Андрей Дашков.

Глаз урагана

(страница 4 из 17)

скачать книгу бесплатно

   Но он ведь не о жене беспокоился, а о сыне. Как там говорил старик – «Пока мы с вами болтаем, может случиться все что угодно»?..
   Тут Людочка пристала к нему с вопросами: «Эй, все в порядке? Почему такой бледненький? Что это с тобой, лапуля?»
   Он нервно засмеялся.
   – Сам еще не знаю…
   – Кофе выпьешь?
   – Некогда. Труба зовет… Устал, как собака, – неожиданно для самого себя пожаловался он.
   – Понимаю. Я тоже с копыт валюсь. Пару часов осталось. Эх!.. – Она сладко потянулась, предоставляя Марку возможность полюбоваться тем, как взыграли спелые грудки под тонкой тканью клубной униформы. – Зато потом возьму неделю отпуска. Шеф обещал.
   – Что будешь делать? («О чем я треплюсь? Разве это меня интересует хоть в малейшей степени?!»)
   – Махну со своим парнем на лыжный курорт.
   – Неплохо. Я его знаю?
   Людочка хихикнула:
   – Вряд ли. Мой новый. Денег куча и к тому же разведенный. Адвокат с собственной конторой.
   – Импотент, наверное?
   – Сама вначале так подумала. Представляешь – нет!
   – Уникально. Где ж ты откопала это сокровище?
   – В «Короне» подцепила. Вот увидишь – я отсюда свалю. Тоже хочу побыть богатенькой стервой. Никто меня здесь не ценит… – Она кокетливо потупила глазки, ожидая опровержений.
   – Живут же люди! – сообщил Марк навесному потолку. – Осторожнее там, на курорте. Береги себя, куколка. Не поломай ножки!
   – Еще бы! – воскликнула Людочка, переступая, как молодая кобылка. – Мой самый ценный товар…
   Тут ввалился пожилой официант Ромочка и принялся пересказывать какую-то хохму, приключившуюся с пьяненьким клиентом. Официант был гомиком, и бабы его обожали. Ромочка смеялся, подвывая, Людочка округляла глаза и тоже вставляла «хи-хи» в нужных местах.
   Марк не слушал. Он поймал себя на том, что тянет время. И ему это вовсе не казалось противоестественным. Он находился в таком положении, когда любое необдуманное действие может только навредить. Дернешься – и по неосторожности порвешь единственную нитку, на которой еще держится относительное благополучие. Надо довериться кому-то, кто знает больше. Но он отверг сомнительную «помощь» совсем недавно…
   Ни к чему не обязывающий треп был неуклюжей, абсурдной попыткой зацепиться за старое, понятное и в общем-то удобное существование, убедиться в том, что все о`кей. Но чем дольше Марк тянул резину, тем с большей ясностью ощущал себя трусливым подонком, УЖЕ продавшим своего ребенка – лишь бы его, усталого папашу, оставили в покое. Реакция на уровне моллюска. Хотелось спрятаться внутри своей раковины и захлопнуть створки, однако нож нечистой совести безжалостно выковыривал его оттуда, и беззащитная мякоть болезненно соприкасалась с враждебной внешней средой.
   – Ну, пора.
Пошел, – сказал он, отдавая приказ самому себе.
   – Ты еще здесь? – промурлыкал Ромочка, удивляясь. – Ну ты даешь, деточка! А мальчики уже начали…
 //-- * * * --// 
   Когда Марк пробирался через зал, группа играла «Снегопад» Маузона. Изрядно «подкисленный» вариант. От оригинала остался один скелет. В хорошие времена (закончившиеся кое для кого совсем недавно) Марк накручивал на этот костяк спирали шизоидных воплей саксофона.
   Музыка была предельно абстрактной и в то же время глубоко физиологической вещью. Марку приходилось слышать, как великолепно играли иногда самые тупые, ограниченные и сволочные из людей. Значит, невыразимое гнездилось в каждом…
   А сейчас Гоша был особенно хорош, обрамляя клавишными зияющие пустоты. Суперстар, как оказалось, слегка перебрал и уже свалил в отель на клубном «линкольне». Наверняка ему и девку подсунули. Тем лучше.
   – Покурил? – спросил Марк в самое Гошино ухо, глядя на бокал, который стоял на рояле. В бокале осталось примерно на палец жидкости. И там же плавал окурок сигареты «Lucky strike», если только Марк не ошибался. Но вряд ли он ошибался… Наклоняться и рассматривать этот натюрморт с близкого расстояния он счел неуместным.
   Гоша повернулся к нему и сделал большие глаза, лаская клавиши пальцами, форма которых выдавала сладострастие. Потом подозрительно прищурился. Марк прочел на его физиономии пару немых вопросов: «Ты о чем это? Коксу нанюхался, скотина?»
   Он решил замять. У него появилось куда более важное дело.


   Эх, дядя, дядя… Ты был единственным по-настоящему сильным человеком из всей нашей семейки генетических неудачников. Ты выжил во время войны; ты преодолел проклятие рода; ты шел своей дорогой в дохлые времена, не обращая внимания на укусы терзавших тебя собак (верные друзья и, что еще более невероятно, верные женщины зализывали твои раны), – и на финише ты выглядел лучше других. По-моему, ты был просто великолепен.
   Ты лежал в гробу безмятежный; на твоем застывшем лице обозначилось даже некое подобие улыбки, и это было так похоже на очередную мистификацию, что мне тоже захотелось улыбнуться, но мой «всадник» тогда еще работал нормально, соответствующий импульс был послан, и я подавил улыбку, трусливо и торопливо сжевал ее, убил в себе чистую радость, получив твое последнее послание. Ты будто говорил мне: «Держись, пацан! Все эти похороны – херня, фальшивка и дешевый спектакль. Будь самим собой. Научись свободно смеяться!»
   Неужели действительно было так важно, что подумают обо мне все эти люди, собравшиеся чинно поскорбеть, а затем выпить водочки, поговорить о том, как мало им осталось, увидеть тупик в конце, ужаснуться и снова зажмуриться? А до того они могли принять меня за идиота, кайфолома, бессердечную и неблагодарную тварь. Был повод задаться вопросом: на что же способен этот человечек, улыбающийся над гробом любимого дяди? Я был твердо уверен: хотя бы один из присутствующих состоит в спецкоманде.
   …Ты разительно отличался от всех покойников, которых мне приходилось видеть. Не скажу, что у меня богатый опыт по этой части, и хоронил я главным образом стариков и старух, однако ты любому дал бы фору в сто очков. Даже в смерти ты не стал куклой. Я не мог вообразить себе, что тебя обмывают, потрошат, подвязывают тебе челюсть, кладут монеты на глаза, наряжают, словно жениха перед встречей с костлявой невестой… Впрочем, самое смешное, что так оно и было.
   Потом я разглядел у тебя на голове плохо замаскированное отверстие.
   То ли череп был пробит пулей, то ли остался след хирургического вмешательства. В последнем случае нет ничего удивительного – соответствующая операция по изъятию «всадника» обязательна в течение тридцати шести часов и для всех без исключения. Ему же, бедняге, нечем питаться в трупе…
   Я так понимаю, что этим ребятам, сидящим на самом верху и дергающим за ниточки, не нужны муляжи с высоким коэффициентом общественной полезности. Хватит и живых. Но мне было достаточно и подозрений. Постепенно я внушил себе, что тебя убрали. Так было… романтичнее, что ли. Хоть и дешевая романтика, однако лучше, чем никакая.
   …Твое лицо… Как мне сохранить в памяти твое лицо? Гипсовая маска, фотография, видеозапись – все это не то. Память изнашивает образы, как тело – старую одежду. В конце концов остаются лохмотья, неспособные согреть и прикрыть голую уязвимую кожу. Нужно воспроизвести слишком многое: ту черную осень; грачей в опрокинутой луже неба; оцепеневшие деревья; гробокопателей, с вожделением ожидающих награды за старание; людей в лоснящихся плащах; дурацкие надписи на венках; запах сырой земли и гниющих листьев. И твое лицо – незначительный рельеф над ровным, как горизонт, краем гроба. Ни следа болезни или усталости. Только легкая синева, будто нас разделял грозовой фронт.
   (Теперь, несколько месяцев спустя, тускнеют и картинка, и боль. Боль становится тупой и прячется в глубине; это уже никак не связано с тобой, дядя. Это скорбь по самому себе.)
   …Когда закрывали крышку гроба, я не смотрел в него. Грязь, красное дерево, облупившаяся позолота, цветы, мелькающие лопаты, облегченные вздохи и всхлипы – но тебя-то там не было! Я смотрел на твоих полинявших любовниц, только что осознавших приговор, вынесенный временем; на твоих всесильных друзей, чуть ли не впервые столкнувшихся с проблемой, которую нельзя «уладить», и потому немного ошарашенных; на твоих коллег, которым ты освободил лыжню, на твою дочь Нелли, оставшуюся один на один с жизнью и потому обреченную – так же, как я (если, конечно, кто-нибудь срочно о ней не позаботится)… Огромная толпа. Умри я сейчас – на моих похоронах не было бы и двадцатой части тех, кто пришел проводить тебя (меня зароют поспешно или скорее всего сожгут, чтобы не занимал много места). Но ты умудрился достать всех!
   Через пару минут мой «всадник» вырубился. Такое случалось с ним все чаще и чаще. По-моему, периоды отключки были распределены хаотически, что причиняло мне немалые неудобства. Вот и тогда это имело последствия.
   …Когда твой дружок Шварц расставил на капоте стоявшего поблизости «мерседеса» акустические колонки, из которых вскоре грянул цыганский хор, я не удержался и захохотал. Мне понадобилось всего мгновение, чтобы увидеть ошеломленные и покрывшиеся белилами рожи собравшихся клоунов, а потом я согнулся пополам и начал смеяться прямо в могилу. Я сильно рисковал, демонстрируя неконтролируемое поведение.
   Если кто-то и обратил на меня внимание, то наверняка подумал, что парень решил проблеваться. Пока голос солиста взбирался в стратосферу, мои слезы смешивались с дождевой водой. О Господи, как мне было хорошо! Едва ли не последний раз в жизни…
   Этой веселой музыкой ты плюнул в морду прибравшей тебя вечности и отменил ее.
   Навечно.
 //-- * * * --// 
   Смутно помню, как закончился тот день. Еще одно сильное впечатление: длинная вереница автомобилей, вытянувшихся вдоль кладбищенской стены. Возникало чувство принадлежности к некоему могущественному клану – абсолютно жалкое и абсолютно иллюзорное. Момент возбуждения – выяснилось, что со стоянки угнали чью-то «альфу». Все сразу стало на свои места. И я понял: жив ты или мертв – от этого ничего не меняется.
   Шварц подошел ко мне, положил руку на плечо и задал тот же вопрос, который задавал тридцать шесть часов назад, когда мы встретились в дядиной квартире.
   – Чем ты сейчас занимаешься?
   – Ничем.
   Он хмыкнул.
   – Смотри не попади в группу риска.
   (Я не «голубой» и не наркоман. Мы оба знали, о чем он говорит. Мой
   КОП (коэффициент общественной полезности) стремительно падал. За последние четыре месяца – на пятьдесят два пункта. Я действительно оказался в опасной зоне. И я не слыхал о тех, кто, опустившись, снова выкарабкивается наверх.
   Но имелась веская причина моего «падения». Говорю вам: эта проклятая штуковина в моей башке барахлила непредсказуемым образом. И прежде чем я открыл в себе новые способности, прошло немало времени.
   Вообще-то вероятность отказа (или смерти?) «всадника» составляет что-то около одной десятимиллионной. Поэтому я мог считать себя членом самого элитарного клуба на планете. По официальной статистике, нас около тысячи, и все мы – потенциальные покойники. Хуже, чем беглые пациенты психушки.)
   – Помощь нужна? – спросил Шварц.
   На этот раз я не понял, что он имеет в виду. Если деньги, то мне не помешала бы пара сотен, чтобы продержаться до конца года. Если душеспасительные беседы, то я был сыт ими по горло. Особенно доставало «неподдельное» участие.
   Я решил не рисковать и помотал головой – возможно, отказавшись от билета на тот чертов экспресс, который везет всех счастливчиков к таким же пышным и незаурядным похоронам.
   – Если передумаешь, я в твоем распоряжении, – сказал Шварц и протянул мне визитную карточку. Поднес яд, действующий настолько медленно, что о нем забываешь. – Береги себя, малыш. – Никчемное пожелание на прощание.
   Визитка была черного цвета, как будто ее вырезали из траурных лент.
   Тогда это не показалось мне странным. Я сунул клочок бумаги в карман – туда, где лежали деньги, счет за междугородный телефонный разговор, карточка на получение дозы в аптеке и джокер из затерявшейся колоды.
   Я видел, как Нелли упрятали в папин лимузин. Последняя дядина женщина уехала на «мазде» с каким-то безупречно корректным пожилым красавцем, подернутым сединой, словно старый тополь. Чьи-то голоса предлагали меня подвезти. Я не знал, куда мне деваться. Ничего не осталось. Даже дома, в который хотелось бы вернуться.
   Но человек так устроен, что все его «жалобы» и фразы типа «не могу без тебя жить» обычно сильно преувеличены. Вернувшись домой, я обнаружил, что пропал дядин сувенир, доставшийся ему от деда, – русский серебряный рубль двадцать четвертого года с удовлетворенным жизнью молотобойцем и восходящим солнцем нового мира на заднем плане.
   Девять граммов чистого серебра. В чьих грязных руках оно теперь находилось? А может, кто-то заранее побеспокоился о том, чтобы я не отлил для него серебряную пулю?..
   Дурные предчувствия – это не так уж мало, если вы понимаете, о чем я. В общем, был повод напиться.
   И я честно его использовал.


   До полуночи она не скучала. Поболтала по телефону с подругами – с теми, кого можно было поймать дома. Испытала белую зависть, когда узнала, кто и как будет веселиться в эту ночь. Стало ясно, что даже ближайшие из друзей отдалились еще на полшага. Полшага на долгом многолетнем пути к одиночеству. Почти незаметное расстояние. Так устроена жизнь. Некого винить в этом. Время задумываться над тем, стоило ли менять одну тюрьму на другую, еще не пришло…
   Дина подпилила задравшийся ноготь, критически рассмотрела себя в зеркале. Для своих двадцати шести она была еще в полном порядке. Но настроение от этого только ухудшилось. Как поговаривали у нее в агентстве, «такой товар пропадает». В шутку, конечно, но в каждой шутке…
   Около одиннадцати она вспомнила о своей школьной подруге Ольге – некрасивой, незаметной и почти наверняка все еще незамужней. Та никогда не вызывала у парней даже мимолетного интереса.
   Ольга жила со своей матерью в соседнем доме, но после окончания школы Дина встречала ее редко. А когда встречала, разговор не клеился. За последний год они не виделись ни разу. По слухам, Ольга тяжело болела. Когда нам хорошо, нас окружают успешные люди; когда нам плохо, мы тянемся к тем, кому еще хуже. Похоже, это всего лишь вопрос резонанса…
   Дина набрала номер, который помнила наизусть.
   – Алло? – Если бы не знакомый голос, Дина подумала бы, что говорит автомат.
   – С наступающим вас! Можно Олю?
   – Ольга в больнице. – Тон матери был ледяным. – И вряд ли уже оттуда выйдет. Это ты, Дина?
   – Да. А в какой больнице?
   На том конце провода возникла пауза.
   – Это не важно. Она никого не хочет видеть. Не советую навещать ее. Зрелище кошмарное. – Безразличие матери было хуже, чем рыдания и вой. За ним угадывалась непроницаемая стена страдания, о которую разбивалось пустое сочувствие посторонних.
   – Все так плохо?.. – робко спросила Дина.
   – До свидания.
   Мать Ольги положила трубку. Дина чувствовала себя так, будто ей надавали пощечин. Они и сама презирала себя, хотя это было глупо…
   Чтобы немного успокоиться, она зашла в детскую. Ян безмятежно спал. Она обещала разбудить его к приходу Деда Мороза. Кажется, он уже начинал догадываться, что никакого Деда Мороза не существует, а подарки появляются отнюдь не из его мешка.
   Несколько минут она смотрела на сына и вскоре перестала испытывать чувство стыда и чудовищной неловкости. Только рядом с ним и еще, пожалуй, рядом с мужем она освобождалась от давления дурацких условностей. Означало ли это, что большую часть времени она прячется под различными масками, включая ту, носить которую труднее всего, – маску естественности? Не хотелось думать ни о чем. Хотелось только, чтобы Марк был дома.
   «Ты нужен мне сегодня, и к черту твой клуб!» – мысленно обратилась она к мужу. Звонить ему она считала неудобным и знала, что ему это тоже не понравится. Он действительно был ей нужен. Она пыталась вспомнить, когда в последний раз они занимались любовью. Двенадцать дней назад? Тринадцать? Ничего особенного. Бледная тень былого. Теперь Марк сам стал таким затраханным, что секс превратился в приятную, но тяжкую работу. Кое-что он делал лишь для того, чтобы не обидеть ее. Оскорбительно? Она так не думала, чувствуя его старую любовь, погребенную где-то под наслоениями новых проблем. Он был уставшим и каким-то заблудшим. Вернее, они оба были такими и даже не заметили, когда именно закончился пикник на залитом солнцем лугу молодости и когда их окружила серая бытовая помойка. И по ночам уже не пылал костер любви, а холодно мерцал не тающий лед. То, что ярко горит, быстро сгорает… С некоторых пор они кружили под вечным дождем, пряча от сырости свои чувства и узнавая среди отбросов обрывки прежнего карнавала, уже не способные вызвать радость, желание, взаимную страсть…
   Нет, так дальше нельзя. Она решила прогнать тоску, которая подкрадывалась из темных углов квартиры, зарождалась в тишине и незаметно проникала внутрь, будто отравленный воздух. Она налила себе бокал красного вина, включила музыку «Tangerine Dream» и села на диван. Циферблат, белеющий в полумраке, вдруг показался ей человеческим лицом – расплывшимся, застывшим, безразличным и… покрытым пудрой, будто физиономия актера в каком-то извращенном театре.
   Дина отвела взгляд от часов и стала рассматривать маленькую живую ель, растущую в заполненном землей пластиковом горшке. Ель была украшена пятью миниатюрными игрушками, которые Ян выбрал и повесил сам. Вначале его выбор показался Дине немного странным, однако теперь она увидела в этом намек на неизвестную ей таинственную сказку. Старуха-колдунья, моряк, принцесса, розовый фламинго и дракон. Персонажи в наличии; дело за малым. Только фламинго не очень вписывался в этот ряд. Да и хочет ли она услышать эту сказку, независимо от того, КТО расскажет ее? Пожалуй, нет…
   Дина прилегла, поставив бокал себе на живот, и пошарила рукой по дивану. Нащупала пульт дистанционного управления и включила телевизор, убрав звук. Некоторое время она смотрела на чужое немое веселье, говорящие головы, сверкающую ночь, кукольные лица, потом созерцала голубоватое мерцание на потолке, в котором было что-то завораживающее. В груди разлилось приятное тепло, постепенно вытеснившее тоску…
 //-- * * * --// 
   Дина задремала, а когда очнулась, было уже около двух часов. Бокал упал на толстый ковер и не разбился. Вино впиталось без остатка. Она проспала момент наступления Нового года. Ну что ж, она ничего не потеряла.
   Дина направилась в детскую и разбудила Яна. Чаще всего он просыпался трудно, будто возвращался издалека, из мрачной страны в промежутке недоступных грез и кошмаров. Порой ей становилось не по себе при мысли, что ТАК ОНО И БЫЛО. Но семейный врач утверждал – возможно, просто успокаивая ее, – что это всего лишь признак очень крепкого детского сна. Здорового сна…
   В этот раз Ян проснулся сразу же и некоторое время повалялся, притворяясь сонным и наблюдая за нею сквозь полуприкрытые веки. Маленький хитрец, конечно, готовился получить подарок. Интересно, подумала она, откуда это у него – взрослая манера оттягивать удовольствие, почти сладострастно смаковать предвкушение с мудростью эпикурейца?..
   – Вставай, милый. – Она похлопала его по руке. – С Новым годом!
   По такому случаю я собираюсь угостить тебя шампанским.
   – А где папа?
   – Разве ты не знаешь?
   – Ах да… Когда он приедет?
   – Утром. Наверное.
   На несколько секунд его лицо стало гротескно печальным. Отца он любил самозабвенно. Дина улыбнулась.
   – Я думаю, он позвонит, чтобы поговорить с тобой. Может быть, уже звонил, а ты проспал. Не хочешь взглянуть на подарок?
   Его взгляд прояснился.
   – Конечно, хочу. Но сначала…
   Он запустил руку под подушку и сделал эффектную паузу, пытливо всматриваясь в лицо матери. С каждым днем он удивлял Дину все больше. Иногда казался маленьким старичком. Сейчас она действительно была заинтригована.
   – У меня тоже есть для тебя подарок, – объявил Ян. – С Новым годом, мама!
   Наблюдая за реакцией Дины, он медленно потянул из-под подушки серебряную цепочку. К цепочке был прикреплен диск из какого-то темного камня, окаймленного серебром.
   Дина взяла диск в руку. Серебро потемнело; на поверхности камня была видна паутина царапин, образовавшихся естественным путем. На металле не было ни пробы, ни заводского клейма. Под определенным углом зрения в толще камня возникало некое изображение – мерцающее и зеленоватое, будто кошачьи глаза в темноте. На ощупь камень оказался теплым, как человеческое тело, что, впрочем, было вполне объяснимым.
   Держа его против лампы ночника, Дина попыталась рассмотреть пересекающиеся штрихи. Внезапно она поняла, что это иероглифы. Один – похожий на незавершенный наскальный рисунок человека с торчащим фаллосом, второй – зигзаг в четырехугольнике, пересеченный вертикальной линией.
   – Спасибо, дорогой, я очень тронута. Но где ты это взял?
   – Купил в антикварной лавке.
   – Ты уже знаешь такие слова? – Почему-то ее это не удивляло.
   – Специально выучил, – гордо подтвердил он. – А деньги – ты не думай! – я взял…
   – Тс-с-с! – Она приложила палец к губам. – Не говори мне. По-моему, это ваша с папой тайна.
   Он комично закрыл ладошкой рот и покивал, признавая, что чуть не проговорился.
   – Ты сам выбирал? – Она вращала украшение (хотя вряд ли украшение), пытаясь понять, подделка ли это или действительно старая вещь.
   – Да. Папе было некогда. Эта штука мне сразу понравилась. Дядька советовал взять кольцо, но я не захотел, – простодушно сказал Ян. – Кольцо было золотое, а ты золота не носишь, правда?
   – Какой дядька? – Что-то насторожило ее.
   – Продавец в лавке. Он такой… такой странный.
   – Хм, Янчик… Спасибо тебе огромное, но лучше не ходи
   один в… – Она запнулась, потому что не умела запрещать.
   – Куда?
   – Туда. – Она потрепала его по голове. – Обещай, что будешь брать с собой маму или папу!
   – А как же мой подарок? – Он погрозил ей пальцем.
   Дина повела подбородком в сторону гостиной. Он выскочил из постели и зашлепал по паркету босыми ногами. Минуту длилась тишина. Наверное, он пытался угадать, что лежит под елкой. Затем раздалось шуршание упаковочной бумаги и радостный возглас.
   Дина задержалась в спальне, ощущая ладонью тепло и приятную тяжесть черного диска с иероглифами. Эта вещь была ЧУЖОЙ. Что делать с нею? Дина хотела повесить ее себе на шею, но в тот момент, когда камень прикоснулся к груди, она испытала внезапный дискомфорт, чуть ли не отвращение, будто он был украшением, снятым с мертвеца, или фетишем какой-то опасной секты… Она помотала головой, отгоняя зарождавшийся страх, сунула камень в карман и вернулась в гостиную.


скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17

Поделиться ссылкой на выделенное