Дарья Иволгина.

Степная дорога

(страница 4 из 32)

скачать книгу бесплатно

   Но девочка родилась болезненной и хилой. Она плакала день и ночь, не давая роздыху ни своей матери, ни помогавшей ей старой рабыне.
   Ребенок вел себя странно с первых часов своей жизни. То вдруг принимался жадно сосать материнскую грудь, то бросал ее так же непостижимо и странно отказывался от молока вообще.
   Чтобы дитя не умерло от голода, мать жевала лепешки, затем выплевывала полупрожеванный хлеб, заворачивала в платок и давала вместо груди. Дочка сосала эту соску и вроде бы наедалась. Но все равно она кричала, не переставая.
   От страха и тревоги мать постарела на десяток лет. Она предвидела, как встретит подобную дочь ее муж, хаан. Однако минул первый месяц – настала пора пройти очистительные обряды и впервые с того дня, как пришли предвестники скорых родов, предстать перед мужем.
   В те годы их род был богатым и могущественным. Законы соблюдались строго. От обычаев никто и не думал уклоняться – не то что теперь, когда племя ослабло.
   Робея, молодая мать показала хаану зачатое им дитя. Старики присутствовали при этом. Именно при них, самых уважаемых, самых надежных свидетелях, хаан должен был открыто признать ребенка своим.
   Но он молчал, испытующе глядя в лицо жены. За тот месяц, что они не виделись, она очень постарела. Под глазами залегли круги, щеки впали, лицо сделалось маленьким, усохшим, как у старушки. И вся она – еще совсем недавно молодая, цветущая женщина – как-то сгорбилась и съежилась.
   Ребенок на ее руках кричал и плакал.
   Наконец хаан молвил:
   – Ты должна избавиться от этого ребенка. Он сделал тебя непригодной для супружеского ложа. Он высосет жизнь из нас и все равно ему будет мало. Уж не подменыш ли это?
   – Нет, господин, – тихо сказала женщина. – Рабыня верно стерегла мое лоно. Это именно то дитя, которому я дала жизнь.
   – Ребенок нездоров. Не стоит тратить на него силы!
   Старики закивали. Они вполне одобряли решение хаана. Правильно! С первого же взгляда заметно: с этим ребенком что-то не так! Разве обыкновенные, здоровые дети плачут все время, не переставая? И хотя юрта роженицы находилась за пределами куреня, в стороне от прочих, и вроде была отъединена от обыденной жизни племени, а все же кое-какие слухи о странностях новорожденной девочки доходили. Непостижимым образом просачивались сквозь толстые войлочные стены – не иначе.
   Молчал только один человек – шаман Укагир. Он был уже очень стар. Но до сих пор ни одно серьезное решение без его участия не принималось. Хаан не осмелился бы ему перечить.
   Молодая мать, зарыдав, прижала к себе ребенка да так и повалилась мужу в ноги. Он посмотрел на нее с жалостью и отступил на шаг.
   – Встань, жена, и не плачь больше. Не стоит этот чотгор. Наверняка какая-нибудь бесприютная душа умершего неестественной смертью похитила душу этого ребенка и заняла ее место, вселившись в это хилое тельце.
Два года назад ты подарила мне прекрасного здорового сына. Он был рожден в срок, хорошо выкормлен и уже сидит на коне. Он вырастет воином, будет храбрецом. Найди в нем отраду и утешение, а от этого чахлого дьяволенка нужно избавиться.
   Но женщина продолжала рыдать и биться головой о землю. Головной убор упал с ее волос, косы рассыпались. Многие свидетели этого зрелища отвернулись, не желая смотреть на позор замужней женщины, супруги хаана, которая прежде всегда умела блюсти достоинство.
   Потеряв терпение, муж топнул ногой.
   – Я велел тебе отдать ребенка старикам! Они знают, как следует поступать в подобных случаях!
   – Оставь мне дочь! – умоляюще прошептала жена, подняв к хаану распухшее от слез, ставшее жалким лицо – некогда столь любимое.
   У него дрогнули губы.
   – Милая, – уже мягче произнес он. – У тебя будут другие дети, здоровые. Будут и дочери.
   Слезы потоком текли из ее глаз. Она склонилась над ребенком, закрыла его своим телом и только слабо покачивала растрепанной головой в знак несогласия.
   Вот тогда-то и вмешался старый шаман Укагир.
   – Позволь ей оставить ребенка, – сказал он. – Возможно, когда-нибудь эта дочь станет опорой твоему роду и не позволит ему пресечься. Пусть мать растит и кормит ее в своей юрте, а когда настанет срок, мы поймем, как поступать с твоей дочерью раньше – выдать ли ее замуж или же посвятить духам.
   Наступила тишина, прерываемая лишь громким криком младенца и всхлипываниями матери. Наконец хаан наклонился и взял ребенка на руки.
   Мать вскрикнула и попыталась отобрать свое дитя. Но муж только провел ладонью по ее мокрой от слез щеке.
   – Не бойся.
   И подняв маленькое тельце ребенка над головой, громко, во всеуслышание, признал эту дочь своей.
 //-- *** --// 
   Старый Укагир умер год спустя. За это время Чаха подросла. Она перестала непрерывно плакать, начала нормально питаться. Спала по ночам, днем играла. Мать надеялась, что девочка стала наконец обыкновенным ребенком. Так оно поначалу и было. Только Чаха очень часто хворала.
 //-- *** --// 
   В шестнадцать лет она слегла. Неизлечимая болезнь подкосила ее. Ни один лекарь, ни один шаман не в силах был избавить дочь хаана от злых демонов, сосущих ее жизнь. Глядя на умирающую Чаху, ее мать невольно вспоминала тот давний день, когда лишь заступничество старого шамана спасло жизнь крошечному крикливому существу, едва появившемуся на свет. Теперь женщина начинала сомневаться в правоте Укагира – и своей. Впрочем, с матери-то что взять! Разве может она рассуждать здраво, когда речь идет о ее ребенке? Другое дело – старый шаман. Он должен был увидеть в этой болезненной девочке нечто, дающее Чахе надежду. Но какая страшная, какая бесполезная судьба оказалась уготована девочке! Не было в ее короткой жизни ни одного дня, когда она бы не хворала, когда была бы весела и беззаботна, как все другие дети. А вот теперь она угасает, точно лампа, в которой кончается масло.
   Словно прочитав мысли матери, Чаха вдруг открыла глаза и произнесла:

     Гаснет, гаснет в доме
     Маленький светильник.
     Прошу, не надо
     В последний раз
     Масло в него подливать.

   Мать вздрогнула всем телом:
   – Что ты говоришь, Чаха?
   – Мне приснилось эти слова… Это чьи-то стихи?
   – Не знаю. Спи, моя бедная девочка…
   Чаху даже не пытались просватать. Кто прельстится больной женой, вечно печальной и одинокой? Вряд ли она когда-нибудь сумеет родить ребенка. Да и с работой она управлялась плохо. Слабенькая. Вот горе-горюшко…
 //-- *** --// 
   На глазах у Алахи и Салиха шаманка разложила большой костер. Работала в одиночку, никого к своему делу не подпуская. По правде сказать, она и внимания на племянницу с ее пленником не обращала. Настанет и для них черед, а пока она занималась только огнем.
   Шаманское пламя – не такое, как, скажем, очажное или странническое, что запаливают, располагаясь на ночлег, одинокие коломыки, бороздящие пространства Вечной Степи. Хоть и говорит пословица, что ни один огонь без доброго слова не загорается – все же к костру Чахи это имело куда больше отношения, нежели к какому иному.
   Вот и складывала ветки и сушеный навоз, сноровисто и ловко, да постоянно что-то при этом приговаривала. То вдруг принималась напевать монотонно – тянула сквозь зубы одну ноту, точно жильную нитку, приготовленную для шитья войлочных сапог. То замолкала посреди пения и останавливалась – как будто прислушивалась к чему-то. Ни Салих, ни Алаха никаких звуков не слышали – ни голосов, ни чириканья птиц, ни звериного рева, хотя Чаха то и дело принималась передразнивать тех, кто ей невидимо и неслышимо отвечал.
   – С кем она разговаривает? – тихо спросил Салих.
   Алаха прошептала:
   – Итуген призывает духов, которые помогают ей шаманить…
   – А почему мы ничего не слышим?
   …Нет, Салих, конечно, знал, что степные шаманы заключают союз с духами и те являются на призывания человека и помогают ему. Знал он и то, что духи бывают коварны: иной раз могут и навредить, если не держать их в узде. Но прежде никогда не видел шаманов и не имел с ними дела. И уж чего он никак не мог понять – это почему же духов, коли они явились на зов и готовы приступить к таинственной работе камлания, не видно и не слышно?
   Алаха шепотом сказала:
   – Моя досточтимая тетка – великая шаманка. Ты что, усомнился в этом?
   Салих покачал головой.
   – Я слишком мало знаю, чтобы усомняться в чем-либо, госпожа…
   – И не усомняйся! – вскинула голову девочка. Тряхнула косичками. На шелковом платке зазвенели золотые монеты. – Конечно, есть такие шаманки – их называют ФОЛБИН – которые умеют так призвать духов, чтобы их могли видеть и слышать со стороны. Любой посторонний! И хоть моя тетка – не фолбин, она все равно большая, большая шаманка! Она – великая итуген!
   – Я же не спорю, – тихо сказал Салих.
   Алаха прищурила на него глаза, но ничего не добавила.
   Тем временем Чаха, которая уже давно вела с кем-то невидимым тихий разговор, остановилась и коротко, язвительно засмеялась. Словно в ответ подул ветер, подняв с земли кучу щепок и сухой травы, и осыпал шаманку мусором с головы до ног. Она сердито крикнула, махнув рукой. Ветер стих.
   Салих прикусил губу.
   Они с Алахой сидели на земле друг против друга и ждали, пока Чаха позовет их, чтобы провести обряд очищения. Чахе не нравилось появление чужака. Да и кому бы оно, если рассудить, понравилось! Чужой человек мог оказаться и демоном, похищающим детские души, и злым духом, и просто лиходеем… Для того и созданы обряды очищения, чтобы можно было выйти за пределы родного куреня, а после вернуться и не приманить за собою в юрту никакой чужеродной напасти.
   Ожидая, пока шаманка их позовет, Салих поглядывал на свою хозяйку. Он завидовал умению Алахи сохранять полную неподвижность. Девочка, казалось, обратилась каменной статуей. Ни одна ресница не дрогнет. Вот бы ему, Салиху, такую выдержку! Он почувствовал, что его вновь начинает бить крупная дрожь. Салих не стыдился признаться себе в том, что испытывает ужас перед всеми этими шаманскими приготовлениями. По всему видать – испытание, что на сей раз ему уготовано, – не из легких.
   Наконец Салих решился на отчаянный шаг.
   – Алаха, – позвал он.
   Впервые он осмелился вот так прямо назвать девочку по имени.
   Она медленно перевела взгляд на него. Лицо ее оставалось все таким же бесстрастным, но в глубине глаз затеплился гнев.
   – Как ты смеешь… – начала она шепотом. И оборвала фразу, не закончив, – задохнулась.
   Но Салих быстро проговорил заранее заготовленное – только бы успеть, только бы опередить гнев Алахи, не дать ему разгореться!
   – Отпусти меня, Алаха. Мне страшно.
   Она покривила губы. Даже не сочла нужным скрыть презрение. Зачем? Этот чужак, как видно, совсем конченный человек.
   Заметив это, он поспешно прибавил:
   – Ведь у меня даже нет при себе оружия.
   Алаха кинула, нехотя признавая его правоту. Салих – пленник. Будь он свободен, владей оружием – тогда другое дело. Вооруженный человек не может испытывать страха. Какой страх, если в руке удобно и надежно лежит оплетенная сыромятным ремнем рукоять верного меча? Только и ждет оружие своего часа, чтобы с ликующей песнью вылететь из ножен и обрушиться на голову ненавистного врага! Нет ближе сотоварища, чем острая сабля, нет дороже друга, чем закаленная сталь.
   И горе тому, кто разлучен со своим оружием! Кто станет презирать раба, который обречен всю жизнь трястись от испуга? Такова его доля – всю жизнь проводить в страхе. Так заповедано Богами.
   – Страх – вот твоя участь, раб, – вымолвила Алаха.
   – Отпусти меня. Я уйду, – попросил он еще раз. – Поверь, настанет такой день, когда я отплачу тебе за доброту.
   – Зачем тебе уходить? – спросила Алаха. – Один в Степи ты погибнешь.
   – У меня есть одно дело, которое я должен завершить у меня на родине, в Саккареме. Если я умру сейчас, оно так и останется невыполненным.
   – Какое это дело? – спросила Алаха с видимым безразличием. Однако ж заглядывая в себя, она ясно угадывала любопытство, которое сумел разбудить в ней странный невольник.
   – Месть, – глухо проговорил он.
   Алаха покачала головой.
   – Плохой ты советчик сам для себя, Салих. Уйди один в степь – и умрешь. Тогда твое дело в Саккареме действительно пропадет. Жди! Придет время и для твоей мести!
   Она сама не понимала, зачем обещала ему это. Может быть, вдруг взмечталось оказаться рядом и увидеть тех, кому вознамерился отомстить бывший каторжник из Самоцветных Гор. Кто они, в чем перед ним грешны и как примут смерть от его руки?
   Впрочем, сейчас действительно не время думать обо всем этом…
   Шаманка закончила петь и, повернувшись лицом к Салиху и Алахе, поманила их к себе обеими руками.
   – Идем, – сказала девочка. – Пора.
   Она легко поднялась на ноги и шагнула навстречу своей тетке. Салих побрел следом, с трудом преодолевая противную слабость в коленях. Страх гнул его к земле, не давал роздыху. Сердце стучало гулко, точно молот подземного кузнеца.
   Алаха бы сказала – семидесяти двух плешивцев, что выковывают на небе громовые стрелы, подумал он ни с того ни с сего. Он слышал это предание еще на руднике и часто пытался представить себе этих небесных ковалей с раскаленными молотами в руках. Гром от их наковален, мнилось ему иной раз, сходен с тем, что слышен на руднике, когда отработанную породу спускают в отвалы…
   Огонь, разведенный шаманкой, пылал, возымаясь в небо огромным столбом – точно крепостная башня. Невыносимый жар опалял лицо, грозил, коли зазеваешься, свить волосы в хрупкие, ломкие спирали. Но несмотря на близость ревущего пламени, Салих обливался холодным потом. Пытался в душе воззвать к Богам – но не смог. Забыл Их имена. Только билось где-то в самой глубине сознания тонкой ниточкой угасающего живчика: ВЛАДЫЧИЦА… МАТЬ…
   Шаманка еще раз сделала приглашающий жест и, отступая спиной, ВОШЛА В КОСТЕР! Торжествующе взревев, огонь поглотил ее.
   – Боги… – прошептал Салих, попятившись.
   – Идем, – повторила Алаха. Она схватила Салиха за руку и потащила его к самому костру.
   …Такого он никогда допрежь не испытывал. Он словно оказался выброшенным за грань времени, за край земли. На миг ему и впрямь почудилось, что он чувствует шевеление под ногами огромного панциря и различает впереди, в золотисто-красном огненном мареве ворочающуюся голову гигантской черепахи, на которой покоится мироздание. Какие-то невидимые существа окружали его со всех сторон. Кто были они? Быть может, духи, помогавшие шаманке? Те, что явились по ее зову и после долгих препирательств подчинились ее воле? Или кто-то иной?
   Невидимки переговаривались между собою на незнакомом, гортанном языке. Несколько голосов были мужскими, два или три – несомненно, женскими.
   Что-то странное, доныне ни разу не испытанное, происходило в центре шаманского костра с давно загрубевшей душой Салиха. Будто чьи-то ласковые руки, похожие на руки матери, осторожно распутывали узлы, грубо затянутые чужими, злыми людьми. Прохладные пальцы прикасались к самому болезненному, что носил в себе Салих, – и боль отступала, взамен страданию приходили отдохновение и покой. Тяжкие воспоминания, страшные думы, жгучая горечь, много лет не дозволявшая вздохнуть полной грудью, – все это вдруг отступило, точно убоявшись кого-то светлого, сильного и смешливого.
   Только в эти мгновения Салих и понял, как же устал он носить в себе ненависть.
   Когда неведомая сила выбросила его из костра на землю, лицо Салиха было мокрым от слез.
 //-- *** --// 
   Юрта, где угасала юная Чаха, находилась на отшибе – согласно старому обычаю, ее поставили подальше от человеческого жилья. А перед входом еще и дополнительно подняли черный шест – знак того, что поблизости уже вьются злые духи, готовые допить до последней капли жизнь младшей дочери хаана. Так было принято в ее роду – рядом с умирающим не должен был находиться ни один человек, за исключением, быть может, какого-нибудь преданного раба, который затем последует за своим хозяином в могилу.
   Чаха считала этот обычай мудрым. Вернее, у нее не было своего мнения: просто так заведено от веку. И спорить нечего. Незачем подвергать родичей опасности. А чужого человека, буде такой объявится, предостережет от опасности черный шест перед юртой. Человек живет сообща с другими людьми, но уходит из жизни одиноко.
   Последней оставила Чаху мать. Рано постаревшая, истерзанная вечным страхом за младшую, любимую дочь, женщина долго не хотела уходить. Плакала, целовала бледные, тонкие пальцы Чахи. Сетовала на судьбу, жаловалась на Богов. Даже старого шамана Укагира корила. Зачем только позволил оставить жизнь хворому младенцу? Не такой горькой была бы их разлука…
   Чаха утешала мать, как могла, но сил у девушки оставалось уже немного. Она начинала бояться, что умрет у матери на руках – и тогда скверна от близости смерти надолго останется на жене хаана. Не следует подвергать ее такой опасности.
   И мать ушла.
   Чаха спала и видела странные сны. Она знала, что скоро должна умереть. Об этом говорили все: и служанки (те сбежали, как только им позволили, – только черные пятки сверкнули!), и шаман, поначалу пытавшийся лечить девушку, но затем быстро отступившийся, убоясь безнадежного дела, и даже мать, истаивавшая в те дни слезами…
   Смерть не страшила девушку. Ее мир сжался до размеров черной юрты, где ее положили умирать. Горизонт, некогда бескрайний, подвижный, зовущий к себе, сделался теперь войлочным; Отца-Солнца больше не стало – его заменили угасающие угли очага.
   У Чахи ломило все тело, голова раскалывалась. Смертная зевота уже одолевала ее.
   Чаха грезила.
   Двумя душами наделен всякий человек, рожденный под Отцом-Солнцем. Есть у него душа Смерти и душа Бессмертия.
   Бессмертная душа – это душа правой руки и света солнечного. Она легко покидает тело и легко в него возвращается. Она странничает, где ей вздумается, в наднебесных мирах и в мирах подземельных, среди духов-МАНАРИКТА, трясущихся в вечном экстазе посреди грозовых облаков, среди степенных духов-предков и соблазняющих видений, насылаемых духами-искусителями. Пока человек спит, душа его бродит, свободная, а после вновь приходит в свой смертный дом – тело спящего, и тот пробуждается.
   Шаманы – те умеют по своей воле посылать эту душу на встречу с демонами и даже самими Богами. А после гибели плотской оболочки бессмертная душа уходит в Вечно-Синее Небо – уходит навсегда.
   Но есть в человеке и вторая душа – смертная, душа левой руки, душа туманов, лунной мглы, тления, забвения и печали. Она никогда не оставляет человека и даже после смерти его подолгу живет в трупе, покуда тот не разложится полностью. Вот почему не следует сидеть на могилах недавно погребенных людей – настигнет тебя чья-то тоскующая смертная душа, навалится, и можешь ты захворать смертельным недугом. А когда тело покойника наконец разложится, смертная его душа превращается в легкий смерч и вскоре исчезает, растворившись над степью, как пыль.
   Но во время предсмертного сна казалось Чахе, что обе ее души, вопреки обыкновению, отправились в странствия. И шли они рука об руку, точно две сестры, и были и похожи на самое Чаху, и совершенно на нее не похожи. Бессмертная душа виделась здоровой, красивой девушкой с густыми волосами и странными светлыми глазами; смертная же выглядела хрупкой и нежной. Она льнула к товарке, словно ища у той поддержки.
   По пути им встречались диковинные существа, и Чаха, которая непостижимым образом могла их видеть, понимала, что это – духи.
   Все это было необъяснимо, странно, прекрасно и в то же время вызывало страх.
   И вот тлеющие уголья в очаге вспыхнули ярче, воздух над ними сгустился, закрутился, свиваясь клочьями пара, и из маленького смерча выступил крошечный человечек, ростом не выше пятилетнего ребенка. Он осторожно приблизился к спящей девушке и тихонько подул ей в лицо.
   Чаха открыла глаза – светло-зеленые, такие же, как были у ее бессмертной души в том видении. Она не была уверена в том, что не продолжает грезить, и потому ничуть не испугалась, завидев перед собою незнакомого пришельца. К тому же он оказался очень красив: с круглым бледным лицом, густыми ресницами, словно нарисованными тушью черными бровями и улыбчивым ртом. Стройный, широкоплечий, узкобедный, крошечный юноша был бы воин хоть куда – девушкам загляденье, замужним женщинам воздыханье, а мужчинам – кому брат, кому и враг – не будь он таким миниатюрным.
   – Кто ты? – спросила Чаха.
   Это прозвучало совсем невежливо. Разве так привечают в своей юрте гостя? Поначалу нужно выждать, покуда он войдет, поклонится, назовет свое имя, род, край света, откуда прибыл. Затем следует степенно поблагодарить за внимание и предложить чужестранцу молока или молочной водки – АРЬКИ, свежих, ароматных лепешек, испеченных младшей женой на плоском камне, что лежит посреди очага в ее юрте; справиться – не потребно ли ему чего из одежды или утвари и ладно ли он устроен в становище. И только после этого можно начинать разговор…
   А она, Чаха, вот так – прямо в лоб:
   – Кто ты?
   Но маленький воин ничуть не оскорбился таким явным пренебрежением обычаями. Улыбнувшись, он ответил:
   – Я – аями твоего рода.
   – Ты дух? – спросила Чаха. Она слабо понимала происходящее. То ей казалось, что прекрасный крошка – продолжение чудесного сна, постепенно уводящего ее вслед за обеими душами на те небеса, откуда нет возврата; то вдруг начинала догадываться, что все это происходит с ней наяву.
   – Я – аями твоего рода, – повторил маленький юноша. – Почему ты дважды задала один и тот же вопрос? Я только что ответил тебе!
   – Прости, – сказала Чаха. – Я всего лишь глупая девушка, вот и веду себя глупо! Скажи, не испытываешь ли ты нужды в чем-либо и ладно ли устроился в моем становище?
   Он засмеялся. Браслеты и ожерелья, украшавшие его запястья и шею, зазвенели, загремели и словно бы тоже засмеялись вослед.
   А Чаха только сейчас и заметила, как нарядно он одет. Почему бы это, подумала она в смятении.
   – Я тебе нравлюсь? – спросил юноша.
   – Да. – Чаха ответила, не задумываясь. – Ты очень красив.
   – Зови меня Келе, – просто проговорил юноша.
   – Келе… – Чаха улыбнулась. Давно забытая радость вдруг наполнила ее душу. Какой удивительной, какой светлой, оказывается, может быть смерть!
   – Я красив, не так ли? – Келе слегка подбоченился. Это выглядело и трогательно, и забавно.
   – Очень! – искренне согласилась с ним Чаха.
   И тут Келе ошеломил ее.
   – Я пришел стать твоим мужем.


скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32

Поделиться ссылкой на выделенное