Анна Данилова.

Черное платье на десерт

(страница 7 из 36)

скачать книгу бесплатно

   – Света, по-моему, ты что-то недоговариваешь… – вступил в разговор молчавший до этого Чашин. – Наплела здесь с три короба про какую-то артистку, которая на самом деле никакой артисткой и не является, зато увела у Веры ее парня… Но при чем здесь платье? Ты видела эту девушку в желтом платье или же тебе рассказала о нем Вера?
   – Девушку я не видела вообще, но видела, как Вера рисовала фасон этого платья и при этом материлась… Казалось, она не понимает, что Сав… что он нашел в этой выскочке… Я думаю, что она хотела одеться так же, как ее соперница, иначе зачем бы она стала заказывать себе это платье?
   – Но зачем ей было одеваться как соперница?
   – Здесь могут быть только две причины. Первая, это если она хотела понравиться ему и доказать, что и она не хуже этой девицы, то есть показать ему, на что она способна ради него, раз уж ему так нравятся подобные стильные штучки. И вторая – появиться перед ним неожиданно, да так, чтобы он принял ее за ту, другую… Только вот зачем ей это было нужно, я не знаю…
   – А ты не могла бы вспомнить, что конкретно Вера говорила о своей сопернице? И с чего ты взяла, что она артистка?
   – Знаете, она при мне не произносила ее имени, но называла ее почему-то пташкой залетной, из чего я сделала вывод, что она не местная, а потом вдруг Вера попросила проводить ее в театр, где у нее было какое-то дело, связанное с этой «пташкой». Спрашиваю, какое именно? Отвечает: хочу такое же платье, как у нее…
   – Ты проводила ее?
   – Проводила. Она попросила меня подождать ее внизу, в холле, ну я и ждала минут двадцать…
   – А ты часто ее сопровождала? И вообще, зачем ей понадобилось твое присутствие?
   – Она словно боялась чего-то… В ней чувствовалась какая-то неуверенность в себе. Оно и понятно – в театр все-таки пришла, а не в «Братиславу», где знала каждый закуток…
   – И что было потом?
   – Да ничего не было. Она вернулась в более веселом расположении духа, сказала, что ей надо на рынок, и мы с ней расстались.
   – Значит, на рынок она тебя уже не взяла?
   – Не взяла.
   – Тебе не показалось, что она вела себя как-то странно?
   – Она страдала, как вы не понимаете?! – вдруг возмутилась Света. – Ее бросил парень, здесь, пожалуй, поведешь себя странно… Конечно, она была не в себе, и ей было приятно, когда рядом был кто-то из близких. Она такая же нормальная девушка, как все остальные. Сначала я подумала, что она пошла на встречу с этой девицей, но потом до меня дошло, что она могла просто-напросто повидаться с костюмершей в театре и заказать ей такое же платье. Потому что уже через неделю оно было сшито.
   – А с чего ты взяла, что платье ей шила именно костюмерша, а не простая портниха?
   – Да потому что вспомнила, как Вера сказала однажды, что такое платье по зубам только большому мастеру… Вот тогда я и услышала от нее впервые слово «костюмерша».
   Уже на улице Изольда не выдержала:
   – Все-таки не случайно она занялась проституцией, честное слово.
С ее мозгами можно только таким образом заработать себе на жизнь: спрашиваешь у нее одно, а она отвечает другое… Я так ничего и не поняла. Каждое слово словно клещами тянула…
   – А я лично все понял: она нервничает, боится лишнее слово сказать про Савелия, поэтому-то и нагородила всю эту чепуху про костюмершу, про театр… Хочешь, я расскажу тебе, что произошло в восемьсот третьем номере гостиницы?
   – Хочу.
   – Ее перепутали с той, другой девицей и выбросили из окна. И если Вера надела это желтое платье для того, чтобы предстать перед своим любовником в облике его новой возлюбленной и таким образом попытаться при помощи слез или ласки вернуть его себе, то человек, нанявший ребят, которые убили Веру, собирался убрать именно ту, другую…
   – Но за что?
   – Видно, она в чем-то провинилась перед ним. И сдается мне, что этим человеком и был Савелий…
   – Но почему? Ведь он же встречался с ней…
   – Ну и что? У них это быстро… Она могла элементарно проговориться, ляпнуть что-то такое, что не понравилось Савелию.
   – Это все твои фантазии. А я вот думаю, что в этом вопросе нам сумеет помочь именно костюмерша…
   – Может быть… Ну что, куда теперь, к твоему Блюму или Блюмеру?
 //-- * * * --// 
   В адвокатской конторе Изольде сказали, что Лев Борисович Блюмер уже дней пять как не появлялся здесь.
   – Мы же адвокаты, – развел руками немолодой, но аккуратный, строго одетый, при галстуке, мужчина, – свободные люди! Блюмер – адвокат со стажем, у него – клиентура! А что такое клиентура? Это суды, прокуратура, следственный изолятор, изолятор временного содержания, тюрьма, наконец!
   – Это вы мне объясняете? – усмехнулась Изольда. – Моя фамилия Хлуднева.
   – Изольда Павловна? – Адвокат тотчас вскочил из-за своего стола, чуть не опрокинув телефон. – Рад, очень рад. Вы, драгоценная, поставляете мне основных моих клиентов-убийц, мы бы могли с вами договориться… Я много слышал о вас, о вашем характере…
   – Вы набрались, господин адвокат, по самые уши… – Изольда брезгливо оттолкнула его от себя пальцами, словно опасаясь запачкаться. – И это вы называете свободной профессией? Пьете водку с самого утра…
   – Как будто вы не пьете…
   – Не хамите мне, лучше подскажите домашний телефон и адрес вашего коллеги Блюмера.
   В это время в кабинет вошел высокий и сухой, как мумия, человек в сером помятом костюме; увидев Изольду, он поклонился ей в знак уважения:
   – Изольда, привет.
   Это был адвокат Галицкий. Изольда знала его как одного из самых честных и порядочных адвокатов города, уважала его и всегда, когда представлялся случай, подсылала ему клиентов, о чем он даже не догадывался.
   – Господи, как я рада тебя видеть! – Изольда не без удовольствия протянула ему руку для поцелуя. Галицкий, с лицом орангутанга и улыбкой ребенка, сложился пополам, чтобы припасть к ручке гостьи.
   Его внешность была настолько обманчивой, что на это бьющее в глаза уродство – непомерно вытянутое лицо, приплюснутый нос, толстые губы, обвислые щеки и близко посаженные глаза – покупались даже самые опытные прокуроры и судьи: казалось невероятным услышать от такой обезьяны сколь-нибудь связную речь. И если в начале судебного процесса Галицкий сидел молча, беспрестанно вытирая в каком-то нервном порыве свои вечно мокрые губы, и по-дурацки улыбался, то когда ему давали слово, вместо ожидаемых воплей примата слышалась речь профессионального опытного адвоката – четкая, лапидарная и одновременно эмоциональная, способная ошеломить аудиторию каскадом неожиданных образов и метафор. Галицкий блестяще парировал все попытки противоположной стороны настроить присутствующих против обвиняемого – настолько искусно он вел психологическую защиту своего клиента.
   Такой человек, как Галицкий, мог бы стать одним из самых влиятельных и богатых адвокатов города, если бы не его принципиальная позиция в отношении некоторых судей – он презирал взятки как явление и считал, что адвокаты, марающие руки передачей взяток судьям, лишь позорят себя и подрывают веру людей в правосудие.
   – Костя, где Блюмер?
   – Тебе понадобился адвокат?
   – Да нет, просто по делу…
   – Он здесь почти не появляется, только если договорится о встрече с клиентом, а так его днем с огнем не сыщешь. Если хочешь, могу дать тебе его домашний телефон и адрес… И вообще, пойдем-ка лучше ко мне в кабинет, там и поговорим… – Галицкий даже не взглянул на притихшего и тихонько икающего в углу подвыпившего коллегу.
   Записав координаты Блюмера, Изольда спросила:
   – Ты не знаешь человека по фамилии Мещанинов?
   Галицкий пожал плечами, несколько раз утопив свою узколобую голову чуть ли не в грудную клетку. Он был такой странный, подвижный и гуттаперчевый, что Изольда невольно поймала себя на мысли, что никогда бы не согласилась лечь с ним в постель: слишком уж необычен, страшен, напоминает киношных монстров.
   – Варнаву? Знаю. Он через Леву продал все, что у него было, чтобы расплатиться с долгами.
   – С какими еще долгами?
   – Это только слухи, как ты понимаешь, потому что достоверной информацией такого рода навряд ли кто располагает, но, если быть кратким, изволь. У него была любовница, шикарная баба. Не знаю ни имени ее, ни фамилии. Но видел один раз – произвела впечатление. Высокая, рыжая, яркая и сексапильная. Она появилась у нас здесь только однажды, после чего наш Блюмер Лев Борисович чуть умом не тронулся. Захотел ее, юморист. И это при его-то патологической жадности?! Я ему еще тогда сказал – не связывайся с ней. Но как он мне объяснил, она приходила к нему по делу. Ну да бог с ними… И вдруг я узнаю, что Мещанинов дал ему генеральную доверенность, представляешь? Зачем ему, здоровому и умному мужику…
   – Это ты про Варнаву?
   – Ну да! Вот я и говорю: зачем ему, умному мужику, поручать сделки такого рода хапуге Блюмеру? Хотел его найти и поговорить.
   – Ты с ним знаком?
   – Конечно, знаком. Я вел несколько его дел по выколачиванию денег из должников…
   – Он давно живет в нашем городе?
   – По-моему, с рождения. А что случилось? Ты что-нибудь о нем знаешь?
   – Да нет, просто не пойму, как это я до сих пор с ним не встретилась, раз он такой крупный бизнесмен и все такое… Да еще имя странное.
   – Что, Изольда Павловна, – Галицкий перешел на шепот, а глаза его хитро сощурились и заблестели, словно у кота, – агенты твои не доложили тебе про красавца Варнаву? А я тебе так скажу – эта баба решила его ограбить с помощью Блюмера. И будет просто чудом, если окажется, что Варнава сам, лично, дал ему эту самую доверенность…
   – То есть?..
   – Можно довести человека до беспамятства, и он подпишет какие угодно бумаги.
   – Эту женщину, случайно, зовут не Елена Пунш?
   – Не знаю… Но звучит довольно необычно, я бы даже сказал, красиво. Надеюсь, ее не убили?
   Изольда достала из папки фотографию с изображением трупа женщины с Набережной.
   Галицкий, увидев, качнул головой:
   – Точно! Это она! Она, даже говорить нечего. И платье ее, я запомнил, потому что слишком уж оно обтягивало ее изумительную фигурку, и это сочетание желтого и черного… И давно ЭТО случилось?
   – Больше двух недель назад.
   – Какая молодая…
   – Так где же Блюмер?
   – Понятия не имею. В журнале регистраций, во всяком случае, записей о нем нет уже несколько дней.
   – Спасибо, Костя. Извини, но мне пора, меня ждут… Если узнаешь или услышишь что-нибудь о Варнаве – позвони мне, но расскажешь только при личной встрече. Вокруг него слишком много клубится всякой нечисти…
   Чашин, который в ожидании Изольды уснул в машине и теперь, как младенец, пускал пузыри, слегка похрапывая или даже урча, словно большой очеловечившийся кот, проснулся от звука открываемой двери и хотел было сладко потянуться, но услышал резкое и сухое:
   – Гончарный переулок, дом шесть, поехали скорее! Но думаю, что Блюмера, во всяком случае живого, мы с тобой уже никогда не увидим.
 //-- * * * --// 
   В Адлере я сняла комнату недалеко от пляжа и долго рассматривала ее – просторную, солнечную и заставленную убогой мебелью для отдыхающих, – чтобы найти место, куда можно было бы спрятать сумку с деньгами. Я не имела возможности даже пересчитать их, потому что, где бы я ни находилась, повсюду меня окружали люди; даже на этой, в общем-то, считавшейся приличной «вилле», очевидно, было дурным тоном врезать в дверь замок. Конечно, кто из еще пяти пар отдыхающих, населявших этот дом и наполняющих его топотом босых ног, шумом льющейся из душа воды и с треском жарящейся на сковороде в летней кухне рыбы, польстится на мокрые полотенца, купальники и прочую простую одежду соседей, тем более что золотые украшения и деньги все и всегда, при любых обстоятельствах, носили при себе. Однако деньги, с которыми приехала я, требовали совершенно другого отношения к себе: они были вполне достойны того, чтобы храниться в приличном банке. Но я находилась в Адлере, а не в Цюрихе, потому надо было действовать сообразно ситуации, то есть каким-то образом держать их при себе или же надежно спрятать поблизости.
   Не скрою, что моя поездка на море явилась неожиданностью даже для меня самой; это был из ряда вон выходящий поступок, какие свойственны скорее тринадцатилетнему, запутавшемуся в себе и окружающем мире подростку, нежели мне, взрослому человеку, в прошлом году закончившему биофак университета и более-менее научившемуся отличать хорошее от плохого. Если во мне и присутствовал какой-то незначительный процент инфантилизма, то скорее всего он был внушен мне теткой и матерью, нежели являлся милым сердцу пережитком детства.
   Но нет худа без добра – огромное расстояние, разделявшее теперь нас с Варнавой, не могло не излечить меня от любви к нему.
   Сколько раз я спрашивала себя, не порядочнее ли было приехать с кейсом к Изольде и, рассказав ей все, что я знаю о цыгане и машинах с вооруженными бандитами, расстрелявшими дом в Свином тупике, отдать ей его, свалив со своих хрупких плеч ответственность вместе со страхом погибнуть из-за этих денег. Но что проку теперь было в этих вопросах, если территориально я находилась в Адлере, а моя тетка – в С.?
   Из-за этих проклятых денег я не могла даже принять душ или сходить в туалет. И тогда я приняла решение, какое может прийти в голову только такой легкомысленной особе, как я. Отправившись вместе с сумкой в ближайший магазин, я купила три десятка яиц, положила их в отдельный пакет, а вернувшись «домой», переложила их поверх денег горкой так, что получилась сумка, полная яиц.
   Только после того, как деньги были выставлены у всех, можно сказать, на виду, я немного успокоилась, вышла из комнаты с мылом и полотенцем в руках и отправилась в ванную.
   Да, конечно, мне удалось сбежать от Варнавы, от Изольды, ото всех неприятностей, которые доставляли мне в последнее время, казалось бы, самые близкие люди, но куда деться от собственных невеселых мыслей? Как жить дальше? Пойти отдыхать на пляж? Да разве можно спокойно лежать и загорать на солнышке, когда в голове такая каша, а глаза постоянно ищут в толпе так сильно любимые мною и одновременно внушающие мне какой-то необъяснимый страх лица?
   Стоя под прохладным душем и глотая слезы (теперь они были частыми и неоправданно горькими), я призналась сама себе в том, что боюсь Изольду, что всегда боялась. Ничего бы не произошло, и мне не пришлось бы уезжать из города, если бы я не рассказала ей о Варнаве. Очень жаль, что выводы приходится делать так поздно, когда некоторые события становятся необратимыми и уже ничего нельзя исправить…
   Изольда. Что я знала о ней? Женщина без личной жизни, помешанная на работе. Разве еще принять во внимание ее любовь к нашей семье, к маме и ко мне лично? А кого ей, собственно, еще любить, как не нас? Своих-то детей у нее нет, и близких и родных, кроме мамы, – тоже.
   Варнава. Его сердце вообще принадлежит другой женщине. Но она то ли жива, то ли умерла пять лет назад. Тут сам черт ногу сломит. И кто же тогда та девушка, которую нашли мертвой на гранитных ступенях Набережной? Как ее зовут? Откуда она? Местная или приезжая? И почему Варнава, увидев ее на фото, потерял сознание? Кто в нас стрелял? Кому принадлежал голос, произнесший вслух это пахнущее могилами и осенними астрами слово «Воскресенское»?
   Я могла бы остаться, чтобы помочь Изольде разобраться во всем, если бы не ее пренебрежительное отношение ко мне. А Варнава? Разве это порядочно: переспать с девушкой, которая призналась тебе в любви, а потом, проснувшись утром в квартире ее тетки, спокойно бросить ее, уйти без предупреждения, без записки и даже не найти минутки, чтобы позвонить и сказать пару нежных слов? Да если бы не мы с Изольдой, он бы, может, умер от потери крови или от заражения. Мы с Изольдой… Как бы не так. Ей доставляло удовольствие делать ему перевязку, касаться его, ощущать на своем лице его дыхание, смотреть ему в глаза… Она готова была съесть его, проглотить вместе с бинтами и джинсами…
   Вот оно, то, о чем я боялась говорить сама с собой и что доставляло мне самую жгучую боль: они могли быть вместе ночью, пока я спала…
   …Я до боли, забыв о ране на плече, растиралась полотенцем. Третьим лишним я никогда не буду. Пусть они теперь наслаждаются друг другом, а я начну новую жизнь. Стану другой.
   Я вернулась в комнату (сумка с яйцами стояла на полу за кроватью и не вызывала никаких посторонних мыслей), распаковала чемодан Елены Пунш и стала примерять одно за другим ее платья. Они были всех цветов радуги. И что самое приятное – на дне чемодана я обнаружила совершенно прелестные, обтянутые парчой туфельки-лодочки на шпильках (явно сделанные на заказ), которые я видела в квартире Варнавы. И рядом – еще пара белых туфелек, совершенно очаровательных, узких и открытых, словно крошечные декольтированные бальные платья.
   Елена Пунш явно была девушкой, обладающей собственным представлением о моде. Рассматривая ее вещи, я ловила себя на том, что держу в руках платья и обувь, принадлежащие эпохе сороковых-пятидесятых годов. Определить происхождение ткани, ее возраст (куплена ли она в прошлом, к примеру, году или сорок лет назад) я бы не взялась, поскольку не сильна в подобных вещах, но вот что касается стиля – уж здесь-то я не сомневалась: все они несли на себе отпечаток послевоенной оттепели, но были нарядны и женственны, поскольку диктовались желанием людей того поколения поскорее забыть функциональную одежду цвета хаки. Облегающий силуэт был необходимой деталью одежды, а усложненность кроя придавала платью или костюму элемент роскоши.
   Умом я все это понимала и даже успела оценить оригинальность и неповторимость этой самой Пунш, но, с другой стороны, мне не верилось, что современный мужчина мог бы столь же глубоко, как я, постичь штучность как платья, так и женщины в целом. Ведь если отбросить в сторону мою природную объективность и страстное желание понять, в чем же крылся успех Пунш как женщины, то чисто визуально от этих платьев несло нафталином! Нет, на самом деле от них пахло какими-то весьма стойкими горьковатыми вечерними духами, но поройся я в бабушкином шкафу и наткнись на нечто подобное, то первое, что бросилось бы мне в глаза (или скорее всего в нос!), это шарики или таблетки нафталина.
   Пока я ломала себе голову над происхождением этих странных платьев (которые мне предстояло теперь спокойно, не опасаясь, что меня увидит Варнава, примерить, чтобы, остановившись на каком-то одном, надеть его и, превратившись в двойника Пунш, выйти в таком виде из дома), в дверь моей комнаты постучали.
   Я моментально сгребла все платья и сунула их обратно в чемодан, после чего, запинаясь, произнесла:
   – Заходите.
   Это была хозяйка – миловидная, чем-то озабоченная женщина.
   – Как вы устроились? – спросила она, присаживаясь на стул. – Нормально?
   – У вас такая замечательная ванная комната… Мне все нравится, только вот не сориентировалась пока, где можно поблизости найти недорогую столовую или кафе…
   – Как выйдете, так увидите целую улицу этих кафе и столовых – на любой вкус. С этим у нас никаких проблем. Вы уже купили продукты… – она кивнула на сумку с яйцами, – ну и правильно: яичница – самое милое дело в такую жару… Вы к нам надолго?
   – Как получится.
   – Я, собственно, зачем к вам зашла… Ко мне родственница приехала вчера из Мамедовой Щели, есть такое местечко недалеко от Лазаревского. Я не хочу, конечно, никого пугать, тем более что мне это невыгодно, поскольку я же сама хозяйка и заинтересована в том, чтобы мои отдыхающие чувствовали себя спокойно, но, с другой стороны, что бы я сейчас ни сказала, вы же не сорветесь и не уедете к себе домой…
   – А что случилось-то? – Я видела, что хозяйка чем-то всерьез обеспокоена.
   – В Мамедовой Щели убили женщину, одну отдыхающую. Кажется, ее удушили. Ну и ограбили, само собой. Знаю только, что она нотариус из Москвы, и все. Вы же понимаете, в какое тревожное время мы живем… Так вот, не показывайте никому своих денег, старайтесь держаться поскромнее, не носите бриллианты. На той женщине было много бриллиантов, это и понятно – приехал человек отдохнуть, почему бы не пощеголять немножко… Хотя, как говорит хозяйка дома, который снимала эта молодая женщина – царство ей небесное! – она, когда выходила на прогулку, бриллианты снимала и одевалась довольно простенько… Но кто-то, наверное, все-таки подсмотрел, а возможно, ее просто «пасли» от самой Москвы. Вы знаете, сколько денег зарабатывают сейчас нотариусы? Развели частные конторы и гребут денежки… Короче, я всех предупредила, чтобы поздно вечером по пляжу не гуляли, особенно это касается молоденьких девушек вроде вас… Аферистов много, не местных, конечно, а приезжих. Они же понимают, что на юг с пустыми руками никто не приезжает.
   Рассказанная хозяйкой история не произвела на меня никакого впечатления. От Изольды я знала, что вокруг происходит немало убийств и ограблений. И это в нашем провинциальном городе. А что же тогда говорить про курорты?
   – Ну и дела… Спасибо, но я такая трусиха, что вряд ли осмелилась бы гулять поздно вечером по пляжу. Что касается бриллиантов, то у меня их, слава богу, нет. Вы всех предупреждаете таким образом или…
   – Если честно, то не всех. У меня здесь три семейные пары, так я за них спокойна. Там такие мужики, что сами удушат кого захотят. Шутка. А вы – девушка молоденькая, симпатичная и совсем одна. Понятно?
   Она поднялась и придирчивым взглядом хозяйки, вынужденной сдавать жилище кому попало, осмотрела комнату.
   – Ну все, я тогда пойду… Желаю вам хорошенько отдохнуть. А деньги вечером принесете, да? За две недели вперед…
   Только теперь до меня дошло, зачем она ко мне пришла: я же еще не заплатила ей! Моя голова до того была занята мыслями о деньгах, с которыми я носилась как с писаной торбой, что я напрочь позабыла о своих святых обязанностях перед хозяйкой.
   – Я могу заплатить вам прямо сейчас. – И я с готовностью взяла в руки свой кошелек. – А что, та женщина, которую задушили, гуляла ночью по пляжу?
   Хозяйка, ловко пересчитывая полученные от меня деньги, усмехнулась и, не поднимая глаз, ответила:
   – Ее удушили прямо в доме, который она сняла полностью и который со всех сторон был окружен высоким забором. И если бы женщина, которая сдала ей этот дом, не зашла к ней, чтобы забрать вентилятор или что-то в этом роде, никто бы и не знал, что она мертвая.
   – Кто-то перелез через забор, взломал замок и убил ее?
   – Нет. Кто-то, очевидно, находился рядом с ней в ту ночь, скорее всего мужчина, а утром убил, забрал все ценное и спокойно, открыв все замки и запоры, ушел. Мужчинам вообще нельзя верить.
   – Удушил голыми руками?
   Мне вдруг вспомнились рассказы Изольды о случаях асфиксии, и я задала этот вопрос исключительно из любопытства, не более того… Но вдруг услышала:
   – Вы так подробно расспрашиваете, как будто вам доставляет удовольствие говорить на эти темы… Ее удушили неизвестно чем, но как-то странно, очень странно… Ее удушили ВСЮ!
   – Как это? – не поняла я.
   – Никто не знает. Она вся синяя, словно по ней каток проехался, вся кожа синяя от сдавливания. Говорю же, родственница моя приехала, она сама ходила смотреть на покойницу – страшное зрелище. А вы, случайно, не из милиции?


скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36

Поделиться ссылкой на выделенное