Денис Юрин.

Время мушкетов

(страница 5 из 28)

скачать книгу бесплатно

   «А они неплохо бы смотрелись в женском белье, особенно вон тот, что пониже… Его бы побрить, отмыть, волосики расчесать да ножки кривенькие чуть-чуть подправить», – веселился священник, хотя на самом деле ему было не до смеха. Он вспомнил этих двоих, они плыли вместе с ним на корабле и все время удалялись в трюм, как только он выходил на палубу. Тогда он не придал значения этому обстоятельству, мало ли кто где бродит во время долгого путешествия; сейчас же их поведение уже не казалось старику совпадением. Они сохраняли дистанцию, избегали преждевременного контакта. Гораздо проще убить неугодного человека на дороге через лес, чем на судне, когда кругом вода, да и бежать преступникам некуда. «И чем только я этой парочке не угодил? – задал себе вопрос отец Патриун и тут же отказался от поиска ответа. – Чего голову без толку ломать? Я пешка в непонятной игре. Послав меня в колонию, один игрок сделал ход; противник ответил ему, отправив по моему следу убийц. Ну что ж, ребятки знают свое дело, осталось лишь проверить, не разучился ли я устраивать маленькие пакости любителям чулок и женских панталон…»
   Сделав вид, что не заметил странного пристрастия довольно мужественных господ к дамским товарам, старик размеренным шагом побрел по улице и больше не оборачивался до самых ворот. На выезде из Дерга находился крупный пост стражи. Солдаты проверяли багаж и проездные документы вновь прибывших в колонию, поэтому, как при каждой проверке, образовалась небольшая очередь. Отец Патриун быстро нашел в толпе стражника с лычками сержанта и довольно шустро засеменил в его сторону.
   – Ваш благородь, ваш благородь! – специально путая и обращаясь к сержанту, как к офицеру, зашептал старичок и мертвой хваткой вцепился костлявой ручонкой в голубой мундир.
   – Ну что тебе, дед? – недовольно поморщился стражник, отрываясь от осмотра тюков многодетного, шумливого семейства.
   – Азмена, милок, азмена, государственной важности, – таинственный шепот и многозначительность взора хорошо получились у давно не практиковавшегося играть простолюдинов притворщика. – Вон те двое, вот те самые, что морды в сторону воротят, азменники. Они говорили, что наш король полный, что ни на есть дурень и недотепа…
   – Ох, дедуля, дедуля, шел бы ты от греха… – проворчал сержант и осторожно, чтобы вцепившиеся в него старческие пальчики не сорвали лычки с рукава, высвободил руки. – Эка невидаль, эк удивил! Это ж каждому мальцу известно!
   Неожиданная реакция стража порядка повергла старика в шок, на несколько секунд он даже впал в замешательство. Оказалось, что называть филанийского короля дураком в колонии не считалось крамолой. Этот проступок даже не карался штрафом, в то время как в самом королевстве острых на язык вешали лишь за намек на подобное. Парочка приближалась, нужно было что-то срочно предпринять, и Патриуну пришлось пойти на крайние меры. Старик подошел к рослому мужику с кулаками чуть меньше кузнечного молота, как раз и являвшемуся отцом многодетного семейства, привлек внимание великана хлопком по плечу и, встав на цыпочки, что-то прошептал ему на ухо.
Новичок-переселенец вдруг раскраснелся, как бык, завидевший красную тряпку, затем сжал кулаки, грубо оттолкнул копавшегося в его тюках сержанта и прямиком ринулся на парочку господ, указанную тщедушным старичком.
   Святой отец не стал оборачиваться, он и так по крикам и возне услышал, что завязалась драка. Цель была достигнута, оскорбленный силач наминал его преследователям бока, а затем в потасовку вмешалась стража. «Если повезет, то этих мерзких типов недели две не увижу. Вряд ли в Дерге найдется хороший лекарь, который после побоев, нанесенных такими кулачищами, сможет выходить пострадавших быстрее. Не повезет, и стража слишком рано утихомирит драчуна, значит, в запасе не больше двух дней, что вся троица просидит под стражей. Тоже неплохо, хотя мужика, конечно, жаль, пострадает, дуралей, за свою доверчивость…» – размышлял любитель подлых сюрпризов, покидая Дерг через главные ворота и не спеша направляясь по дороге в Марсолу.
 //-- * * * --// 
   Извилистая лента дороги скрывалась в лесу в ста шагах от ворот. Колея была широкой, наезженной, но еще не выложенной ни кирпичами, ни даже булыжниками. Из услышанных на площади разговоров отец Патриун узнал, что на территории колонии находились две каменоломни и работа в них шла полным ходом. Однако хоть сотни привезенных на новые земли каторжников и гнули спины с восхода до заката, но производство не поспевало за растущей потребностью, все уходило на строительство домов и прочих, первостепенно важных сооружений.
   Бредя по дороге, священник испытал незабываемое ощущение. Он бывал в этих местах прежде, когда еще не было ни дороги, ни Дерга, и стоило лишь старику закрыть глаза, как в голове всплывали расплывчатые образы прошлого, картинки, постепенно восстанавливаемые в памяти. Он когда-то охотился в этих краях, отстреливал дичь в угодьях, принадлежащих урвасам, а форт, тот самый форт, чьей обороной закончилась та война, находился милях в восьми на северо-запад от этого места.
   «Как давно это было, как будто в другой жизни… Мы покоряли правобережье пятнадцать лет и проиграли, хотя нет, выиграли, поскольку были всего лишь передовым отрядом цивилизации, первопроходцами, измотавшими силы врага. Все же жаль, что события стали развиваться именно так, что нам не дали миром войти в жизнь и изменить ее. Интересно, как бы выглядели эти места, если бы у нас получилось, что за народ сейчас бы здесь жил?»
   Праздные думы священника были прерваны пронзительным женским криком. Медленно едущая впереди телега резко остановилась, и на голову старика полетел бельевой тюк. Патриун увернулся, проявив для своих лет чудеса ловкости. На лесной дороге тут же возникло столпотворение, точнее, маленький заторчик из десяти-двенадцати переселенцев и двух везущих их барахло телег. Наемные возницы дуэтом стали кричать, понося «глупую бабу», поднявшую визг из-за пустяка. Священник полностью разделял мнение мужиков, причины для беспокойства действительно не было, но для вновь прибывших вид висельников на дороге был непривычен, он пугал, поднимая из глубин души самые потаенные страхи.
   На толстой ветке сосны, растущей слева от дороги, мерно раскачивались три скелета в выцветших обносках. На груди каждого висела аккуратная табличка с надписью: «За разбой!»
   Филанийская стража уже лет сто не практиковала украшение большаков трупами преступников, поэтому нынешнее поколение отвыкло от подобных зрелищ, но на новых землях жизнь протекала по другим законам, Патриун понимал, что подвигло местные власти на подобный шаг. Не только для беглых каторжников и скрывавшихся на правом берегу преступников разбой на лесной дороге был самым быстрым способом обогащения. Проигравшиеся в карты, пропившие свои пожитки и просто разорившиеся бедолаги часто брались за топоры и шли на большак. Остановить их могли лишь очень жесткие меры. От закопанных трупов проку мало, а вот если они раскачиваются на ветру, то это служит предостережением для тех, кто всерьез задумывается над возможностью пойти на преступление.
   – Заткнись, дура, хватит визжать! – успокаивал жену дородный крестьянин, тщетно пытавшийся закрыть ладонью ей рот. – Давай, влазь на телегу, поехали!
   – Нельзя, так нельзя, их надо похоронить! – не унималась сердобольная крестьянка, ловко увертываясь от ладони мужа. – Пусть они грешники, но их души должны упокоиться…
   – Встретила бы их живьем, другое б визжала! Они б тя сперва того… а потом бы упокоили… – буркнул с телеги косматый возница, качая лохматой головой.

   «Интересно как получается. Я священник, но меня не заботят души этих мерзавцев, а жалеет их та, кто сама в любой миг может стать жертвой таких же висельников. Парадокс, точнее, обычная людская глупость. Все мы добренькие и милосердные, пока дело не коснется нас самих. На первой же проповеди нужно разъяснить таким вот дурехам, что такое реальная жизнь и под каким соусом следует ее откушивать», – решил святой отец, даже не подумавший вмешиваться в процесс усмирения чересчур ретивой поборницы добрых дел, тем более что на помощь мужу пришла добрая половина застрявших в дороге путников.
   Обогнув по опушке толпу и телеги, старик хотел отправиться дальше, но ненадолго задержался вблизи от висевших трупов. В глаза отцу Патриуну бросилась еще одна странность, еще одна особенность местных, пока непонятных нравов. Во рту крайнего слева покойника блестели три золотых зуба. Стражники не опустились до мародерства, а ведь золото – это не кусок древесины, оно стоило дорого, тем более здесь, где не было прииска. Непонятного становилось все больше. Любознательному священнику не терпелось побыстрее добраться до места и побеседовать со своим предшественником, если, конечно, аббат Курвэ уже не отплыл в Филанию.
   Три минуты неспешной ходьбы, и толпа утихомиривших бьющуюся в истерике крестьянку скрылась из виду. Впереди оставались две трети пути до ворот Марсолы. Патриун рассчитывал преодолеть три с половиной мили за два с половиной часа и, наверное, уложился бы в расчетное время, если бы возница одной из догнавших его телег не сжалился над еле переставляющим ноги стариком и не усадил бы его рядом с собой на козлы. Мир не без добрых людей. Благодаря зарабатывающему на кусок хлеба извозом мужику, уставший священник смог ненадолго заснуть. Проснулся он уже в Марсоле, когда скрипучая телега остановилась, а новые жители колонии засуетились, разгружая свои пожитки.
 //-- * * * --// 
   Представьте себе лицо покупателя, которому вместо спелой дыни продали протухший баклажан; или недовольную физиономию воителя, вынужденного сражаться деревянной палкой вместо меча. Примерно такое выражение и застыло на лице преподобного отца Патриуна, когда телега остановилась на гостевой площади за городскими воротами и священник открыл заспанные глаза. Марсола была столицей колонии, самым крупным городом из шести филанийских поселений на правом берегу Удмиры. Здесь находился центр общественной жизни новых земель; здесь располагалась резиденция губернатора, жили самые именитые и богатые люди, стоял самый большой гарнизон. Учитывая, что Дерг удивлял своей красотой приезжих и выглядел ничуть не хуже любого филанийского города, отец Патриун ожидал увидеть в Марсоле нечто особое, поражающее взор уж если не изящностью строений, то хотя бы величием и элементарной опрятностью. Вместо этого повсюду была грязь, перекошенные заборы, деревянные домишки, самое большее в два этажа, немощеные улицы, по которым не спеша прогуливались люди, лошади, козы, собаки и свиньи.
   «Наверное, это только окраина, старая часть города, а передо мной дома первых переселенцев. Город растет, строится, и вскоре городской управитель отдаст приказ снести эти уродливые халупы, а на их месте возвести новые, каменные дома, точно такие же, как я видел в Дерге, такие же красивые, как те, что наверняка уже радуют взор в центре столицы. Небритый возница завез меня в город не с тех ворот. Оно и понятно, деревенщинам никогда не разрешается заезжать с парадного входа», – предположил священник, но, стоило ему лишь взглянуть на крепостную стену и ворота, он понял, что это не так.
   На землях, где еще не перевелись дикари, а по лесам бродят шайки разбойников, люди в первую очередь ценят безопасность, а затем уж комфорт. И если они построили стены, ворота и башни городской цитадели из дерева, то во всем городе точно не отыскать ни одного каменного строения. Вторым, но не менее важным, что бросилось в глаза распрощавшемуся с добрым возницей священнику, были сами жители Марсолы. За четверть часа скитания по грязным, извилистым улочкам в поисках церкви отцу Патриуну попадались на глаза люди разного достатка и представители разных сословий. Конечно, нельзя было сказать, что они выглядели одинаково, но все же между их платьями было много общего, а именно в костюме почти каждого встретившегося старику жителя Марсолы присутствовал мех: меховые воротники и нарукавники на богатых, хоть и вышедших из моды платьях дворян; и надетые на голое тело охотников куртки и жилеты из дубленой кожи. Торговля с Филанией была явно еще не налажена в полной мере, поэтому переселенцы были вынуждены использовать местный, дешевый и доступный, материал, а именно – меха. Видимо, дело с поставками сукна и красителей для холщовых тканей обстояло настолько плохо, что даже в форме солдат столичного гарнизона присутствовало много элементов из кожи и шкур: высокие меховые шапки вместо стальных шлемов; короткие сапоги из шкур медведя, едва доходившие до колен; кожаные перчатки, отороченные по краям мехом; и куртки из толстой, дубленой кожи, поверх которых надевались кирасы.
   Поскольку в прошлом он был миссионером, а значит, наполовину солдатом, отец Патриун быстро оценил все плюсы и минусы нелепого с виду обмундирования. Как ни странно, но плюсов оказалось значительно больше. Вот уж, воистину нет худа без добра – бродить по лесам удобнее и теплее в мехах и коже, нежели в современном солдатском мундире, который не греет, быстро промокает, медленно сохнет и ужасно сковывает движения.
   Королевский двор не просто хотел покорить правобережье и полностью уничтожить дикарей, вельможи желали превратить новые земли в малую Филанию, сделать из них точную копию своего королевства и искоренить все инородное, все чуждое. Отец Патриун к своему удовольствию констатировал, что замысел властей не удался. Еще тогда, во времена миссионерства, боевой священник множество раз отмечал в отчетах, что когда два народа находятся вместе, то слияние в той или иной форме чуждых культур неизбежно. Этого не надо бояться, это нужно использовать во благо себе и своему народу. Ему не поверили, высокие чины из Альмиры, как всегда, сделали все по-своему, и к чему это привело? Сотни смертей с обеих сторон. Племена дикарей были вытеснены в глубь лесов, но спустя много лет по улочкам Марсолы все равно бродили урвасы. По крайней мере, за недолгую прогулку от ворот до церкви отец Патриун уже видел троих, притом одетых частично в одежду переселенцев: с флягами на поясе, с солдатскими вещевыми мешками и с мушкетами на плечах. В резных барельефах деревянных домов ясно прослеживались некоторые урвасские мотивы, а по внешнему виду солдат нельзя было точно сказать, кто это: облачившиеся в доспехи урвасы или переодетые в меха филанийцы? Природа взяла свое, законы развития человеческой общины нельзя отменить, и Марсола, какой ее увидел бывший миссионер, была лишь наглядным подтверждением этого неоспоримого факта.
   Хоть улочки были запутанными (в городе не было архитектора, и дома строились сначала где попало, затем где хватало места), а жители колониальной столицы не отличались разговорчивостью и проходили мимо, даже не повернув головы в сторону тщедушного старичка, просящего показать дорогу к церкви, но все же отец Патриун за тридцать лет не утратил навыков ориентирования. Проблуждав лишнюю пару-другую часов, священник все же нашел конечную точку своего долгого маршрута. Церковь удивила его не только небольшими размерами, плачевным состоянием местами прогнивших от сырости, перекосившихся стен, но и тем, что ее двери были закрыты.
   В уложении Индорианской Церкви о проведении служб и прочих священных таинств было четко прописано: «… Любой молельный дом, церковь или храм открываются с первыми лучами солнца и закрываются лишь по наступлению ночи…» Священники Марсолы нарушили один из основных принципов святого таинства: преградили прихожанам дорогу в храм, хотя до вечерни оставалась еще пара часов. Такое отношение к делу разозлило отца Патриуна, и он пообещал своей совести устроить хороший нагоняй обленившимся в глуши священникам и мелким чинам. Однако прежде стоило выслушать аббата Курвэ, являвшегося здесь старшим священником. Возможно, для такого вопиющего проступка имелись весьма веские основания.
   Клюка старца трижды опустилась на дверь, прежде чем с другой стороны послышались тихие шаги.
   – Кто? – прозвучал наиглупейший вопрос, учитывая обстоятельства, место и время.
   – Душа грешная да заблудшая, истомившаяся в дороге, износившая тело и жаждущая покаяния! – не произнес, а прошипел, как змея, выведенный из себя священник.
   Нерадивые служители Церкви заслуживали полноценной порки, отец Патриун точно решил познакомить каждого из них со своей клюкой и начать прямо с того тупоголового ленивца, что откроет дверь. Видимо, служитель нутром почувствовал угрозу, исходившую снаружи, и не отказал разозленному старику в посещении храма.
   Дверь скрипнула и тут же открылась. На пороге стоял монах, настолько молодой и с таким невинным взором удивленных и одновременно напуганно прищуренных глаз, что отец Патриун великодушно решил повременить с наказанием. Веснушчатому монаху было лет восемнадцать, если не меньше, виноват был не он, а тот дуралей, кто не обучил его надлежащему поведению с прихожанами.
   – Позови аббата Курвэ, у меня к нему срочное дело, – в приказном тоне заявил старик, отодвинув тощего паренька с порога и проходя внутрь тесного, плохо освещенного и невозможно душного святилища.
   – Сожалею, сы… – язык юнца не повернулся выговорить «сын мой», – … мил-человек, но аббат Курвэ отошел в мир иной.
   – Вот как, – известие поразило старика, но он не подал виду. – Тогда позови любого другого священника. Ну, что стоишь?!
   – Больше никаких священников нет. Я остался один, и мой сан столь незначителен, что я не могу принять таинство вашей души. Приходите попозже, со дня на день ожидается приезд преподобного отца Патриуна. Он…
   Посетитель прервал уже бессмысленную речь юного монаха. Отец Патриун задрал правый рукав потрепанного камзола и продемонстрировал застывшему с открытым ртом юнцу золотой браслет священника.


   Кто-то любит физическую нагрузку, а кому-то она в тягость, как непосильный каторжный труд. С назначением комендантом жизнь полковника Штелера разительно изменилась, он перестал проводить сутки напролет в седле и не упражнялся с мечом, поскольку ни в том, ни в другом уже не было необходимости. Высшие офицеры сами редко участвуют в сражениях, их задачи в другом: планировать и руководить, поддерживать дисциплину в войсках и заниматься снабжением, обеспечивать тылы и писать толстые учебники по стратегии. От повседневных забот на ответственном посту коменданта у полковника резко пошатнулось здоровье: стали выпадать волосы и вырос живот, едва умещающийся в прошлогодний мундир.
   Сначала полковник стоически сопротивлялся тяжелому недугу, именуемому «оседлый образ жизни». Он ограничивал себя в еде и выпивке, меньше спал, каждый день совершал пешие прогулки и два часа в день фехтовал, правда, работал не с тяжелым мечом, а с его более легкой и верткой парадной разновидностью – шпагой. Так было примерно с полгода, но затем чревоугодие взяло верх над разумом, а леность победила трудолюбие. Беда крылась в том, что у полковника не было стимула поддерживать себя в хорошей физической форме. Как большинство офицеров, он был холост и прагматичен. Ему не нужно было защищать поруганную честь жены, а внимание игривой красавицы никогда не считалось в среде доблестных герканских офицеров уважительным поводом, чтобы скрестить мечи. «Ветреницы недостойны крови!» – был второй тост на офицерских сборищах, естественно, следовавший после дружного клича: «За прекрасных дам!» К тому же гердосские красавицы не обходили вниманием господина коменданта, и им было не так уж и важно, насколько стройна фигура старшего в городе офицера. Одни дамы тешили свое самолюбие, другие пытались извлечь выгоду из близкого знакомства с полковником, отцы третьих прочили его в женихи, но не учитывали того обстоятельства, что сам комендант не спешил связать себя священными узами брака.
   И вот после нескольких лет размеренного, не отягощенного нагрузками образа жизни у располневшего полковника Штелера появился личный тренер, и звали жестокосердного мучителя майором Анри Шриттвиннером. Медленная, ужасно тяжкая экзекуция началась сразу после совещания той проклятой ночью и продолжалась вот уже четвертый день. Полковник составлял бумаги, отдавал приказания, бегал по казарме как угорелый, ругался с подчиненными и армейскими поставщиками, проводил по шесть-семь часов в день в седле, лично контролируя подготовку к предстоящей кампании. Он умаялся, устал, заработал россыпь прыщей на месте, соприкасавшемся с кожей седла, лишился аппетита и сна, но, что самое худшее, совершенно измотал себе нервы. За три дня беспросветной беготни еще недавно плотно обтягивающий его округлый живот мундир провис и мотался спереди мокрой от пота тряпкой.
   На четвертый день произошло ужасное. С безымянного озера на южной границе с Филанией прискакал вестовой и передал коменданту, что господин пехотный майор настоятельно просит его прибыть к себе до полудня, то есть в течение ближайшего получаса. К тому времени полковник уже понял – «просьбы» майора стоит выполнять так же незамедлительно, как и его «советы», поэтому он тут же вскочил на коня и, взяв с собой лишь пятерых солдат сопровождения, поскакал на доклад к неусыпному мучителю. По приезде его ждало новое испытание – залезть на высокое дерево, в раскидистой и густой кроне которого майор Шриттвиннер оборудовал наблюдательный пункт. К счастью, падающему от усталости, замученному одышкой и учащенным сердцебиением коменданту пришлось взбираться на сосну по веревочной лестнице, а не по совершенно гладкому стволу.
   «Совсем из ума мужлан выжил, – стонала душа карабкающегося наверх полковника. – Это он специально, специально, чтобы меня помучить, на дерево влез. Вон же, всего в двадцати шагах смотровая вышка и лестница там удобная…» Конечно, Штелер осознавал полнейшую абсурдность своего предположения, понимал, что майор выбрал дерево, а не вышку по иной, очень веской причине. Наблюдение за границей, естественно, велось с обеих сторон. Филанийский дозорный, следивший за их берегом через окуляр, возможно, очень хорошей подзорной трубы, мог заметить присутствие на герканской вышке высоких офицерских чинов. Этого оказалось бы вполне достаточным, чтобы привести в полную боевую готовность гарнизон пограничного форта и вдвое, а то и втрое, увеличить его число.
   Последние веревочные ступеньки давались с особым трудом. Проклятую лестницу мотало из стороны в сторону, и несчастный полковник в бело-желтом мундире ощущал себя листочком по осени, вот подует посильней ветер, его оторвет от дерева и понесет вниз. Боязнь свалиться настолько крепко засела в голове офицера, что он даже стал прикидывать, как извернуться в случае падения, чтобы полететь в воду, а не удариться о земную твердь. К счастью, мысли коменданта не обрели материальную форму, он успешно преодолел последние метры подъема и, испустив из глубин настрадавшегося тела вздох облегчения, лег животом на сколоченную крест-накрест из досок конструкцию.
   – Эй, там, потише, не тряси! – не отрываясь от окуляра подзорной трубы, проворчал вместо приветствия сидевший на досках майор. – Ишь, раскормился, господин полковник, прям, как боров. Тя в батальон бы ко мне, уж я б тя погонял, толстяка, по оврагам да кочкам!
   Майор пребывал в хорошем расположении духа, поэтому сегодня его хамство обретало довольно мягкие словесные формы, можно даже сказать – деликатные. Утром первого же дня начала подготовки кампании, то есть почти сразу после отъезда генерал-губернатора из казарм, грубый мужик, облеченный безграничной властью, на глазах у изумленных солдат резко отчитал, а затем посадил на гауптвахту почти всех офицеров и щедро раздал зуботычины половине сержантов. Только особые полномочия да богатырское телосложение уберегли седоволосого усача от десятка вызовов на поединок. Арестанты благородных кровей возненавидели его, но солдаты зауважали, поскольку впервые увидели командира, карающего за нарушение устава, пьянство, ненадлежащее исполнение обязанностей и воровство не только солдат. Комендант, конечно же, освободил весь офицерский состав, как только ворчливый майор отправился на озеро. Полковник осуждал его методы, но тем не менее не мог не признать, что в каждом отдельно взятом случае наказание было заслуженным, хоть и суровым.
   – Ты только, только глянь… на славу, мерзавцы, устроились! А еще говорят – в войне «филы» ничего не смыслят! Головы бы оторвать таким знатокам! – продолжая наблюдение за вражеским берегом, сетовал обнаженный по пояс майор и громко чавкал, звучно пережевывая огурец. – Чего застыл, полковник? Давай, сюда смелей подползай да сам на энту красотищу глянь. Доски хоть шатаются, но не обломятся, не боись…


скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28

Поделиться ссылкой на выделенное