Деннис Лихэйн.

Глоток перед битвой

(страница 2 из 22)

скачать книгу бесплатно

Энджи две недели со мной не разговаривала. Две недели – это большой срок.

Сейчас она смотрела в окно, а я – на нее. Смотрел и недоумевал – опять же далеко не в первый раз, – почему такая женщина, как Энджи, женщина, которая никому не позволяет вытирать о себя ноги, женщина, которая двумя пулями уладила тяжкую тяжбу с неким Бобби Ройсом, отвергшим наши учтивые просьбы вернуть залог поручителю, – так вот, почему такая женщина разрешает мужу подобным образом с собой обращаться? Бобби Ройс уже не встал с земли, и я часто прикидывал, когда придет черед Фила. Пока не пришел.

А ответ на вопрос «почему?» звучит в мягком, усталом голосе, появляющемся у Энджи, как только речь заходит о нем. Она любит его, вот и все, ясней некуда. Надо полагать, что-то в его душе еще не до конца погасло и порою еще проявляется, когда они остаются наедине, должно быть, еще посверкивают в нем искры какой-то доброты – а уж для нее они сияют ярче чаши святого Грааля. Мне они не видны, и уже никогда не будут видны, но, вероятно, они есть. Иначе объяснить то, что происходит, ни мне, ни всем, кто знает Энджи, не под силу.

Она открыла окно и щелчком выбросила сигарету. Девчонка из низов общества – тут уж ничего не попишешь. Я ждал, что раздастся вскрик ученицы воскресной школы или, втащив свою тушу по лестнице, появится в дверях монашка с праведным гневом в очах и дымящимся окурком в руках. Не последовало ни того ни другого. Энджи отвернулась от окна, и летняя прохлада заполнила комнату смешанным ароматом выхлопных газов, свободы и сирени, росшей на школьном дворе.

– Ну что, – спросила Энджи, откинувшись на стуле, – мы снова востребованы?

– Да, мы снова востребованы.

– Славно, – сказала она. – Между прочим, костюмчик очень даже ничего.

– Правда, вызывает желание задушить меня в объятиях, не сходя с места?

Она медленно качнула головой:

– Да нет чего-то…

– Вероятно, тебя останавливает, что ты не знаешь, где я был?

Она снова покачала головой:

– Меня останавливает то, что я точно знаю, где ты был. Я бы даже сказала – именно это и обуздывает мой порыв.

– Гадина, – сказал я.

– Гад, – ответила она и показала мне язык. – Какого рода дело?

Я вытащил из внутреннего кармана сведения о Дженне Анджелайн и шмякнул их на стол.

– Дело самое обычное. Разыскать и позвонить.

Она бегло просмотрела листки:

– Отчего такой переполох от исчезновения уборщицы средних лет?

– Есть подозрения, что вместе с ней исчезли кое-какие документы. Документы Законодательного собрания.

– Чьи именно?

Я пожал плечами:

– Ты что, не знаешь этих политиков? У них все – тайна за семью печатями, как в Лос-Аламосе, все скрывается до тех пор, пока не грянет грандиозный скандал.

– С чего они решили, что документы взяла именно она?

– Погляди на фотографию.

– Ах, ну да, – кивнула Энджи. – Она же негритянка.

– Для очень многих это наилучшее доказательство.

– Даже для либерала, заседающего в сенате с незапамятных времен?

– Это в сенате он либерал, а в свободное время – расист почище иного плантатора.

Потом я рассказал ей о своей встрече с Малкерном и его шавкой Полсоном и о прочих впечатлениях, полученных в отеле «Ритц».

– А как ведет себя в обществе таких зубров наш депутат Джеймс Вернан?

– Помнишь, был такой мультик – там действуют маленькая собачка и здоровенная псина: маленькая бежит пыхтя, суетится, подпрыгивает и все время спрашивает большую: «А куда мы идем, Батч? А куда мы идем, Батч?»

– Помню.

– Вот так и Джим.

Энджи стала грызть кончик карандаша, потом постучала им о передние зубы:

– Ну, формальный отчет от тебя я получила.

А что произошло на самом деле?

– Это предстоит выяснить.

– Ты доверяешь им?

– Ни в малейшей степени.

– Стало быть, за этим кроется нечто большее?

Я пожал плечами:

– Мы имеем дело с избранными должностными лицами. Скорее наркоту начнут отпускать бесплатно, чем наши законодатели скажут всю правду.

– Как всегда, вы проводите головокружительные аналогии, детектив Кензи. Сразу виден продукт вдумчивой селекции. – Она смотрела на меня, улыбаясь все шире и постукивая карандашом по левому верхнему резцу с крошечной щербинкой. – Рассказывай дальше.

Я ослабил узел галстука, чтобы можно было снять его, не развязывая.

– Ты меня достала.

– Сыщик чертов, – сказала она.

3

Дженна Анджелайн, как и я, родилась и выросла в Дорчестере. Человек, случайно оказавшийся в нашем городе, мог бы подумать, что это обстоятельство послужит прекрасным сближающим фактором, что общность происхождения установит между нами связь, пусть минимальную: два человека двинулись каждый своим путем, но отправной пункт у них был один и тот же. Но ошибется случайно оказавшийся в нашем городе человек. Ибо Дорчестер Дженны Анджелайн так же похож на мой Дорчестер, как желе – на железо.

Тот город, где вырос я, был традиционным рабочим городом, кварталы которого чаще всего совпадали с приходами католических церквей. Жили там мастера, прорабы, бригадиры, десятники, инспекторы, наблюдавшие за поведением условно осужденных преступников, пожарные. Пожарным был и мой отец. Жены, кое-кто из которых даже окончил университет, как правило, на службу не ходили или работали неполный день. Все мы были ирландцами и поляками или чем-то в этом роде, и, разумеется, белыми. Когда в 1974 году началась федеральная десегрегация школ, большая часть мужчин стала работать сверхурочно, а женщины – на всю катушку, но детей своих они отправили в частные католические школы.

Этот Дорчестер сильно изменился, что уж говорить. Развод, о котором и не слыхивали наши родители, стал явлением заурядным, а о своих соседях я знаю гораздо меньше, чем прежде. Однако рабочие места мы по-прежнему получаем, только если состоим в профсоюзе, обычно знаем своего депутата в Законодательном собрании штата и прибегаем к его помощи, если хотим устроиться на государственную службу. Иными словами, мы все еще связаны друг с другом.

Дорчестер Дженны Анджелайн беден. Его кварталы чаще всего вырастали вокруг общественных парков или всяких центров досуга. Мужчины работают в порту или в больницах, иногда – на почте, есть и несколько пожарных. Женщины – санитарки, кассирши, продавщицы, уборщицы. Есть среди жителей этого Дорчестера и медицинские сестры, и полицейские, и чиновники, но, как правило, если человек достигает подобной вершины, то он покидает Дорчестер и перебирается в Дэдхэм, Фрамингхэм или Броктон.

В моем Дорчестере люди живут потому, что приросли к этому месту, живут в силу привычки, живут, потому что сумели создать удобное, хоть и бедное, существование, в котором можно не бояться перемен. Тихая пристань.

В Дорчестере Дженны Анджелайн люди живут потому, что больше им деться некуда.

Нигде так трудно не объяснить разницу между Дорчестером белым и Дорчестером черным, как в моем квартале, ибо мы живем на пограничной полосе. Стоит лишь пройти по Эдвард-Эверетт-сквер на север, на восток или на запад, как окажешься в Дорчестере черном. И потому здешние с трудом воспринимают что-либо, кроме черного и белого. Парень, которого я знаю с детства, сформулировал все это с предельной ясностью. «Знаешь, Патрик, – сказал он, – хватит с меня этой бредятины. Я отсюда родом, я вырос в бедности, никогда ни от кого ничего не получал. Отец нас бросил, когда я был еще совсем сопляком, в точности как в большинстве негритянских семей здесь в Бэри. Но меня никто никогда не умолял учиться грамоте, или устроиться на работу, или добиться чего-то в жизни. Никто никогда ничем мне не помог – ни делом, ни толковым советом. Однако же я не взял «узи», не пошел в банду, а стал крутить баранку автобуса. Так что не надо. Черномазым нет оправдания».

А Роксбэри, граничащий с черным Дорчестером, квартал Дорчестера белого, стали называть просто «Бэри»[1]1
  Игра слов: «bury» – «хоронить», «класть в могилу» (англ.). (Здесь и далее – прим. перев.)


[Закрыть]
потому, что за уик-энд там порой отправляют на тот свет человек до восьми юных афроамериканцев. Надо сказать, что черный Дорчестер старается не отставать, так что пора бы уж и официально переименовать квартал.

Мой приятель сказал пусть не всю, но правду, и это пугает меня. Когда я проезжаю по своему кварталу, передо мной предстает бедность, но не нищета.

Сейчас, оказавшись в квартале Дженны, я видел нищету вопиющую – скопище огромных уродливых зданий с заколоченными витринами.

Одна витрина была выбита, и на стенах виднелись извилистые звездообразные следы от пуль. Внутри все было сожжено и разворочено, а вывеска из стекловолокна, некогда сообщавшая по-вьетнамски, что здесь торгуют деликатесами, расколота. Судя по всему, торговля деликатесами ныне не процветала, зато крэк по-прежнему расходился бойко.

Я свернул с Блю-Хилл-авеню и двинулся в гору, по улице, которую в последний раз мостили при президенте Кеннеди. За вершиной горы, за разросшимися кустами садилось кроваво-красное солнце. Несколько чернокожих подростков переходили улицу – переходили неторопливо, молча, поглядывая на мою машину. Один, державший в руке палку от метлы, обернулся ко мне и вдруг резко, с размаху треснул ею по мостовой. Другой, гнавший перед собой теннисный мячик, засмеялся и предостерегающе наставил указательный палец в мое лобовое стекло. Они перешли наконец и скрылись в проеме между двумя трехэтажными домами. Я продолжал ползти в гору, с какой-то первобытной радостью ощущая надежную тяжесть плечевой кобуры с пистолетом.

А мой пистолет, как выразилась бы Энджи, – это вам не баран накашлял. Это автоматический «магнум» 44-го калибра, «автомаг», как ласково величают его в журналах типа «Солдат удачи», и выбрал его я вовсе не потому, что подсознательно хотел бы компенсировать свою анатомическую ущербность, и не потому, что завидовал Клинту Иствуду, и не потому, что мечтал утереть нос всем мальцам с нашей улицы. Нет, причина была иная и очень простая: я неважно стреляю. И стало быть, должен быть уверен, что если придется пустить его в ход, то я попаду в цель, причем так попаду, что эта самая цель свалится и останется лежать. Есть такие люди, которых подранишь из 32-го, а они только обозлятся. А вот если в то же место засадить из «автомага», они попросят позвать священника.

Я стрелял из него дважды. В первый раз – когда полоумный и весьма крупногабаритный социопат захотел проверить, кто из нас круче. Выскочив из машины метрах в двух от меня, он очень стремительно пошел на сближение, и тогда я выстрелил и попал прямо в моторный блок. Он поглядел на свою «кордобу» так, словно я прикончил его собаку, и чуть не зарыдал – из-под искореженного капота повалил дым, и это помогло ему убедиться, что есть на свете кое-что покруче его, и меня, и нас обоих вместе взятых.

Вторым был Бобби Ройс. Он держал Энджи за горло, когда моя пуля вырвала приличный кусок мяса у него из ноги. Не поверите, но Бобби Ройс после этого сумел подняться. Не только подняться, но и направить в мою сторону ствол. Он целился в меня даже после того, как две пули, выпущенные Энджи, подкинули его вверх и отшвырнули к пожарному гидранту и свет померк в его глазах. Бобби Ройс так и застыл, держа меня на мушке, и надо сказать, что при жизни в глазах у него было огня и блеска не больше, чем у мертвого.

Я вылез из машины у того дома, где проживала Дженна. По крайней мере, это был последний известный нам адрес. На мне был жемчужно-серый полотняный пиджак свободного покроя и к тому же на размер больше, так что «магнум» из-под мышки не выпирал. Подростки, сидевшие на капотах машин возле дома Дженны, явно собирались подурачиться.

Их было человек девять. Половина расположились на крыше облезлого синего «шевроле-малибу» с ярко-желтым блокиратором на переднем колесе – владелец явно не желал платить штрафы. Остальные пристроились рядом – на темно-зеленой «гранаде». Двое подростков спрыгнули наземь и быстро зашагали вверх по улице, опустив головы и потирая ладонями лбы.

Я подошел вплотную и спросил:

– Дженна здесь?

Тот, кого другие называли Джером, – тощий и жилистый, в мешковатой красной безрукавке и белых шортах – рассмеялся.

– «Дженна здесь?» – передразнил он пронзительным тоненьким голоском. – Можно подумать, закадычный друг явился. – Остальные тоже засмеялись. – Нет, папаша, нету Дженны, уехала на денек. Я ее обслуживаю, так что можете оставить ей сообщение через меня.

При слове «обслуживаю» вся компания загоготала.

Шутка мне тоже понравилась, однако я был твердо намерен сохранять невозмутимость.

– Типа того «пусть мой агент позвонит ее агенту», да?

Джером взглянул на меня с невозмутимым видом:

– Да, папаша, типа того. Все будет передано.

Они загоготали еще громче. Гораздо громче.

Ну вот, Патрик Кензи, ты и соприкоснулся с подрастающим поколением. Я прошел между машинами, что было не так-то просто, поскольку никто и не подумал подвинуться. Однако мне это удалось.

– Душевно вам признателен, Джером.

– О чем ты, папаша?! Кушай на здоровье! Всегда ко мне обращайся!

– Как увижу Дженну, помяну тебя добрым словом, – продолжал я, поднимаясь на крыльцо трехэтажного дома.

– Проваливай, белая сволочь, – буркнул Джером, когда я открыл дверь в холл.

Дженна жила на третьем. Я взбирался по лестнице, вдыхая знакомые запахи, – во всех таких домах пахнет одинаково: нагретыми солнцем опилками, старой краской, кошачьей мочой, деревом и линолеумом, десятилетиями впитывавшими талый снег и грязь из-под мокрых подошв, пролитым пивом и содовой, пеплом тысяч окурков. Я благоразумно не держался за перила, которые по виду в любой момент могли сорваться с ржавых стоек.

Свернув в верхний вестибюль, я остановился перед дверью Дженны – или, вернее, тем, что от этой двери осталось. Кто-то пробил филенку дубиной – она валялась тут же, в груде щепок. Кинув быстрый взгляд в коридор, я обнаружил узкую полоску темно-зеленого линолеума, заваленного обломками стульев и шкафа, разодранной одеждой, пухом, выпущенным из вспоротых подушек, обломками транзисторного приемника.

Я достал пистолет, осторожно сделал маленький шажок внутрь и двинулся по квартире, вскидывая к каждому дверному проему одновременно глаза и ствол. Стояла тишина, какая бывает, когда ничего живого в доме нет, однако мне уже приходилось убеждаться, насколько эта тишина обманчива, и потому я собирался удостовериться своими глазами.

И через десять минут скрупулезного и напряженного осмотра я убедился, что квартира и в самом деле пуста. К этому времени я взмок, у меня заломило спину, а мышцы рук и ног просто одеревенели.

Потом, держа пистолет в опущенной руке и слегка расслабившись, пошел по второму кругу, вновь осматривая комнаты и обращая больше внимания на детали. Но из спальни не выскочило и не сплясало передо мной нечто, осиянное неоновой надписью УЛИКА. Да и в ванной я ничего не обнаружил, и кухня с гостиной оказались столь же неотзывчивы. Мне удалось лишь установить, что в квартире кто-то основательно пошарил, нимало не заботясь о сохранности обстановки. Все, что только можно, было разбито, взрезано, вскрыто, взломано, выпотрошено.

Шагнув в коридор, я услышал справа от себя шорох, шарахнулся и направил толстый ствол на Джерома. Он съежился и, загородясь ладонями, вскричал не своим голосом:

– Эй-эй, ты что, ты что, совсем, что ли?! Не стреляй!

– Черт возьми, – сказал я, почувствовав, что дарованное выбросом адреналина облегчение больше напоминает изнеможение.

– Чтоб тебя, – проговорил Джером, выпрямляясь и по непонятной причине ощупывая штанины своих шортов. – На кой ты таскаешь с собой такую дуру? Слоны у нас здесь давненько уже не водятся.

– А ты что здесь делаешь?

– Я-то местный житель, милый белый папаша, так что извиняться надо тебе. И спрячь куда-нибудь эту штуку.

Я сунул пистолет в кобуру.

– Что тут творится?

Джером вошел в квартиру и оглядел перевернутые вверх дном комнаты так, словно видел все это раз сто.

– Старуха Дженна не появляется уже неделю. А устроили этот бардак в прошлый уик-энд. Нет, – прибавил он, опережая мой вопрос, – нет, папаша, никто ничего не видал.

– Это меня не удивляет, – сказал я.

– А ты бы хотел, чтобы у нас, как в белом квартале, люди наперегонки неслись стучать в полицию? Ладно, не в том суть. – Он снова оглядел развороченную квартиру. – Я думаю, тут без Роланда не обошлось.

– Кто это?

Он взглянул на меня и засмеялся.

– Ну, скажи! Кто такой Роланд?

Джером повернулся и вышел:

– Вали домой, папаша.

Я шел за ним по лестнице следом и продолжал повторять:

– Кто такой Роланд? Кто такой Роланд?

Но он только мотал головой все то время, что спускался вниз, а выйдя на крыльцо, где на ступеньках расселись его дружки, ткнул через плечо большим пальцем, показывая на меня, и сказал:

– Видали? Роландом интересуется.

Все снова покатились со смеху: давно уж, должно быть, не встречался им такой забавный белый.

Когда я вышел, большинство поднялись, а какая-то девица осведомилась:

– Вы хотите знать, кто такой Роланд?

Я спустился по ступенькам:

– Да, я хочу знать, кто такой Роланд.

Один из самых рослых потыкал меня в плечо указательным пальцем:

– Роланд – это такое, что и в кошмарном сне не приснится.

– Страшней твоей жены, – добавила девица.

Снова все захохотали, а я сошел с крыльца и протиснулся между синим «малибу» и зеленой «гранадой».

– Лучше не попадайся ему на дороге, – напутствовал меня Джером. – Твоя пушка слонов валит, но против Роланда маловата. Потому что он не человек.

Я остановился и обернулся, положив руку на капот «Малибу»:

– А кто?

Джером пожал плечами и скрестил руки на груди:

– Как в книжках пишут – воплощенное зло.

4

Вскоре после того, как я вернулся в офис, мы заказали обед из китайского ресторана и принялись подводить итоги.

Энджи взяла на себя бумажную работу, я – физическую, то есть рассказал ей о результатах моего визита в дом Дженны, написал на первой странице досье имена «Джером» и «Роланд», ввел их в компьютер, добавил слова «взлом» и «мотив» и последнее слово подчеркнул.

Тут доставили обед, и мы, не прерывая трудов, принялись забивать артерии холестерином и давать сердцу непосильную загрузку. Энджи, уплетая свиные ребрышки с жареным рисом вперемежку с салатом из моллюсков, доложила о результатах проведенного ею расследования. Наутро после исчезновения Дженны Джим Вернан обошел несколько ресторанов и магазинов по Бикон-стрит и в окрестностях Капитолия, спрашивая, не появлялась ли она там в последнее время. Разумеется, он ее не нашел, зато хозяин кафе на Сомерсет-стрит преподнес ему копию квитанции – кредитной карточкой «Виза» Дженна расплатилась за ржаной сэндвич с ветчиной. Энджи взяла квитанцию и методом тыка – «Простите, я такая-то и, кажется, потеряла свою карточку» – установила, что у Дженны ничего, кроме «Визы», не было, что в 81-м году она превысила свой лимит и в последний раз пользовалась ею 19 июня – то есть в тот самый день, когда не вышла на службу, – получив двести долларов в Банк оф Бостон на углу Кларендон и Сент-Джеймс. Тогда Энджи позвонила туда, представилась сотрудницей «Америкэн экспресс»: вот, дескать, мисс Анджелайн заказала у нас кредитную карточку – не затруднит ли вас проверить состояние ее счета?

Какого счета?

То же самое отвечали ей и во всех остальных банках, в которые она обращалась. Не было у Дженны Анджелайн счета в банке, что само по себе и не ново, но зато здорово затрудняет ее поиски.

Я стал спрашивать у Энджи, не пропустила ли она какой-нибудь банк, но она подняла руку, с полным ртом произнесла: «Подожди», проглотила, вытерла рот салфеткой, сделала глоток пива и наконец ответила:

– Помнишь Билли Хоукинса?

– Разумеется, помню. – Если бы мы не смогли установить его алиби, Билли пришлось бы мотать изрядный срок в Уолпольской тюрьме.

– Так вот, он работает сейчас в «Вестерн юнион», причем как раз сидит на выдаче наличных. – Она выпрямилась на стуле, очень довольная собой.

– Ну?

– Гну! – Она явно наслаждалась.

Я взял обглоданное свиное ребрышко и почесал им ладонь.

– По моей просьбе Билли проверит, обращалась ли Дженна в какое-либо из отделений «Вестерн юнион», потому что прожить с девятнадцатого июня на двести долларов она не могла. По крайней мере, в нашем городе это еще никому не удавалось.

– И когда же он даст ответ?

– Сегодня уже поздно. Билли сказал, что его босс заподозрит неладное, если он задержится на работе слишком долго, а я позвонила за пять минут до конца рабочего дня. Завтра. Обещал связаться с нами около двенадцати.

Я кивнул. Энджи сидела на фоне темнеющего неба, на которое наложил четыре малиновых пальца закат; слабый ветерок перегнал вьющуюся прядь ее волос из-под уха на скулу. Из магнитофона за моей спиной Ван Моррисон пел о безумной любви, а мы сидели в клетушке нашей конторы в легкой истоме, вызванной тяжелой китайской снедью, душной погодой и твердой уверенностью в скором получении очередного чека. Энджи улыбнулась не без смущения, но не отвела глаза и снова принялась постукивать себя кончиком карандаша по выщербленному переднему зубу.

Не меньше пяти минут я наслаждался этой осенившей нас безмятежностью и лишь потом сказал:

– Поедем ко мне.

Продолжая улыбаться, она чуть качнула головой и поправила прядь.

– А? Будем смотреть одним глазом телевизор, болтать, вспоминать…

– В этом перечне сейчас появится постель.

– Если и появится, то вовсе не в том смысле… Ляжем и… будем разговаривать.

Она рассмеялась:

– Ага. А куда мы денем всех этих прелестных молоденьких особ, которые днюют и ночуют на коврике перед твоей дверью и обрывают твой телефон?

– Ты про кого? – спросил я как можно более невинно.

– Про кого! Донна, Бет, Келли, потом эта… с таким вот задом, потом Лорен…



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22

Поделиться ссылкой на выделенное