобятся, чтобы привести его в порядок… но никогда ничего не будет по-прежнему. Пришел конец нашей жизни, нашему счастью.


скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21

Поделиться ссылкой на выделенное