Денис Юрин.

Время мушкетов

(страница 4 из 28)

скачать книгу бесплатно

   – Это безумие, на противоположной стороне находится филанийский форт, там орудия! – брызнув слюной, выкрикнул полковник, но осекся под взглядом генерал-губернатора. – У него нет названия… но, надеюсь, оно скоро будет именоваться в честь нашей победы.
   – Господин полковник, будьте любезны говорить с нами, как с офицерами, а не изнеженными барышнями на балу. Если вы произнесли слово «орудия», то извольте уточнить их количество, калибр, запас зарядов всех типов из расчета на ствол, ориентировочную дальность стрельбы, численность обслуги, характер фортификационных сооружений и погодные условия в этой местности… – Не услышав ответа от покрасневшего толстяка, майор продолжил: – Я верю, что наш с вами враг занял хорошую позицию по ту сторону водной преграды, но взгляните на карту – это единственно возможный путь, – сальный палец стратега заметался по карте, оставляя на ней следы. – На юго-западном и юго-восточном участках границы огромные лесные массивы. Допустим, пехота успешно пройдет их и не попадет в засаду; допустим, мы даже сможем быстро перебросить на филанийскую территорию большую часть кавалерии, а как быть с артиллерией, с обозами?! По лесам они не пройдут, значит, мы не сможем взять штурмом Марсолу и быстро выиграть эту войну. Сложный ландшафт местности не оставляет нам выбора, мы должны непременно использовать водные пути для снабжения войск, а это возможно или по реке, – палец майора заскользил по берегу Удмиры, – или через это чертово безымянное озеро. В первом случае нужен флот, которого у нас, увы, нет. Хоть в гавани филанийцев не более десятка кораблей, среди которых нет ни одного корвета или фрегата, но береговая охрана организована на славу. Здесь же, – перепачканный жиром и чернилами перст снова ткнул в озеро, – батарея у них явно послабее, да и маневрировать на суше легче. Мы можем заранее отправить на вражескую территорию несколько диверсионных групп, которые нападут на форт с флангов и с тыла.
   – Однако это довольно сложно осуществить, – со знанием дела заявил губернатор. – В связи с обострением политической обстановки филанийцы не пускают в свои воды герканские корабли, как, впрочем, и мы заворачиваем их суденышки.
   – Это детали, которые мы обсудим потом, – отмахнулся Анри, – а именно – через неделю, когда еще раз соберемся в гостях у уважаемого полковника и составим окончательный план кампании.
   – М-да? – скорчил гримасу недовольства губернатор. – А чем же нам, позвольте спросить, заниматься целую неделю? Как-то не хочется баклуши бить накануне столь важных событий.
   – Не беспокойтесь, Ваше Сиятельство, в ближайшее время бездельничать придется лишь нам с полковником. Мы займемся подготовкой войск, находящихся в Гердосе, подготовкой плавсредств, способных перевести орудия, а также развлечемся рекогносцировкой местности. Что же касается вас, то даю слово дворянина: скучать вам не придется, – слегка улыбнулся Анри и отвесил почтительный поклон, к которому невозможно было придраться. – Ваше Сиятельство, соблаговолите выслушать несколько моих «советов», а вы, господин комендант, извольте взять перо с бумагой и составить для генерал-губернатора краткий список моих «пожеланий».
   Полковнику Штелеру почему-то показалось, что записывать ему придется долго, и он обреченно вздохнул.
Надо сказать, интуиция не обманула розовощекого толстяка. Список «советов» был огромен, и каждая позиция содержала подробные разъяснения с несколькими вариантами возможных шагов, позволяющих действовать не только наиболее эффективно, но и максимально скрытно. Когда первый военный совет был окончен, генерал-губернатор пребывал в весьма расстроенных чувствах; ему и его подчиненным предстояли очень жаркие семь дней.


   Из облаков рассеявшегося тумана показался правый берег Удмиры, берег знакомый, но в то же время и совершенно чужой. Он преобразился так же разительно, как меняется домохозяйка, наконец-то понявшая, что путь к сердцу мужчины лежит не только через желудок. Изможденная стряпней и стиркой дурнушка надевает бальное платье, наводит макияж и, мгновенно превратившись в красавицу, становится королевой бала. Такое же чудесное превращение произошло и с когда-то диким, поросшим лесами побережьем, разве что оно изменилось не само по себе, не по мановению волшебной палочки, а по воле и благодаря трудам населивших его людей.
   Прошло более тридцати лет, почти треть века с тех пор, как нога преподобного отца Патриуна не ступала на земли диких, своенравных урвасов. Теперь эта местность принадлежала уже не им, на побережье совсем не осталось деревьев, зато возвышались красивые дома, виднелись деревянные строения порта, ремонтные верфи, а на синих волнах мерно раскачивались небольшие, но изящные и величественные корабли. Немного уродовали прекрасный пейзаж серые навесы складов и грязь – вечный спутник торговых, перевалочных пунктов, но, как известно, ни одно живописное полотно не обходится без изъянов.
   Холодный речной ветер обжигал стариковские щеки и пронизывал медленно увядавшее тело до костей, однако отец Патриун не отошел от борта шхуны и решил до конца, до самого причала наслаждаться красочным видом панорамы города с реки. Тонкая рука священника быстро нырнула под плащ, но с непривычки запуталась в складках неудобного, тесноватого камзола. Промучившись чуть долее минуты и трижды упомянув за это время имя Индория всуе, Патриун все же извлек наружу небольшую походную флягу, по размеру и вместимости более напоминавшую флакон. Всего один глоток живительного напитка из винограда вернул к жизни продрогшего старика. Застывшая кровь вновь побежала по жилам, щеки старца вмиг порозовели, настроение поднялось, а враг всех престарелых людей – озноб – с позором ретировался.
   В который раз за двадцать шестой день пути дракон пожалел, что оделся в старое тряпье и теперь кутался в поношенный плащ, нисколько не греющий и мгновенно промокающий насквозь под дождем. К постоянно уносимой ветром шляпе и стоптанным башмакам, ходить в которых было труднее, чем в тюремных колодках, у бывшего миссионера имелись особые претензии, но, к несчастью, именно эта одежда оптимально подходила для его долгого путешествия. Конечно, монашеская роба или дорожная сутана были не только намного привычней, но и гораздо теплее, однако интуиция подсказывала, что путешествие в одежде священнослужителя чревато нежелательными последствиями, которые или замедлят его продвижение к цели, или втянут в истории, без которых лучше было бы обойтись. Это только со стороны кажется, что народ уважает божьих людей, на самом деле многие стараются воспользоваться чужой добродетелью как товаром или услугой. На памяти старика были случаи, когда его монахов обдирали до нитки и вынуждали голышом добираться до монастыря лишь потому, что у главаря разбойников были какие-то давние счеты с Церковью. Слуги странствующего вельможи без зазрения совести ловят на дороге первого подвернувшегося под руку монаха, отвозят его в гостиницу, запирают в комнате вместе с умирающим хозяином и заставляют денно и нощно читать за его душу молитвы до тех пор, пока больной не преставится или не встанет с кровати.
   Дорожных случаев было много, порой смешных, а порой и грустных. Но поскольку отец Патриун получил приказ СРОЧНО прибыть в Марсолу, он предусмотрительно постарался избежать ненужных приключений. Путь, который он выбрал, был продуман до мелочей: проходил по землям, где было меньше всего разбойников и опальных дворян, способных поднять мятеж; шел по дорогам, где было меньше карет и торговых повозок, а следовательно, обрушившихся мостов, сломавшихся паромов и обычных заторов. Его расчеты, в общем и целом, оправдались, вот только с судном не повезло. Сильный шторм возле Виркары, филанийской гавани, куда он прибыл, потрепал немало кораблей. В порту скопились тонны товаров и множество желавших побыстрей их отправить купцов. Рейсы же в колонию были далеко не самыми прибыльными и безопасными, поэтому святому отцу пришлось долее недели провести в логове пьянства и разврата, то есть по нескольку раз обойти все портовые кабаки, прежде чем нашелся капитан, чье судно заходило на Удмиру и доплывало до филанийской колонии. Конечно, священник мог добраться и до находившегося всего в дне плавания пути от колонии альтрусского речного порта Арика. Там он без труда пересел бы на любое, идущее вверх по реке судно, но те места навевали слишком грустные воспоминания: форт Авиота, замок графа Лотара, а по другую сторону Удмиры – леса, по которым он бродил долгие пятнадцать лет.
   Хоть старец и скучал по привычной сутане, без которой не получал в дороге ни должного тепла, ни заслуженного уважения, но все же в ношении мирской одежды были и свои преимущества. Например, когда шхуна уже спустила паруса и медленно приближалась к причалу, мимо Патриуна прошел толстощекий, довольно крупный мужчина. Переселенца изрядно штормило, видимо, постоянное присутствие большого количества алкоголя в крови помогало ему справиться со страхом перед морскими разбойниками и новой жизнью на правом берегу, а также подавить спазмы желудка, вызванные морскими и речными волнами. Мужика изрядно качнуло, и он, завалившись на бок всем телом, чуть ли не выбросил тщедушного старичка за борт. Зловонные остатки дешевого пива из кружки окончательно и бесповоротно испортили шляпу и последний чистый воротник, который Патриун всю дорогу берег специально до дня прибытия. Произошедшее, бесспорно, было глупой случайностью, однако реакция пьянчужки оскорбила старика: вместо того, чтобы извиниться, деревенщина громко расхохотался и смачно плюнул за борт. Проказник-ветер снес плевок на стариковский башмак.
   Будь на Патриуне сутана или роба, он должен был бы стать образцом смирения и добродетели для мирян, прочесть проповедь об уважении к ближнему и помолиться за отпущение мелких грешков заблудшей душонки. Но поскольку бывший миссионер и бывший настоятель монастыря Деншон путешествовал инкогнито, то поступил он по-другому. Клюка – младшая сестрица дорожного посоха – просвистела в воздухе и обрушилась на правую руку негодяя. Кисть тут же повисла плетью, а пустая кружка отправилась за борт. Осыпая застигнутого врасплох и еще не успевшего почувствовать боль мужика изысканными проклятиями, старик колотил и колотил по его могучим плечам увесистым набалдашником палки. К началу второго десятка ударов пьяный верзила обмяк, как тюк, и под дружный хохот матросов и пассажиров шхуны отправился на поиски своей кружки. Вот именно в этот момент слегка размявшийся священник и прочел длиннющую проповедь о морали и добродетели, призывая собравшуюся на палубе паству уважительно относиться к старикам и не обливать их пивом.
   Дракон понимал, что поступил глупо да и жестоко, но он позволил себе избавиться от злости, которую безропотно носил в себе вот уже тридцать лет и лишь смирял ее молитвами, хотя нанесенные подлецами обиды и осознание несправедливости этого мира требовали совершенно другого. Окажись на его месте любой иной священник, тот наверняка рано или поздно поступил бы точно так же, воспользовался бы удобным случаем, дал бы выход негативным эмоциям и испытал бы во время экзекуции истинное наслаждение.
   Корабль причалил, когда не проповедовавший двадцать шесть дней священник только взобрался на пик своего красноречия. На памяти капитана еще никогда пассажиры в такой спешке не покидали судна, а команда не забивалась в трюм вместо того, чтобы спешить в кабак. Все-таки сумев поймать зазевавшегося и не успевшего вовремя скрыться юнгу, преподобный отец Патриун задал ему неожиданно простой, по-детски глупый вопрос:
   – Скажи-ка, малец, это и есть Марсола? – спросил отец Патриун, стараясь придать изрядно раскрасневшемуся лицу добродушное выражение.
   – Не-а, – замотал головой юнга, с опаской поглядывая на клюку старика. – Это Дерг, дедушка, порт и небольшое поселение, Марсола там, дальше по суше, миль пять от берега будет, там дорога одна, не заплутаешь…
   – Спасибо, юноша, уж кто-кто, а я точно не заплутаю, – произнес старик как-то странно и, как показалось испуганному юнцу, зловеще. – А ты, сынок, рябого рулевого опасайся, у него не только язык длиннющий, но и голова дурная, дружбу не с теми сухопутными водит…
   Юноша открыл от удивления рот, да так и стоял, пока старик не сошел с корабля и не смешался с шумной толпой. Юнга понял намек, да только не мог предположить, как тщедушный старик узнал, что новый член их команды информирует береговую охрану обо всех недекларируемых грузах на корабле. Контрабандисты-то сами узнали об этом лишь два часа назад, узнали, но еще не успели принять меры.
 //-- * * * --// 
   Проповедь – не просто упражнение в ораторском искусстве на религиозные темы, это очень тонкий инструмент по изменению людей. Ошибки проповедника не только сводят на «нет» все его труды, они приводят к обратному эффекту, вызывают отвращение. Прежде чем обращаться к прихожанам, пастырь должен хорошо изучить свою паству, понять, чем она дышит, какой жизненный опыт имеет и что для нее главное. Неформально относящийся к своему делу священник сначала наблюдает, делает выводы, а уж затем открывает рот.
   Именно по этой причине отец Патриун решил немного задержаться в Дерге и присмотреться к людям. Только здесь, возле единственных ворот в колонию, можно было за краткое время получить максимум информации. Жизнь здесь особая, она как выжимка, чистый концентрат напитка под названием «общество», в то время как в других местах колониальных просторов общественные противоречия с язвами не столь обострены, да и слишком много инородных примесей, мешающих понять суть.
   Сгорбленный старичок при помощи верной помощницы-клюки ловко взобрался на пирамиду из бочек с вином и, скинув натершие ноги башмаки, приступил к изучению шумной портовой жизни. Сначала его взгляд пробежался по погрузочным причалам и рейду, где стояли ждущие своей очереди торговые суда, затем скользнул под навесами складов, к которым то и дело подъезжали телеги, немного задержался на рядах торговцев портовой площади и, наконец, перешел к изучению многоголового, крикливого чудо-зверя под названием людская толпа. Всего четверти часа оказалось достаточным, чтобы понять, чем живет и дышит колониальный люд, насколько он готов брести за духовным поводырем и стоит ли вообще всерьез браться за нелегкий труд священника.
   Результаты первого наблюдения неимоверно расстроили святого отца. Он понятия не имел, чем несколько лет подряд занимался в Марсоле аббат Курвэ вместе с другими священнослужителями, но точно знал, почему того отозвали обратно в Филанию. Колониальная паства была не просто запущена, а испорчена бездействием духовенства. Казалось, в радиусе целой мили не было видно ни одного одухотворенного лица, ни одного человека, способного хоть что-то воспринять на веру. Золотая монета – вот единственный бог переселенцев, ее звон в кармане для них приятней колокольного перезвона, а идеалы, мораль, вера – или пустые слова с размытым значением, или инструменты, при помощи которых всякого рода мошенники легко дурманят головы доверчивых простачков, в основном только что прибывших и еще не успевших освоиться.
   Аккуратно спустившись с груды бочонков, отец Патриун отправился с причала на площадь. Грубые окрики грузчиков с мешками на плечах и торопящихся на рынок торговцев ничуть не смущали медленно бредущего по набережной старичка, бредущего и размышлявшего на ходу о причинах, приведших к столь плачевному положению дел.
   Прежде всего виной бездуховности колониальной общности стала политика филанийского двора. Обычный человек, будь он хоть горожанином, хоть крестьянином, хоть представителем более уважаемого сословия, никогда по собственной воле не покинет родной дом и не отправится покорять новые земли. На правобережье Удмиры люди бежали или от тюрьмы, или от сумы, большинство жителей были изгоями, нежелательными личностями в самом королевстве. Вполне естественно, что еще в пути в их душах царило смятение и зрела ненависть ко всему, что осталось на левом берегу: к королю, к обычаям, к порядкам и к Индорианской Церкви, в принципе, мало чем отличающейся от любого из министерств королевского двора. Филания отторгла их, они извергли ее из своих душ.
   Второй бедой колонии священник посчитал ее юный, почти детский возраст. Переселение произошло совсем недавно, и колонисты были еще вынуждены ввозить многие предметы, к которым привыкли и которые еще не могли производить самостоятельно. Отец Патриун недаром наблюдал за погрузкой судов, его интересовал не столько портовый люд за работой, сколько то, что вывозили с правого берега и что привозили с левого. Корабли везли в Филанию пушнину, руду, некоторые породы редкой древесины, одним словом ресурсы, а привозили в колонию оружие, разного рода припасы, провизию, например зерно, и всякую мелкую утварь.
   Третья причина – полнейшая безнаказанность спекулянтов и местных властей, вызванная изолированностью и удаленностью новых земель от остального королевства. Неизвестно, какой повод нашел губернатор колонии, но он издал указ, строжайше запрещающий купцам-перевозчикам торговать с переселенцами напрямую. Все сделки заключались через перекупщиков с портовой площади, в их карманах и оседала основная прибыль, в результате одни много работали, другие быстро богатели, а торговые суда посещали новые земли не столь часто, чтобы обеспечить переселенцев всем необходимым.
   Все эти факторы, вместе взятые, формировали среду, в которой все духовное засыхало, как растение без воды или почвы. «Положение катастрофическое! Тот, кто меня послал возглавить церковь в Марсоле, или наивно полагает, что я умею творить чудеса, или, что более вероятно, уже отчаялся восстановить утраченные позиции. Когда битва за души проиграна, проще свалить вину на беззубого, дряхлого старца, одной ногой стоящего в могиле, – пришел к неутешительному выводу отец Патриун, бредя между лотков с товарами и расталкивая снующую толпу клюкой. – Однако я так и не понял, кто же меня из тихой обители заслал в опасную глушь? Почему приказ подписан самим королем, а не одним из епископов – донвенгером?»
   Тайна, окутавшая его назначение, весьма настораживала старика, за двадцать шесть дней пути он прикинул множество возможных вариантов, но в конце концов лишь понял, что слишком отстал от жизни, сидя в монастыре, и даже не знает всех фигурантов на внутренней политической арене Филании. Отсутствие свежей, достоверной информации – хороший предлог, чтобы не забивать голову мыслями. Патриун пытался не размышлять попусту, но не мог ничего с собой поделать – время от времени предположения всплывали в его сознании и требовали детального разбора.

   Юнга с корабля был не прав, когда он назвал Дерг поселением. Нельзя назвать населенным пунктом место, где не было ни единого жилого дома. Зданий было много, притом красивых, двух– и трехэтажных, но среди них никто не смог бы найти ни одного обжитого угла. Магазины разбогатевших торговцев, весовые и мерные конторы торговых гильдий, таможенный пост, трактиры, казарма береговой охраны, пара переселенческих банков, ломбарды, ростовщики, скупки шкурок пушного зверья и снова многочисленные трактиры. Старцу хотелось передохнуть, но посидеть было негде: в матросских кабаках слишком шумно, слабых настоек не подают, да и клюка в обессиленной руке старца – слишком ненадежное оружие, если дело дойдет до пьяной драки. Единственный постоялый дом на всем берегу из обители тишины и покоя был превращен в рассадник разврата. Владельцу было выгодней сдавать комнаты истосковавшимся в пути по ласкам мужчинам, нежели семьям и старикам, желающим вздремнуть часок-другой перед дальнейшей дорогой в глубь колонии. Из распахнутых настежь окон портовой преисподней громко раздавался хор характерных женских стонов, лишь изредка прерываемый пьяными завываниями про какой-то сундук мертвеца… то ли висельника, то ли утопленника.
   Одним словом, состояние дел в филанийской колонии, в шутку называемой при дворе «Дикарией», казалось ясным, однако бывшему миссионеру были непонятны некоторые моменты. Складывалось ощущение, что забывчивый художник не дорисовал на картине несколько второстепенных штрихов или специально подпортил свой шедевр крохотными, приходящимися не к месту мазками.
   Нищих здесь совсем не было, а ведь без их пахучих лохмотьев, выставляемых напоказ культей и слезливых историй, распеваемых, как хорал, не обходится ни одно людное место, тем более если рядом склады, торговые лотки да купцы с туго набитыми кошельками.
   Старик огляделся, а затем обошел площадь кругом, особо уделяя внимание наиболее посещаемым лоткам. Попрошаек действительно не было, впрочем, как и других представителей «низов» – карманных воров. Единственным мошенником оказался престарелый урвас, пытавшийся выдать окрашенную в синий цвет шапку из пса за головной убор из меха трехлетнего борончура. Доверчивые переселенцы попадались на его удочку, побывавших же в колонии купцов и матросов было не обмануть, они уже испытали на себе, как трудно отмыть с физиономии потекшую под первым же дождем краску. Тем не менее урвасский мошенник торговал открыто и не боялся разоблачения. «Посинеть от борончура» было своеобразным ритуалом крещения для новичков; ставшие когда-то жертвой, великодушно давали испытать незабываемое ощущение и другим…
   Торговля меховыми подделками, видимо, считалась в колонии столь же незначительным преступлением, как в жаркий день попить из городского фонтана. Разгуливающие поблизости стражи порядка не обращали внимания на низкого отщепенца из славного рода воителей лесов. Мошенник попытался продать «борончура» и Патриуну, он чуть было силой не нахлобучил на голову старичка мертвый рассадник блох, однако стоило лишь священнику произнести имя «Анвала», как загорелое лицо торговца мгновенно посерело, и он, позабыв на лотке большую часть товара, скрылся в неизвестном направлении. По поверьям урвасов, могущественное божество, чьим именем бывший миссионер пригрозил, сурово карало обманщиков и воров: одних гноило заживо, а волосы других заставляло прорастать внутрь кожи. Обычно божество спало, но, когда слышало свое имя, открывало всевидящее око.
   По-детски обрадовавшись победе знания над беспринципностью и нахальством, отец Патриун отправился дальше, а именно вверх по улочке, ведущей, как ему сказал юнга, к воротам на Марсолу. Вдруг священника посетила догадка – он понял, что еще упустил, какой «неправильный штрих» не заметил. Стражники! Они выглядели слишком опрятно, красиво, как на картинке: до блеска начищенные кирасы и шлемы; небесно-голубые мундиры, чистоте которых оставалось лишь позавидовать. К ним как будто не приставала ни складская, ни дорожная пыль, а отглаженные одежды не мялись в толкучке. Такого просто не могло быть, рядом с местными блюстителями порядка стражники филанийской столицы казались бы грязнулями и замарашками.
   «Вот и начались чудеса. Интересно, как коменданту удалось?..» – Внезапно священник почувствовал на себе чей-то взор; очень недобрый и холодный, как сталь кинжала, вонзающаяся в спину. Отец Патриун резко оглянулся, но никого не увидел. Люди, шедшие рядом, либо разговаривали между собой, либо были поглощены своими мыслями. Взгляд старика заскользил по окнам домов – тоже никого, а тем временем неприятное ощущение не становилось слабее, наоборот, усиливалось. Хоть натертые ступни и ныли, а натруженные икры разрывала боль, старик совершил невозможное: ускорил шаг, побежал, пробежал почти тридцать метров, затем быстро оглянулся.
   Их было двое, – двое бегущих за ним, но потом резко остановившихся и уставившихся в витрину магазина мужчин. Сквозь хрип сбившегося дыхания старик тихо рассмеялся. Лавка, чьими товарами якобы заинтересовались преследователи, торговала корсетами, пудрой и прочими, предназначенными для дам модными товарами.


скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28

Поделиться ссылкой на выделенное