Дэвид Митчелл.

Сон № 9

(страница 4 из 39)

скачать книгу бесплатно

Мой отец вздыхает в мерцающей темноте.

– Что вы предлагаете?

– Ликвидировать эту проблему, пока она не стала причиной вашей политической смерти.

Мой отец чуть поворачивается к ней.

– Разумеется, вы не имеете в виду насильственные меры?

Акико Като осторожно подбирает слова.

– Я предвидела, что такой день настанет. Все подготовлено. В этом городе несчастные случаи не редкость, а я знаю людей, которые знают людей, которые помогают несчастным случаям происходить скорее раньше, чем позже.

Жду, что ответит мой отец.


Чета Полонски живет в квартире на четвертом этаже старинного дома с двориком и воротами. Они уже несколько месяцев не ели и не высыпа?лись как следует. В полумраке подрагивает слабый огонек камина. За окном с грохотом проходит танковая колонна. Миссис Полонски режет тупым ножом черствый хлеб и наливает в тарелки пустой суп.

– Тебя тревожит этот заключенный, Бурмен?

– Воорман. Да, тревожит.

– Несправедливо заставлять тебя выполнять работу судьи.

– Неважно. В этом городе тюрьма мало чем отличается от сумасшедшего дома.

Ложкой он вылавливает из супа хвостик морковки.

– Тогда в чем же дело?

– Раб он или хозяин своего воображения? Он поклялся, что к пяти вечера Бельгия исчезнет с лица земли.

– Бельгия – это другой заключенный?

Полонски жует.

– Бельгия.

– Новый сорт сыра?

– Бельгия. Страна. Между Францией и Голландией. Бельгия.

Миссис Полонски недоверчиво качает головой.

Ее муж улыбается, чтобы скрыть раздражение.

– Бель-ги-я.

– Ты шутишь, дорогой?

– Ты же знаешь, я никогда не шучу, когда говорю о своих пациентах.

– «Бельгия». Может, какое-нибудь графство или деревня в Люксембурге?

– Принеси атлас!

Доктор открывает карту Европы и каменеет лицом. Между Францией и Голландией находится нечто под названием Валлонская лагуна. Как громом пораженный, Полонски вглядывается в карту.

– Не может быть. Не может быть. Не может быть.


– Я отказываюсь верить, – настаивает мой отец, – что мой сын способен на убийство. Возможно, разговаривая с вами, он потерял самообладание, и вы по-своему перетолковали его слова. Все это – ваше воображение.

– Я адвокат, – отвечает Акико Като, – мне платят не за воображение.

– Если бы я мог встретиться со своим сыном и объяснить ему…

– Сколько раз вам повторять, министр? Он убьет вас.

– Так я должен санкционировать его смерть?

– Вы любите свою настоящую семью?

– Что за вопрос?

– Тогда вам должны быть очевидны шаги, которые нужно предпринять для ее защиты.

Мой отец качает головой.

– Это форменное безумие! – Он проводит рукой по волосам. – Могу я спросить вас прямо?

– Вы хозяин, – отвечает Акико Като хозяйским тоном.

– Является ли наш договор о сохранении секретности серьезной статьей в ваших доходах?

Чувство оскорбленного достоинства придает голосу Акико Като стальную твердость:

– Я возмущена подобным предположением.

– Вы должны признать…

– Я так возмущена подобным предположением, что удваиваю цену молчания.

Мой отец почти кричит:

– Не забывайте, кто я, госпожа Като!

– Я помню, кто вы, министр.

Вы человек, который может потерять свою власть.

Время пришло. Я поднимаюсь во весь рост в двух рядах от своего отца и этой гадюки, которая им манипулирует.

– Извините.

Они оборачиваются – виновато, удивленно, встревоженно.

– В чем дело? – шипит Акико Като.

Я перевожу взгляд с нее на своего отца и обратно. Никто из них меня не узнаёт.

– Какого черта?

Я сглатываю.

– Это просто. Я знаю, как зовут вас, и когда-то давно вы знали, как зовут меня: Эйдзи Миякэ. Да, тот самый Эйдзи Миякэ. Правда. Прошло много лет…


За окном камеры Воормана клыками свешиваются сосульки. Веки Воормана очень, очень медленно поднимаются. В небе гудят бомбардировщики.

– Доброе утро, доктор. Фигурирует ли Бельгия в ваших сегодняшних заметках?

Надзиратель с электрическим стрекалом в руке захлопывает дверь. Полонски притворяется, что не слышит. Под глазами у него темные круги.

– Плохо спали, доктор?

Полонски с отработанным спокойствием открывает сумку.

– Грешные мысли! – Воорман облизывает губы. – Ведь ваше медицинское заключение, доктор, таково, что я не сумасшедший, не симулянт, а дьявол? Что, будете изгонять дьявола?

– Вы полагаете, поможет?

Воорман пожимает плечами.

– Демоны – это всего лишь люди с демоническим воображением.

Доктор садится. Скрипит стул.

– Предположим, вы действительно обладаете… властью…

Воорман улыбается:

– Говорите, доктор, говорите.

– Почему же тогда Бог в этой тюрьме, в смирительной рубашке?

Воорман сыто зевает.

– А вы бы что делали, если бы были Богом? Проводили бы свои дни, играя в гольф на Гавайях? Думаю, что нет. Гольф – это так скучно, если знаешь, что наверняка попадешь во все лунки. Существование тянется так… несущественно.

Полонски уже не делает заметок.

– Так как же вы проводите время?

– Я ищу развлечение в вас. Возьмите, например, эту войну. Дешевый фарс.

– Я не религиозен, м-р Воорман…

– Поэтому я вас и выбрал.

– …но что же это за Бог, которому война кажется развлечением?

– Бог, которому скучно. Да. Людям дано достаточно воображения, так что придумайте что-нибудь новенькое, чтобы меня развлечь.

– А вы будете наблюдать из своей роскошной камеры?

С улицы доносится треск орудийных залпов.

– Роскошь, нищета – какая разница, если ты бессмертен? Мне вообще нравятся тюрьмы. Для меня они как шахты, где добывают иронию. К тому же заключенные более забавны, чем сытые прихожане. Вы тоже меня развлекаете, добрый доктор. Вам велели признать меня либо мошенником, либо сумасшедшим, а вы в конце концов признали мое божественное могущество.

– Это не доказано.

– Верно, доктор Крепкий Орешек, верно. Но не бойтесь, у меня хорошие новости. Мы с вами поменяемся местами. Вы будете жонглировать временем, силой земного притяжения, движением волн и частиц. Вы сможете просеивать сквозь сито мусор человеческих стремлений, отыскивая крупинки незаурядности. Вы будете смотреть, как во имя ваше подстреливают воробьев и грабят континенты. Вот. А я приложу все усилия, чтобы заставить вашу жену улыбаться, и еще я хочу отведать бренди начальника тюрьмы.

– Вы больной человек, м-р Воорман. Этот трюк с Бельгией ставит меня в тупик, но…

Доктор Полонски застывает на месте.

Воорман насвистывает национальный французский гимн.

Смена кадра.

– Время вышло, – говорит доктор. – Мне пора.

– Что… – У заключенного перехватывает горло.

Доктор разминает вновь обретенные мускулы.

– Что вы со мной сделали? – пронзительно кричит заключенный.

– Если вы не умеете разговаривать как разумный взрослый человек, я закончу нашу беседу.

– Верните меня обратно, чудовище!

– Скоро научитесь. – Доктор защелкивает свою сумку. – Следите за Балканами. Горячая точка.

Заключенный вопит:

– Охрана! Охрана!

Дверь со скрипом отворяется, и доктор сокрушенно качает головой. К бьющемуся в истерике узнику приближаются надзиратели с жужжащими электрическими стрекалами.

– Арестуйте этого самозванца! Я настоящий доктор Полонски! Это посланник ада, вчера он заставил Бельгию исчезнуть с лица земли!

Заключенный визжит и корчится – охранники пропускают через его тело пять тысяч вольт.

– Прекратите этот кошмар! Он хочет трахнуть мою жену!

Он стучит закованными в кандалы ногами. Тук. Тук. Тук.

* * *

Лучше бы я не трогал свои угри – лицо напоминает жертву нападения летучего краба. Снаружи стучат и дергают ручку. Я зачесываю назад смазанные гелем волосы и открываю дверь. Это Лао-Цзы.

– Вы не торо?питесь, Капитан.

Я извиняюсь и решаю, что час штурмовать «Пан-оптикон» почти настал. Вот только выкурю последнюю. Я смотрю, как рабочие устанавливают гигантский телеэкран на стену соседнего с «Пан-оптиконом» здания. Официантка с прекрасной шеей закончила смену – на часах без шести минут три – и сняла униформу. Теперь на ней пурпурный свитер и белые джинсы. Смотрится она просто круто. Вдова на прощание выговаривает ей у автомата с сигаретами, но тут Ослица взывает о помощи – Вдова бросает мою официантку, оборвав себя на полуслове, и отправляется принимать заказы у внезапно нахлынувшей толпы посетителей. Девушка с прекрасной шеей беспокойно поглядывает на часы, чувствует, что ее мобильный завибрировал, и отвечает на звонок, повернувшись в мою сторону и прикрыв рот ладонью, чтобы никто не слышал. Ее лицо светлеет, и я чувствую укол ревности. Еще не осознав этого, я выбираю сигареты в автомате рядом с ней. Подслушивать нехорошо, но кто обвинит меня, если я просто случайно услышу, что она говорит?

– Да, да. Позовите Нао, пожалуйста.

Наоки – парень или Наоко – девушка?

– Я немного опоздаю, так что начинайте без меня.

Начинайте что?

– Фантастический дождь, да? – Она делает движения свободной рукой, как будто играет на пианино. – Да, я помню, как добраться.

Куда?

– Комната сто шестьдесят два. Я знаю, что осталось две недели.

До чего? Тут она смотрит на меня и видит, что я смотрю на нее. Вспоминаю, что должен выбирать сигареты, и начинаю изучать ассортимент. На рекламной картинке женщина, напоминающая юриста, курит «Салем».

– У тебя разыгралось воображение. Увидимся через двадцать минут. Пока.

Она кладет телефон в карман и покашливает, прочищая горло.

– Вы все успели услышать, или повторить то, что вы пропустили?

О ужас – она обращается ко мне. Я вспыхиваю так жарко, что почти дымлюсь. Смотрю на нее снизу – потому что стою, согнувшись, чтобы забрать из автомата свой «Салем». Девушка не так уж и рассердилась, но напором может поспорить с буровой установкой. Подбираю слова, чтобы растопить лед ее презрения и сохранить лицо.

– Э-э… – Это все, что мне приходит в голову.

Ее взгляд безжалостен.

– Э-э? – повторяет она.

Я с трудом сглатываю и трогаю рукой шершавые листья растения в кадке.

– Я все думал, – говорю я, запинаясь. – Являются ли эти растения, э-э, искусственными. Являются. По-моему.

Ее взгляд подобен смертоносному лучу.

– Некоторые – настоящие. Некоторые – подделка. Некоторые – просто дерьмо.

Вдова возвращается, чтобы закончить прерванную речь. Я, как таракан, отползаю к своему кофе. Хочется выбежать на улицу и попасть под самосвал, а еще выкурить сигарету, чтобы успокоиться, прежде чем идти узнавать у адвоката своего отца имя и адрес его клиента. Похлопывая себя по заднице, возвращается Лао-Цзы.

– Ешь больше, сри больше, мечтай меньше, живи дольше. Эй, Капитан, не найдется сигаретки?

Зажигаю одной спичкой две штуки. Девушка с прекрасной шеей наконец выбралась из кафе «Юпитер». Грациозной походкой она переходит на другую сторону залитой лужами авеню Омэкайдо. Надо быть честным. Солжешь один раз, и доверия к тебе уже не будет. Забудь о ней. Не твоего поля ягода. Она – музыкантша, учится в Токийском университете. У нее есть друг – дирижер по имени Наоки. Я – безработный и окончил среднюю школу только потому, что учителя прониклись сочувствием к моему бедственному положению. Она из хорошей семьи, спит в комнате с настоящими картинами, писанными маслом, и энциклопедиями на компакт-дисках. Ее отец, кинорежиссер, позволяет Наоки ночевать у них в доме, принимая в расчет его деньги, талант и безукоризненные зубы. У меня нет семьи, сплю я в капсуле размером с упаковочный ящик в Кита-Сэндзю[19]19
  Район в Токио, далеко от центра.


[Закрыть]
вместе со своей гитарой, зубы у меня не шатаются, но и ровными их не назовешь.

– Прелестное создание, – вздыхает Лао-Цзы. – Мне бы ваши годы, Капитан…


Я чудом избежал смерти под колесами «Скорой помощи», несущейся по улице Кита, – другой бы тут же вышел из игры и отправился прямиком на вокзал Синдзюку. Сам себе удивляюсь. Немногочисленные светофоры, что есть на Якусиме, стоят там просто для красоты, здесь же светофоры – жизнь и смерть. Когда я вчера вышел из автобуса, то заметил, что воздух в Токио пахнет, как изнанка карманов. Сегодня уже не замечаю. Наверное, я тоже стал пахнуть, как изнанка кармана. Поднимаюсь по ступеням «Пан-оптикона». За последние семь лет я так часто представлял себе этот момент, что сейчас не могу поверить в то, что он настал. Но он настал. Вращающаяся дверь медленно вращается. От охлажденного воздуха волоски у меня на руках встают дыбом – зимой при такой температуре включают отопление. Мраморный пол цвета выбеленной кости. Пальмы в бронзовых кадках. По отполированному полу идет на костылях одноногий мужчина. Скрип резины, клацанье металла. Мои кроссовки вдруг издают глупый крякающий звук. Девять человек, пришедшие на собеседование, ожидают в одинаковых кожаных креслах. Все они моего возраста и выглядят как клоны одного существа. Клоны трутня. «Что за глупое кряканье?» – дружно думают они. Подхожу к лифтам и начинаю разглядывать указатели в поисках таблички «Осуги и Босуги. Юридическая фирма». Сосредоточься на награде. Возможно, уже сегодня к вечеру будешь звонить в дверь своего отца.

– Куда это ты, малыш?

Оборачиваюсь.

Из-за стойки на меня сердито смотрит охранник. Восемнадцать глаз, принадлежащих клонированным трутням, устремляются в мою сторону.

– Тебя не научили читать? – Он стучит костяшками пальцев по табличке с надписью «ПОСЕТИТЕЛИ ОБЯЗАНЫ СООБЩИТЬ О СЕБЕ У СТОЙКИ ОХРАНЫ».

Сконфуженно кивнув, возвращаюсь назад. Он скрещивает руки на груди.

– Ну?

– У меня дело в «Осуги и Босуги», юридической фирме.

На его фуражке вышито: «ПАН-ОПТИКОН. СЛУЖБА ОХРАНЫ».

– Высоко летаешь. А с кем именно у тебя назначена встреча?

– Назначена встреча?

– Назначена встреча. Есть такое слово.

Восемнадцать клонированных ноздрей чувствуют, как в воздухе потянуло унижением.

– Я надеялся, э-э, переговорить с госпожой Акико Като.

– И госпожа Като в курсе, какая честь ее ожидает?

– Не совсем, потому что…

– Значит, встреча тебе не назначена.

– Послушайте…

– Нет, это ты послушай. Здесь тебе не супермаркет. Это частное здание, где ведутся дела щекотливого свойства. Ты не можешь вот так запросто влететь сюда. В эти лифты не заходит никто, кроме сотрудников компаний, расположенных в здании, или тех, кому назначена встреча, или тех, у кого есть другая веская причина здесь находиться. Понятно?

Восемнадцать ушей вслушиваются в мой дикий акцент.

– Тогда могу ли я назначить встречу через вас?

Ошибка. Охранник распаляется еще больше, к тому же один из клонов своим хихиканьем подливает масла в огонь.

– Ты не расслышал. Я – охранник. Я не администратор. Мне платят за то, чтобы я держал пустозвонов, торговцев и прочий сброд подальше отсюда. То есть не пускал бы внутрь.

Экстренные меры по борьбе со стихией.

– Я не хотел обидеть вас, я просто…

Слишком поздно для борьбы со стихией.

– Слушай, малыш, – охранник, сняв очки, протирает стекла, – по акценту видно, что ты не отсюда, так слушай, я объясню тебе, как мы работаем здесь, в Токио. Ты уберешься, пока я окончательно не разозлился. Назначишь встречу со своей госпожой Като. Придешь в назначенный день, за пять минут до назначенного времени. Подойдешь ко мне и назовешь свое имя. Я получу подтверждение того, что тебя ожидают, у администратора «Осуги и Босуги». Тогда, и только тогда, я разрешу тебе войти в один из этих лифтов. Ты понял?

Я делаю глубокий вдох.

Охранник с шумом раскрывает газету.


Вместе с испариной после дождя на Токио снова проступает копоть. Набравший силу зной выпаривает лужи. Уличный музыкант поет так фальшиво, что прохожие просто обязаны отнять у него мелочь и разбить его гитару о его же голову. Я иду к станции метро Синдзюку. Толпы людей сбиваются с шага, оглушенные зноем. Отцовская дверь затерялась в неизвестном квадрате моего токийского путеводителя. Меня сводит с ума крошечный кусочек серы, который застрял у меня в ухе так глубоко, что я не могу его выковырять. Ненавижу этот город. Я прохожу мимо зала для кэндо[20]20
  Национальный вид фехтования на бамбуковых мечах.


[Закрыть]
 – из-за оконной сетки вырывается зубодробительный лязг рассекающих кости бамбуковых мечей. На тротуаре стоит пара ботинок – как будто их обладатель неожиданно превратился в пар и его сдуло ветром. Меня терзают разочарование и усталое чувство вины. Я нарушил своего рода неписаный договор. С кем? Автобусы и грузовики закупоривают транспортные артерии, пешеходы просачиваются сквозь щели. Когда-то я увлекался динозаврами – согласно одной теории, они вымерли оттого, что захлебнулись в собственном навозе. Когда в Токио пытаешься добраться из пункта «А» в пункт «Б», эта теория уже не кажется нелепой. Ненавижу рекламные плакаты на стенах, капсулы, тоннели, водопроводную воду, подводные лодки, воздух, надписи «ПОСТОРОННИМ ВХОД ВОСПРЕЩЕН» на каждом углу и «ТОЛЬКО ДЛЯ ЧЛЕНОВ КЛУБА» над каждой дверью. Хочу превратиться в ядерную боеголовку и стереть этот погрязший в навозе город с лица земли.

2. Бюро находок

Непростое это дело – отпилить голову богу грома[21]21
  Имеется в виду одно из древних синтоистских божеств, ками.


[Закрыть]
ржавой ножовкой, если тебе одиннадцать лет. Ножовка постоянно застревает. Меняю положение и чуть не скатываюсь с его плеч. Если упасть с такой высоты на спину, сломаешь позвоночник. Снаружи в багряных сумерках распевает черный дрозд. Я обхватываю мускулистый торс бога ногами, так же, как когда дядя Асфальт катает меня на закорках, и медленно вожу лезвием по его горлу. Еще, еще, еще. Дерево прочно, как камень, но постепенно зазубрина превращается в длинную щель, а щель – в глубокую прорезь. Глаза заливает пот. Чем быстрее, тем лучше. Сделать это нужно, но попадаться вовсе не обязательно. За такое сажают в тюрьму, это точно. Лезвие соскальзывает – прямо по большому пальцу. Вытираю глаза футболкой и жду. Вот и боль, нарастает толчок за толчком. Лоскуток кожи розовеет, краснеет; выступает кровь. Слизываю ее – во рту остается привкус десятииеновой монеты. Справедливая цена. Как будто я расплачиваюсь с богом грома за то, что он сделал с Андзю. Продолжаю пилить. Мне не видно его лица, но, когда я перерезаю ему горло, нас обоих сотрясает дрожь.

* * *

Субботе, второму сентября, уже исполнился час от роду. С моей засады в кафе «Юпитер» прошла неделя. Движение по главной магистрали Кита-Сэндзю схлынуло. В расселине между жилыми домами напротив висит токийская луна. Цинковая, индустриально-футуристическая, со следами колес. В моей капсуле душно, как внутри боксерской перчатки. Вентилятор размешивает зной. Я не собираюсь общаться с ней. Ни за что. Что она о себе возомнила, после стольких лет? Через дорогу – пункт фотопроявки с двумя циферблатами «Фудзифильм»: левый показывает реальное время, а правый – время, когда будут готовы фотографии, – на сорок пять минут вперед. Моя куцая занавесочка в пол-окна – просто отстой. Гнутся радиомачты, гудят провода. Интересно, бессонница у меня из-за этого здания? Синдром высотной качки, как говорит дядя Банк. Подо мной «Падающая звезда» спряталась за ставнями и ждет, когда кончится ночь. За прошлую неделю я выучил ее распорядок: без десяти двенадцать Бунтаро затаскивает внутрь складной рекламный щит и выносит мусор; без пяти двенадцать выключается телевизор, и он моет свою чашку с тарелкой; тут же может примчаться клиент – вернуть кассету; ровно в полночь Бунтаро открывает кассу и подсчитывает выручку. Через три минуты ставни опускаются, он пинками выводит свой мотороллер из спячки, и только его и видели. Таракан пытается выбраться из клеевой ловушки. От новой работы у меня болят мышцы. Кошачью миску, наверное, надо выбросить. Я уже все знаю, и нечего ее держать. И лишнее молоко, и две банки высококачественного кошачьего корма. Если добавить его в суп или еще куда-нибудь, будет съедобно? Интересно, Кошка умерла сразу или долго лежала на обочине, думая о смерти? Может, какой-нибудь прохожий огрел ее лопатой по голове, чтобы не мучилась? Кошки кажутся слишком внепространственными созданиями, чтобы попадать под машины, но это случается сплошь и рядом. Сплошь и рядом. Думать, что я смогу держать ее у себя, было бредом с самого начала. Моя бабушка терпеть не может кошек. Жители Якусимы держат цепных собак для охраны. Кошки же гуляют сами по себе. Я ничего не знаю о кошачьих туалетах, не знаю, когда нужно пускать кошек в дом, когда выпускать на улицу, какие им нужны прививки. И вот что с ней случилось, стоило ей раз переночевать у меня: проклятие Миякэ вступило в силу. Андзю лазила по деревьям, как кошка. Как молодая пума.

* * *

– Ты лезешь очень, очень медленно!

Я кричу в ответ сквозь ранний туман и шелестящую над головой листву:

– Я зацепился!

– Ты просто боишься!

– Вовсе нет!

Когда Андзю знает, что права, она смеется заливистым, как звуки цитры, смехом. Лесное дно далеко внизу. Я боюсь треска прогнивших насквозь веток. Андзю ничего не боится, потому что я беру ее долю страха на себя. Она бегло читает дорогу вверх к макушкам деревьев. Пальцами рук цепляется за шершавую кору, пальцами ног – за гладкую. На прошлой неделе нам исполнилось только одиннадцать лет, но Андзю уже может лазить по канату в спортзале быстрее любого мальчишки из нашего класса, а еще – если захочет – умножать дроби, читать тексты из программы второго класса и слово в слово пересказывать почти все приключения Зэкса Омеги. Пшеничка говорит, это потому, что, когда мы были в материнской утробе, она заграбастала себе большую часть мозговых клеток. Наконец мне удается отцепить футболку, и я лезу за своей сестрой – со скоростью трехпалого ленивца, страдающего от головокружения. Проходит несколько минут, прежде чем я настигаю ее на самой верхней ветке. Меднокожую, гибкую, как ивовый прут, покрытую клочьями мха, исцарапанную, в грубых саржевых брюках, с растрепанным конским хвостом на затылке. О кроны деревьев разбиваются волны весеннего морского ветра.

– Добро пожаловать на мое дерево, – говорит она.

– Неплохо, – признаю я, но это больше, чем «неплохо».



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39

Поделиться ссылкой на выделенное