Деннис Лихэйн.

Глоток перед битвой

(страница 1 из 22)

скачать книгу бесплатно

Роман посвящается моим родителям, Майклу и Энн Лихэйн, а также Лоренсу Коркорану


Среди самых ранних моих воспоминаний – огонь.

Я видел в выпусках вечерних новостей, как горят Уоттс, Детройт и Атланта, я видел подожженные напалмом моря пальм и мангровых деревьев, а Кронкайт в это время говорил об одностороннем разоружении и о том, что война потеряла смысл.

Мой отец был пожарным и часто будил меня поздно вечером, если по телевизору показывали репортажи с пожаров, которые он тушил. Устроившись в старом кресле, он сажал меня к себе на колени, и я ощущал исходящий от него запах дыма и копоти, вдыхал одуряющий смрад бензина и жира, и мне нравились эти запахи. Порой, когда на экране в желто-красных сполохах бушующего пламени мелькала фигурка, он говорил: «Смотри, вот это я».

Я рос, и, казалось, росли пожары, и вот недавно, глядя на объятый пламенем Лос-Анджелес, я по-детски представлял, что будет, когда дым и пепел начнут перемещаться к северо-востоку, затянут небо, отравят воздух, радиоактивным дождем осядут на Бостон.

Прошлым летом нечто подобное и произошло. На город налетел вихрь ненависти, которую мы называли разными именами – расизмом, педофилией, правосудием, справедливостью, – но все эти слова были всего лишь оберткой замусоленного гостинца, который никто не хотел разворачивать.

Прошлым летом люди умирали. Большая их часть ни в чем не была виновата. Кое-кто был – более или менее…

Прошлым летом люди убивали. Вины за это не снять ни с кого. Я знаю это. Я был одним из них. Я наводил на них ствол пистолета, я глядел в помутненные страхом и злобой глаза и видел в них свое отражение. Я нажимал на спусковой крючок, чтобы оно исчезло.

Я слышал эхо моих выстрелов, вдыхал пороховую гарь, но и в дыму продолжал видеть свое отражение и знал, что так будет всегда.

1

Бар в отеле «Ритц-Карлтон» выходит на Паблик-Гарденс, и без галстука туда не пускают. Подумаешь – раньше и я тоже выходил иногда на Паблик-Гарденс, причем без всякого галстука, и нисколько от этого не страдал. Но, быть может, «Ритцу» известно такое, что мне неведомо.

В отношении одежды вкус мой не слишком взыскателен – джинсы да майка, но сейчас я шел на встречу с вероятными клиентами, так что следовало поступать по правилам, а правила не мной установлены. Кроме того, в последнее время мне все никак не удавалось заехать в прачечную, и потому для сегодняшней оказии мои джинсы решительно не годились. По совокупности этих причин я достал из шкафа темно-синий двубортный «Армани» – клиент прислал несколько костюмов в виде гонорара, – выбрал подходящие башмаки, рубашку и галстук и, можно сказать, в мгновение ока приобрел достаточно респектабельный вид.

Переходя Арлингтон-сквер, я полюбовался своим отражением в затемненной витрине бара: шаг упругий, взор сияет, причесан я, что называется, волосок к волоску и отлично вписываюсь в окружающую действительность.

Молоденький швейцар со щечками такими гладкими, словно половая зрелость непостижимым образом его миновала, отворил тяжелую, окованную медью дверь и сказал: «Добро пожаловать в «Ритц-Карлтон», сэр», и это были не пустые слова – голос его подрагивал от гордости за свой небольшой уютный отель, которому я оказал честь своим посещением.

Величавым движением швейцар вытянул руку, как будто указывая мне путь на тот случай, если я сам бы не смекнул, куда направить свои стопы, и, прежде чем я успел поблагодарить его, закрыл за мной дверь и уже подзывал для другого счастливца лучшее в мире такси.

С военной отчетливостью застучали по мраморному полу мои каблуки, в сиянии латунных пепельниц отразились острые складки моих брюк. Когда я попадаю в «Ритц», мне всегда кажется, что в холле я сейчас увижу Джорджа Ривза в роли Кларка Кента или встречу покуривающих на пару Боги и Рэймонда Мэсси. «Ритц» – из тех отелей, что ни на йоту не желают поступиться постоянством своего великолепия – здесь нога утопает в мягких и ярких, украшенных восточным орнаментом коврах; стойки портье и консьержа отделаны сверкающими дубовыми панелями; по вестибюлю, который многолюдством не уступит вокзалу, прогуливаются брокеры, нося фьючерсы в кейсах хорошей кожи, кутаются в меха жены магараджей с нетерпеливым выражением лиц и ежедневно обновляемым маникюром, и легионы отельной челяди в темно-синих форменных тужурках прокатывают взад-вперед латунные тележки для багажа, издающие чуть слышный, ласкающий ухо шелест, когда колеса их прокладывают по густому ворсу свою колею. Что бы ни творилось за стенами отеля, можно стоять в этом вестибюле, разглядывать публику и думать: «А Лондон-то все бомбят».

Я обогнул стоявшего у дверей бара швейцара и сам потянул за ручку. Может, он и удивился, но виду не подал. Может, он был живой, но никак этого не обнаруживал. Массивная дверь бесшумно закрылась за мной, а я ступил на плюшевый ковер и сразу заметил в глубине бара тех, кто был мне нужен. Они сидели за столом лицом к Паблик-Гарденс – трое мужчин, обладающих достаточной политической мощью, чтобы не дать нам попасть в двадцать первый век.

Самый младший, Джим Вернан, депутат от нашего округа, увидев меня, поднялся и заулыбался. В три длинных шага пересек затянутый ковром пол и протянул мне руку, а вдогон ей послал улыбку в стиле покойного президента Кеннеди.

– Здравствуй, Джим, – сказал я.

– Патрик! – воскликнул он так, словно целый день не слезал с дозорной вышки, поджидая, когда же я наконец ворочусь из лагеря военнопленных. – Патрик, до чего же я рад, что ты сумел прийти. – Он дотронулся до моего плеча, вглядываясь в меня, как после долгой разлуки, хотя мы виделись с ним накануне. – Отлично выглядишь.

– Свидание выпрашиваешь?

Он засмеялся моей шутке громко и сердечно – гораздо громче и сердечней, чем она того заслуживала, – и подвел меня к столику:

– Познакомьтесь: Патрик Кензи. Сенатор Стерлинг Малкерн. Сенатор Брайан Полсон. – Слово «сенатор» он произносил так же, как иные произносят имя «Хью Хефнер», то есть с еле уловимым благоговением.

Стерлинг Малкерн, человек краснолицый и более чем упитанный, принадлежал к тем, кто тучность свою воспринимает как достоинство, а не как недостаток. Седая голова была таких размеров, что на нее мог бы приземлиться бомбардировщик DC-10, а тиски рукопожатия разжимались как раз вовремя, чтобы вас не хватил паралич. Лидером сенатского большинства в нашем штате он стал, если не ошибаюсь, сразу после открытия Америки и на покой уходить не собирался.

– Патрик, старина, я рад снова с вами встретиться, – сказал он с заметным ирландским выговором, тем более странным, что возрос и возмужал сенатор в Южном Бостоне.

Брайан Полсон был тощий, с прилизанными волосами цвета олова, от его влажного вялого рукопожатия кисть моя взмокла. Он сел лишь после того, как это сделал его спутник. Странно еще, что он не спросил у Малкерна разрешения подать мне руку: ему бы пристало ограничиваться полупоклоном да учтивым прижмуром глаз, свойственным людям, которые лишь на краткий миг выступают из тени на свет. Про него говорили, что он далеко не дурак, хотя ум его несколько увял за долгие годы, в течение которых за него думал и решал Малкерн.

А тот слегка вздернул брови и поглядел на Полсона. Полсон чуть приподнял свои и поглядел на Джима. Джим – на меня. В паузе между двумя ударами сердца я тоже поднял брови, адресуясь ко всей компании сразу:

– Уж не в клуб ли я попал?

Полсон слегка смутился. Джим чуть заметно улыбнулся, а Малкерн произнес:

– Ну, с чего бы нам начать?

– Может быть, выпить? – сказал я, оглянувшись на стойку бара за спиной.

Малкорн издал благодушный смешок, Джим и Полсон подхватили. Теперь я знал, где Джим этому обучился. Странно, что эти двое разом и дружно не отхлопали ладонями на коленях такт.

– Ну, разумеется, – сказал Малкерн. – Разумеется.

Он поднял руку, и до невозможности миловидная юная особа, которую, судя по золотой бирочке на груди, звали Рэйчел, возникла у моего локтя:

– К вашим услугам, сенатор.

– Дайте-ка молодому человеку чего-нибудь выпить. – Это прозвучало как нечто среднее между лаем и смехом.

Улыбка Рэйчел сделалась еще лучезарней. Чуть изогнув стан, она взглянула на меня сверху вниз:

– Конечно, сэр, что предпочитаете?

– Пиво. Пиво-то есть у вас?

Она засмеялась. Политики засмеялись. Я ущипнул себя за ляжку и сохранил серьезность. Боже, в какое блаженное место меня занесло.

– Да, сэр. У нас есть «Хейнекен», «Бек’с», «Молсон», «Сэм Адамс», «Сент-Поли Герл», «Корона», «Лёвенбрау», «Дос Экис»…

– Ну, что ж, «Молсон», пожалуй, сойдет, – прервал я ее, боясь, что перечисление затянется до темноты.

– Патрик, – сказал Джим и, стиснув ладони, подался вперед, показывая тем самым, что шутки кончились, – у нас, видишь ли, вышла небольшая…

– Закавыка, – перебил его Малкерн. – Небольшая закавыка. Нам бы очень хотелось разобраться в ней без лишнего шума, да и с плеч долой.

На некоторое время воцарилось молчание. Как мне показалось, все были потрясены фактом знакомства с человеком, который вот так, запросто, в обыденном разговоре, употребляет редкое слово «закавыка». Я вышел из благоговейного столбняка первым:

– Так в чем же она заключается?

Малкерн откинулся на спинку стула, не сводя с меня взгляда. Появилась Рэйчел, поставила передо мной запотевший стакан и на две трети наполнила его пивом. Цепкие черные глаза Малкерна по-прежнему были неотрывно устремлены на меня.

– На здоровье, – сказала Рэйчел и отошла.

Малкерн смотрел на меня все так же пристально. Вероятно, для того, чтобы он моргнул, потребовалось бы рвануть рядом гранату.

– Я хорошо знал вашего отца, старина, – произнес он наконец. – Я не встречал человека… э-э-э… достойней. Истинный герой.

– Он всегда гордился знакомством с вами, сенатор.

Малкерн кивнул, как бы говоря, что это уж само собой.

– Ужасно, что он так рано умер. Кто бы мог подумать. Казалось, на двести лет задуман, но… – тут сенатор постучал себя кулаками в грудь, – никогда не знаешь, когда мотор забарахлит.

Отца за полгода сглодал рак легкого, но кто может помешать сенатору считать, что причина смерти – инфаркт?

– И вот я сижу с его сыном, – продолжал он. – Совсем взрослым парнем.

– Да, я уже почти большой, – ответил я. – Месяц назад бриться начал.

Джим сидел с таким видом, словно проглотил лягушку. Полсон сощурился.

– Не обижайся, – сказал Малкерн, поняв, что да л м ах у. – Я тебе так скажу, Пат, дожи веш ь до мои х лет, и все тебе покажутся зелеными юнцами.

Я кивнул учтиво и простодушно.

Малкерн покрутил в стакане деревянной палочкой, вынул ее и аккуратно положил на салфетку.

– Мы так понимаем, что отыскивать людей никто не умеет лучше… – рука, повернутая ладонью вверх, качнулась в моем направлении.

Я снова кивнул.

– Вот как? Без ложной скромности?

Я пожал плечами:

– Это моя работа. Пока справляюсь. – Я отхлебнул пива, почувствовал, как обволакивает язык и нёбо сладковатая горечь, и в который уж раз пожалел, что не курю.

– Ну-с, так вот, старина, дело заключается в следующем: на будущей неделе мы должны будем провести один весьма важный законопроект. Оружие у нас, так сказать, тяжелое, однако методы и способы, которые понадобились для того, чтобы его раздобыть, могут быть… хм… неправильно поняты.

– Например?

Малкерн кивнул и улыбнулся, словно говоря: «Молодец!»

– Неправильно поняты, – повторил он.

Я прикинулся непонимающим:

– А где-нибудь на бумажке эти ваши методы и способы зафиксированы? Документы имеются?

– Смекает, – сказал Малкерн, обращаясь к Джиму и Полсону. – На лету схватывает. – Потом взглянул на меня. – В том-то и дело, Пат, что имеются. Имеются документы.

Не стоит ли сказать ему, как меня бесит, когда меня называют «Пат»? Или лучше начать обращаться к нему «Стерл», поглядеть, не вызовет ли это нареканий? Я отхлебнул пива.

– Сенатор, я умею искать людей, а не вещи.

– Если позволите вмешаться, – вмешался Джим, – документы эти находятся у человека, который не так давно исчез. Это…

– Это служащая Капитолия, которая раньше пользовалась нашим полным доверием, – прервал его Малкерн, и тогда я понял, что же это такое – «стальной кулак в бархатной перчатке»: ни словом, ни жестом, ни гримасой сенатор не выразил недовольства, однако Джим сейчас же смутился, словно мучил кошку и был застигнут за этим занятием. Он сделал большой глоток виски и сосредоточенно погнал кубики льда против часовой стрелки. По всему было видно, что больше он в разговор встревать не станет.

Малкерн же поглядел на Полсона, а тот полез в свой кейс, извлек оттуда несколько листков бумаги и протянул их мне.

На первой странице была сильно увеличенная, а потому неважного качества фотокопия служебного удостоверения. Чернокожая женщина средних лет. Потухшие глаза, усталое лицо. Рот полуоткрыт, губы чуть искривлены, словно она собиралась сообщить фотографу, что ей некогда и надоело. Я перевернул страницу и увидел посреди белого листа ксерокопию ее водительских прав. Дженна Анджелайн. Сорок один год, а выглядит на все пятьдесят. Права третьей категории, без ограничений, выданы в Массачусетсе. Глаза карие, рост пять футов шесть дюймов. Адрес – Дорчестер, Кеннет-стрит, 412. Номер страхового свидетельства – 042–51–6543.

Я посмотрел на троих политиков и почувствовал, как черные глаза Малкерна буквально вбирают в себя мой взгляд.

– И?.. – спросил я.

– Дженна была уборщицей, обслуживала мой офис. И мой, и Брайана. – Он чуть пожал плечами. – Обычная негритянка. – Будь сенатор больше уверен, что найдет у аудитории сочувственный отклик, он наверняка бы употребил слово «черномазая». – Претензий к ней не было до тех пор…

– …пока…

– …пока девять дней назад она не исчезла.

– Может, отпуск взяла?

Малкерн глянул на меня так, словно я сморозил несусветную глупость:

– Она взяла не только «отпуск», Пат, но и эти документы.

– Может, ей захотелось почитать перед сном или на пляже что-нибудь легкое?

Полсон стукнул кулаком по столу передо мной. Сильно стукнул. Ай да Полсон.

– Это не шутки, Кензи! Понятно?

Я сонно взглянул на его руку.

– Брайан, – урезонил его Малкерн.

Полсон убрал руку и стал рассматривать оставшийся на ней след.

Я все так же сонно – Энджи называет это «взгляд снулой рыбы» – посмотрел на него и спросил, обращаясь к Малкерну:

– С чего вы решили, что это она взяла эти… документы?

Полсон отвел взгляд и уставился в стакан с мартини. Между прочим, он до сих пор к нему не прикоснулся – может, ждал разрешения?

– Мы проверили, не сомневайтесь, – ответил Малкерн. – По логике вещей подозрение больше ни на кого не может пасть.

– А на нее может?

– Что «может»?

– Пасть. Почему?

Малкерн улыбнулся не без ехидства:

– Потому что она исчезла в тот же день, что и документы. От этих людей всего можно ждать, верно?

– М-м-м, – ответил я.

– Ну так что, Пат, возьметесь разыскать ее для нас?

Я поглядел в окно. Пухлощекий швейцар всаживал кого-то в такси. Средних лет парочка в одинаковых майках с надписью «Ваше здоровье!», беспрестанно щелкая камерами, фотографировала статую Джорджа Вашингтона. В их захолустье снимки наверняка произведут фурор. Пьяница сидел на тротуаре, одной рукой опираясь на бутылку, а другую – неколебимую, как утес, – протягивал за подаянием. Боже, сколько красивых женщин, толпами ходят.

– Недешево обойдется, – сказал я.

– Я знаю, что вы дорогой детектив, – ответил Малкерн. – А почему вы по-прежнему живете в старом квартале? – Это прозвучало так, словно он хотел мне внушить: душой он тоже остался там. Будто я поверю, что квартал наш имеет для него еще какую-нибудь ценность, помимо того, что можно свернуть в объезд, когда на магистрали – пробка.

Я раздумывал над ответом. Надо было бы загнуть что-нибудь о приверженности корням, о стремлении припасть к истокам, но в конце концов я сказал правду:

– Квартплату не повышают.

Кажется, этот ответ его удовлетворил.

2

Старый квартал – это часть Дорчестера, примыкающая к Эдвард-Эверетт-сквер. Меньше пяти миль от центра самого Бостона, то есть в удачный день – полчаса на машине.

Мой офис располагается на колокольне церкви Св. Варфоломея. Мне так и не удалось выяснить, какая судьба постигла колокол, прежде находившийся там, а монашки из приходской школы по соседству не говорят. Те, что постарше, упрямо не желают отвечать, а молоденьких моя любознательность, похоже, забавляет. Сестра Елена сказала однажды, что колокол был унесен отсюда «чудесной силой». Так и сказала. Сестра Джойс – мы с ней вместе выросли – всегда твердит, что он был не на своем месте, и дарит мне при этом улыбку, которую монашки, по распространенному мнению, дарить не вправе.

Наутро после того, как я получил лицензию частного детектива, местный пастор отец Друммонд спросил меня, не могу ли я навести здесь относительный порядок, ибо какие-то нехристи вновь повадились тырить чаши для причастия и подсвечники. Он заявил, что «эту мразь следует поставить на место», и предложил мне столоваться у него в доме (мой первый гонорар), причем пообещал, что я сподоблюсь Божьей благодати, если соглашусь обосноваться на колокольне до следующего налета. Я ответил, что он слишком дешево меня ценит, и потребовал предоставить колокольню в мое распоряжение до тех пор, пока я не подыщу собственное помещение для офиса. Он уступил – с удивительной для духовной особы легкостью. Лишь оглядев, в каком виде комната, куда девять лет кряду не ступала нога человека, я понял причину этой покладистости.

Мы с Энджи ухитрились всадить туда два письменных стола и два стула. Когда же стало ясно, что места для полок не остается, я грудой свалил все папки со старыми делами у себя дома. Мы скинулись на компьютер, наскребли денег на дискеты и водрузили на столы несколько папок с текущими делами. Это производит на клиентов впечатление такой силы, что на комнату они внимания не обращают. Почти.

Я остановился на пороге и увидел за письменным столом Энджи. Она была погружена в изучение последней колонки Энн Ландерс, и потому я вошел в контору как можно тише. Сначала она меня даже не заметила – должно быть, газетка затронула что-то животрепещущее, – так что мне выпала едва ли не уникальная возможность понаблюдать за своей напарницей в редкую минуту досуга.

Энджи сидела, задрав на стол ноги в черных джинсах, заправленных в черные же замшевые сапоги. Я проследил их взглядом до того места, где начиналась белая бумажная майка навыпуск – развернутая газета скрывала все прочее, если не считать шелковистых иссиня-черных волос, касавшихся смугло-оливковых предплечий. Итак, за газетным листом таились еще стройная шея, подрагивающая в те минуты, когда ее обладательница старается не расхохотаться от одной из моих шуток; резко очерченный подбородок с крошечной родинкой слева; аристократический нос, не очень-то вяжущийся с плебейскими замашками Энджи, и глаза цвета расплавленной карамели. Раз поглядишь – и нырнешь в них без оглядки.

Мне, однако, это не удалось, ибо, когда газета опустилась, на меня уставились линзы темных очков «Уэйфэрер». Сомневаюсь, чтобы Энджи решилась снять их в обозримом будущем.

– Привет, Юз, – сказала она и потянулась за сигаретами, лежащими на столе.

Только Энджи называет меня так. Вероятно, потому, что тринадцать лет назад, в Лоуэр-Миллз, когда я не справился, как говорится, с управлением отцовской машины и та, пойдя юзом, врезалась в фонарный столб, иных свидетелей, кроме Энджи, не было.

– Привет, красавица, – ответил я, плюхнувшись на стул. Обратный случай – уверен, что не я один называю ее красавицей, но такова уж сила привычки. Впрочем, можете счесть это и констатацией факта. – Ну что, повеселились вчера? – спросил я, кивнув на темные очки.

Энджи передернула плечами, отвернулась к окну:

– Фил вчера опять пришел пьяный.

Фил – это муж Энджи. Дерьмо. И этим все сказано.

Приподняв уголок занавески, она принялась мять его и комкать.

– Что ты собираешься делать?

– То же, что и раньше, – сказал я. – С еще большим удовольствием.

Энджи опустила голову так, что очки чуть съехали с переносицы. Обнаружился темный синяк, расползшийся от уголка левого глаза к виску.

– Ну да, а потом он явится домой, источая любовь, я размякну, и все пойдет как прежде. – Она поправила очки, и синяк скрылся из виду. – Я не права? – Голос у нее был режуще-ясный и отчетливый, как зимнее солнечное утро. Ненавижу этот голос.

– Поступай как знаешь, – ответил я.

– Только и остается.

Энджи, Фил и я знакомы с детства. Я был Энджи лучшим другом. Фил стал ее любовником – и тоже, наверно, лучшим. Так иногда бывает. В моей практике подобное, слава богу, случалось не часто, но все же случалось. Несколько лет назад Энджи пришла на службу в темных очках, прятавших два здоровенных фонаря на том месте, где полагается быть глазам. Помимо этого на руках и шее был богатый ассортимент кровоподтеков, а на затылке – изрядной величины шишка. Очевидно, по выражению моего лица она догадалась о моих намерениях, потому что первыми ее словами были: «Патрик, будь благоразумен». Похоже – да не похоже, а совершенно точно! – муж избивал ее не впервые, просто на этот раз ей досталось сильней. И потому, после того как я нашел Фила в пивной, и мы благоразумно выпили, и благоразумно сыграли партию или две в пул, и я изложил ему свои претензии, а он, попросив меня не лезть не в свое дело, послал по известному адресу, я благоразумие утратил и бильярдным кием избил его так, что едва не отправил на тот свет.

Несколько дней после этого я ходил гордый и довольный собой. Весьма вероятно, хотя я этого точно и не помню, что в моем воспаленном воображении рисовались какие-то картины блаженного домашнего уюта с Энджи на переднем плане. Потом Фил выписался из больницы, а Энджи неделю не появлялась в офисе. Когда же наконец появилась, то двигалась очень осторожно, а садясь или вставая, каждый раз постанывала. Лицо Фил не тронул, зато все тело превратил в сплошной кровоподтек.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22

Поделиться ссылкой на выделенное