Луи Буссенар.

Охотники за каучуком

(страница 45 из 49)

скачать книгу бесплатно

К сожалению, Маркиз не ошибся. Первые симптомы, поначалу весьма безобидные, все осложнялись, и положение становилось все более и более серьезным. За простым недомоганием последовало мучительное состояние, и он во всю ночь не сомкнул глаз.

Когда рассвело, Шарль крайне удивился, найдя его бодрствующим, и осведомился, лучше ли ему.

Маркиз, измученный продолжительной бессонницей, с тяжелой головой и ноющей болью в руках и ногах, рассказал Шарлю о том, что с ним приключилось, и попросил воды, которую стал жадно поглощать, не отнимая чашки от рта. Затем, когда солнце осветило лес настолько, что можно было все различить, он вдруг воскликнул:

– Хм! Что это такое? Посмотрите, друзья мои, у меня руки и ноги покрыты какими-то пупырями, величиною с булавочные головки. И все они наполнены какой-то беловатой или желтоватой прозрачной жидкостью. И зуд у меня во всем теле такой, что, кажется, надо бы нанять поденщика специально для того, чтобы чесать меня.

Шарль подошел, внимательно разглядел пупыри и покачал головой.

– Этого надо было ожидать, – проговорил он, – вы расплачиваетесь этим за ту острую пищу, которой мы питаемся здесь с самого нашего отъезда из Боа-Виста! Потребление или, вернее, злоупотребление перцем и солеными продуктами, копченой рыбой и копченым мясом, постоянный свет солнца, пот, слишком обильный вследствие усиленного движения – все это воспламенило вашу кровь.

– Это «empigen», – заметил уверенно мулат, – болезнь больших лесов!

– Врачи называют ее экземой, – сказал Шарль, – это воспаление кожи, вызванное совокупностью всех только что указанных мною причин!

– Но ведь это нелепо! – воскликнул Маркиз. – Мне некогда теперь болеть… После как-нибудь я не отказываюсь, а теперь… Кроме шуток: ведь здесь нет ни амбулаторий, ни лазаретов, и я не хочу, чтобы вам пришлось тащить на себе больничную койку! Скажите на милость, опасна эта болезнь? Ведь вы знаете, друзья, что я не боюсь ни боли, ни смерти. Только бы не стать обузой для вас, не причинить вам хлопот, когда здесь и здоровому человеку трудно пройти, не волоча на себе еще посторонней обузы и тяжести.

– Ну, и так далее, и так далее… можете не трудиться расписывать нам все это, милый Маркиз! Вы должны знать и понимать, что такие размышления по меньшей мере бесполезны!

– Глупости все это! – вставил свое слово Винкельман. – Как будто я не таскал на себе людей, которые и мизинца вашего не стоили!

– Раз у вас есть готовая формула для вашей философии, то и у нас тоже есть такая же формула: «Все за одного и один за всех!» Впрочем, ведь вы еще не стали совершенно беспомощным, и я рассчитываю, что эта проклятая сыпь все-таки позволит вам добраться до Курукури. А там мы уже будем путешествовать водой, и ваше самочувствие значительно улучшится.

– Благодарю вас, друзья, благодарю от всего сердца, – пробормотал больной, растроганный этим добрым отношением к нему товарищей. – Да, я могу еще идти, надеюсь, что смогу, я хочу…

– Не говоря уже о том, что при первой необходимости я вас преспокойно посажу к себе на плечи, без всяких разговоров! – сказал Винкельман. – Вы не Бог весть как тяжелы, не в обиду вам будь сказано! А какие-нибудь шестьдесят кило это безделица!..

О них и говорить не стоит.

– Да, приблизительно шестьдесят кило; вы совершенно верно определили, мой добрый товарищ! Но хотя вас Бог и не обидел силой, все же надеюсь, мне не понадобится взваливать вам на плечи подобную тяжесть.

– Во всяком случае, я к вашим услугам, когда бы ни понадобилось!

Индейцы, заметившие недомогание белого, подняли свои ноши, обменявшись многозначительными взглядами исподтишка, и медленным шагом пошли на восток.

Маркиз пробует идти вместе со всеми. Сначала он испытывает какую-то тяжесть в ногах, словно они затекли у него; но вскоре они нагреваются от усилия при ходьбе. Он заявляет, что, кроме невыразимого зуда во всем теле, он, собственно, чувствует себя не особенно плохо.

Шарль и Хозе, продолжая на ходу отмечать хинные деревья, ищут, но безуспешно, известное дерево, называемое lacre, сок которого употребляют индейцы как действенное средство при заболевании empigen, то есть лесной болезнью.

Ввиду отсутствия этого благотворного средства они надеются отыскать хотя бы роса, индейскую засеку, где можно найти иньям и пататы, шелуха которых может довольно успешно заменить собой картофельную шелуху, которую белые врачи рекомендуют прикладывать в качестве пластырей при экземе.

Но пока их поиски были тщетны, и Маркиз, за неимением ничего лучшего, погружается по самые уши в ручьи и речки, попадающиеся время от времени на пути.

День тянется медленно и страшно утомительно. Индейцы-носильщики, тяжело ступавшие в продолжение всего утра, теперь шагают быстро вперед, легким удлиненным шагом, избирая почему-то преимущественно самые непроходимые чащи.

Но приходится идти за ними, не то они совершенно скроются из глаз.

Шарль, которого это обстоятельство сначала удивляло, затем стало тревожить, не мог удержаться, чтобы не сделать замечания.

– Право, можно подумать, что эти негодяи умышленно хотят измучить нас, чтобы мы не могли шевельнуться сегодня ночью! Однако нечего и думать заставить их несколько замедлить эту собачью рысь; иначе они остановятся и перестанут идти.

Быть может, они рассчитывали на недомогание Маркиза, полагая, что молодой человек будет не в состоянии следовать за ними таким форсированным маршем, и что его друзья не захотят оставить его и будут также принуждены замедлить свой ход.

Но оказалось, что они ошиблись. Бывший солдат морской пехоты обладал недюжинным мужеством и силой воли. Он принадлежал к той категории людей, из которых рождаются самые неустрашимые и неутомимые искатели приключений.

Таким образом, злой умысел индейцев, если таковой у них был, не привел ни к каким результатам. Когда пришла ночь, сами они, по-видимому, совершенно выбились из сил.

Путешественники и на этот раз приняли все те же меры предосторожности, как и накануне. Шарль занялся приготовлением ужина вместо Маркиза, которого поспешили уложить на густой подстилке из листьев.

Потому ли, что Шарль не обладал кулинарными способностями своего больного друга, или же потому, что припасы от нестерпимой жары и сырости начали портиться, только обед был отвратительный, настолько, что Шарль, совершенно отбросив свое самолюбие, рассыпался в извинениях.

Винкельман, всегда всем довольный, счел должным протестовать, хотя и должен был признаться, что все это имело какой-то своеобразный привкус.

– Привкус! – воскликнул Шарль. – Нет, право, вы очень добры, милейший! Ведь рыба была совершенно горькая, перец почему-то с сахаром, сало отдавало муравьями, а мука плесенью… Настоящая отрава, добрейший!

– Я с вами согласен, что касается вкуса самих пищевых продуктов! – сказал Хозе. – Но посмотрите, Бога ради сеньор, что проделывают эти гады-индейцы… Как они брезгливо морщатся! Смотрите, с каким показным омерзением они опрокидывают свои латки и выливают свою пищу, отплевываясь с отвращением!

– В самом деле! Это что-то необычайное! Несмотря на их прожорливость, они не дотронулись до пищи и, по-видимому, собираются лечь спать без ужина.

– Разве только они успели уже чем-нибудь наесться там, в лесу?!

– Конечно, и это возможно. Однако что нам так заниматься ими – сторожить их надо! Лучше будем спать или, вернее, хоть только отдыхать.

– Отдыхайте вы, – сказал Шарль, – а я останусь на страже!

Зная, насколько легко заснуть, с одной стороны, и насколько трудно, с другой, удержаться от сна после столь утомительного дневного перехода, Шарль старался не садиться, а принялся медленно прохаживаться вокруг костра, время от времени приостанавливался и, прислонившись к стволу толстого дерева, задумчиво смотрел на огонь.

Он размышлял о тех событиях, которые за последнее время нарушили мирное и однообразное течение его жизни, столь спокойной и вместе с тем столь деятельной. Он вызывал в воображении образы своих близких и дорогих, жены и детей, которые теперь дожидаются его возвращения, заранее предвкушая радость свидания. Вдруг почувствовал, что им овладевает внезапная дремота.

Напрасно он пробует бороться с ней, напрасно пытается преодолеть внезапное ощущение, будто на него вдруг напал столбняк. Он чувствует, что руки и ноги его отяжелели, что он не в состоянии двинуться с места; затем ноги отказываются держать его, подкашиваются под ним. Он медленно опускается на землю, не в состоянии воспротивиться этому. С широко раскрытыми глазами он остается лежать у подножия дерева, подле которого он стоял. На лбу у него проступает пот, дыхание становится затруднительным, и он все сильнее чувствует, как весь немеет.

Однако, он еще не потерял сознания, глаза его еще видят, хотя несколько туманно, точно сквозь дымку; мозг еще воспринимает впечатления, но тоже как-то смутно. Он хочет крикнуть, сделать какое-нибудь движение, но язык не повинуется ему.

Сколько времени продолжалось это состояние? Быть может, час, быть может, и больше. Во всяком случае, оно было так ужасно, что Шарль не в силах был ничего предпринять даже тогда, когда при свете догорающего костра увидел, как индейцы тихонько и осторожно вылезают из своих гамаков, подходят к его товарищам, дотрагиваются до них руками и громко хохочут, видя, что те не шевелятся, точно мертвые. Затем они шепотом сговариваются о чем-то и снова принимаются смеяться. Немного погодя, совершенно успокоенные неподвижностью белых, они не спеша берут одного за другим Маркиза, Хозе и Винкельмана, подымают их и бережно кладут на землю. Потом проворно сбрасывают листву, служившую постелью спящим, складывают тюки и свои панаку. Но вдруг один из них спохватывается и указывает остальным на Шарля, все еще полулежащего у подножия дерева против костра.

Прервав на минуту свое занятие, они подходят к молодому человеку и смотрят на него. Тот, что первым обратил внимание на него, говорит своим гортанным голосом:

– Он спит!

– Но у него глаза открыты!

– Это ничего не значит, он все-таки спит. Он принял ассаку, который я подложил и к рыбе, и к перцу, и к муке. Вот посмотри!

С этими словами говоривший схватил Шарля за бороду и потянул за нее, и тот не сделал ни малейшего движения.

Индейцы рассмеялись.

– Теперь ты видишь, что он спит?

– Да!

– А много они приняли ассаку?

– Не знаю!

– Но если они съели слишком много?

– Тогда они не проснутся больше.

– Значит, они будут мертвы?

– Да!

– А ты много положил в рыбу, в перец и в муку?

– Не знаю!

– Но если они умрут, то придут другие белые и убьют нас!

– Не знаю!

– Так заберем все и бежим скорее отсюда!

– Да, да… бежим скорее отсюда!

Шарль явственно слышал эти неутешительные слова, но был не в состоянии ни шевельнуться, ни издать ни малейшего звука, даже не мог моргнуть веками широко раскрытых глаз.

Он видел, как негодяи поспешно складывали в свои панаку их имущество, припасы, заряды, даже гамаки и, не теряя ни минуты, улепетывали среди ночи со всей этой добычей.

Зная теперь, что и он, и его товарищи отравлены страшным индейским ядом, несчастный переживал тысячи мучений при мысли, каковы будут последствия этого отравления.

– Как велика была доза яда, примешанная к нашей пище? Такова ли, чтобы стать только сонным снадобьем или же смертельной отравой? Вечный ли это сон одолевает меня, – думал он, – или только временный? Проснусь ли я завтра, чтобы стать свидетелем этого разгрома, почти столь же ужасного здесь, в этих местах, как и сама смерть?

Глава XIII

Продолжительный сон. – Тревоги и опасения Винкельмана. – Обезумевшие. – Бред. – Тайна объясняется. – Отравление. – Лекарство против ассаку. – Соль. – Что делать? – Пальма парипу. – Ресурсы Винкельмана. – Соль парипу. – Что содержится в золе. – Спасенье. – Сон, восстанавливающий силы. – Неприятное пробуждение. – Туземная музыка. – Индейцы. – Туксау и пажет. – Обманутая алчность. – Тщетные надежды. – Берцовые кости охотников за каучуком могут стать музыкальными инструментами.

Солнце совершило уже более половины своего дневного пути, когда Винкельман, разбитый, с тяжелой головой, с затуманенным взглядом, наконец проснулся.


Страшно удивленный тем, что он мог проспать так долго, он огляделся, и глазам его предстала такая картина: Шарль полулежал, полусидел на корточках у дерева, Маркиз лежал на земле подле Хозе, листья и ветви валялись на земле. Невольное проклятье вырвалось у него из уст – исчезли индейцы.

– Сотни тысяч чертей!.. Что это значит? Что со мною?.. Я едва сам себя слышу… слова не срываются с языка, я как будто совсем осип!

Он встает с большим трудом, пытается сделать несколько шагов и грузно падает на землю.

– Хм, у меня и ноги-то каменные, да и мысли как-то путаются; я чувствую, что слаб, как малый ребенок… Что бы это значило? А остальные все спят как убитые! Да что бы это значило? Индейцы бежали, и все наше имущество исчезло! Нечего сказать, хороши мы теперь!

Не в состоянии удержаться на ногах, он на четвереньках подобрался к Шарлю, неподвижно лежащему и бледному, как мертвец.

Страшное беспокойство и тревога овладели им при виде этой ужасной бледности. Он касается руки молодого человека и с ужасом замечает, что рука чуть теплая, почти холодная. Он громко вскрикивает в порыве отчаяния:

– Боже мой!.. Он умирает! Но нет, это невозможно! Господин Шарль! Господин Шарль, проснитесь! Скажите мне хоть слово!.. Хоть одно только слово!..

Ответа нет.

Невероятное волнение протрезвляет эльзасца, сознание его становится ясным. Его сильная натура преодолевает оцепенение, в котором он до сих пор находился, его железная воля совершает чудо. Он подымается на ноги и бегом кидается к Маркизу и Хозе.

– Господин Маркиз!.. Хозе!..

И эти оба так же бледны и так же неподвижны; мулат – тот совершенно пепельного цвета.

Страшная догадка приходит ему на ум.

– Неужели они отравлены?.. Неужели я один останусь жив после такого ужасного несчастья! – восклицает Винкельман голосом, звучащим как гром небесный.

– Господин Маркиз!.. Хозе!..

И он изо всей силы трясет мулата, который как будто приходит в себя, раскрывает глаза, садится, окидывает безумным взглядом эльзасца и вдруг разражается диким хохотом, нервным, неестественным смехом сумасшедшего.

– Ну, наконец-то!.. Этот жив! А остальные?

Винкельман снова возвращается к Шарлю, хватает его в свои объятия, подымает, как ребенка, и несет на подстилку из листьев. Затем, не зная, что ему делать, обнажает его грудь и принимается растирать руки.

Вскоре он замечает с невыразимой радостью, что тело Шарля мало-помалу розовеет благодаря возобновившемуся кровообращению. Конечности начинают согреваться, дыхание восстанавливается, и вдруг все его тело конвульсивно вздрагивает с ног до головы.

Подобно Хозе, он наполовину приподымается, затем садится как-то бессознательно и вдруг заходится громким, резким хохотом.

– Да они обезумели! – прошептал бедняга в полном отчаянии. – Они даже не узнают меня, они смеются, как люди, потерявшие голову!? Шарль, добрый господин мой, придите в себя! Скажите хоть слово! – молил Винкельман.

Но в ответ слышит еще более безумный смех.

Эльзасец оглядывается и видит мулата, который, присев на корточках над Маркизом, проделывает с ним что-то странное.

Маркиз также раскрыл глаза и бессмысленно смотрит на крупных черных муравьев, ползущих у него по ногам, а Хозе с самым серьезным видом ловит этих муравьев двумя пальцами и с наслаждением ест их.

– Они лишились рассудка, – горестно воскликнул эльзасец. – Но что с ними произошло? Чего они поели? А-а, теперь я понимаю… Это вчерашний ужин. Эти негодяи индейцы отравили нашу пищу! Да, да… вот почему все наши продукты имели такой отвратительный вкус! Но почему же я один в своем уме? Вероятно, потому, что у меня лошадиная натура… Яд почти не подействовал на меня. Теперь мы остались одни, без оружия, без аптечки, без съестных припасов, затерянные в этом бесконечном лесу. Что же нам делать?! Господи, что нам делать?!

И он снова бессознательно принимается растирать Шарля, причем так усердствует, что молодой человек, наконец, вскрикивает от боли и начинает браниться полусердито, полушутя.

– Да это какой-то бык, очень сильный, но смирный бык, который растирает меня! Да, бык… хм! Да этот бык-то, человек!.. а человек этот… да помогите же мне!.. дайте мне вспомнить… Ах, да!.. Да, это Винкельман!..

Взгляд его при этом на мгновение становится осмысленным, и он шепчет слабым, чуть слышным голосом:

– Винкельман!.. Я вас узнаю… нас отравили… ассаку… средство против этого яда… может быть Хозе знает! – затем он снова начинает бредить.

Тогда эльзасец возвращается к мулату, трясет его, зовет по имени.

– Хозе! Слышите меня?

– Да!.. Хинные деревья… есть…

– Теперь дело не в хинных деревьях… скажите, знаете вы яд ассаку?.. отраву?..

– Да, да… ассаку… Как же, это индейский яд… да, да!

– А какое против него средство?

– Ах, да… средство… зачем это средство?

– Скажите мне это средство! Сейчас же, слышите, сейчас!

– Не убивайте меня, если вы канаемэ!

– Лекарство против ассаку, спрашиваю я вас, – какое лекарство?

– Соль! Соль… Ешьте соль!

– Но где же взять соль? Разве только в Боа-Виста! Ведь наш маленький запас соли давно истощился! Боже мой! Что же мне делать?!

Нет никакой надежды раздобыть соль в лесу. Винкельман опустил голову на руки и принялся усиленно размышлять.

– Придумаем что-нибудь другое! – пробормотал он.

И взгляд его, невольно блуждавший кругом, вдруг остановился на красивой, стройной пальме с кроной из листьев темно-зеленого цвета. Он радостно воскликнул:

– Эй, ведь это парипу. Она может дать нам кое-что, заменяющее соль… Конечно, не морскую соль, но такое вещество, которое может при случае заменить соль. Мы, лесные бродяги, знаем это! Жаль только, операция эта длинная! Ну, да что же делать?! Если надо иметь терпение, так не нам этому учиться! – И, не теряя ни минуты времени, он взял свой тесак, оставшийся у него в ножнах, не замеченный индейцами и изо всей силы стал рубить им по стволу стройной пальмы.

Пальма с шумом падает; тогда Винкельман рассекает верхушку ее на части длиною в метр, торопливо сваливает их в кучу, наскоро нарезает тем же тесаком несколько пучков сухой травы, выбивает кремнем огонь и разжигает костер. Пальма быстро загорается; вскоре все обращается в груду пылающих углей, которые медленно сгорают.

Вся эта предварительная операция продолжается около полутора часов. К счастью, больные довольно спокойны. Они задремали в тени, и если их воспаленный мозг дает себя знать время от времени бессвязным бредом, то все же состояние их не ухудшается. Им, в сущности, не хуже и не лучше.

Винкельман, несколько успокоенный этим, спешит собрать горячую золу и охлаждает ее мелкими грудками, затем отправляется за водой.

Индейцы, спеша уйти, забыли две больших куи, по пять литров каждая. Эльзасец берет один из этих сосудов и отправляется с ним на ручей, бегущий поблизости, и тотчас же возвращается назад.

Тем временем зола успела несколько остыть; теперь надо ее промыть, чтобы извлечь из нее соли. Конечно, новоявленный химик не знает ни свойств, ни названий этих солей. Ему все равно, как ученые называют их: углекислый калий или сода, фосфат или серно-кислый натрий или хлористый натрий.

Для него эти названия ровно ничего не значат; самое главное – это добыть соль. Хотя у нее несколько горьковатый вкус, индейцы, черные и даже белые пользуются ею для кухонных целей, за неимением морской соли или хлористого натрия. Соль, содержащаяся в золе парипу в весьма значительном количестве, – это хлористый калий.

Как тогда, когда он был новичком в больших лесах, ему показывали опытные люди, впоследствии он это делал и сам, он натягивает над пустой чашкой кусок своего шерстяного тонкого пояса, осторожно высыпает на это импровизированное сито небольшую грудку золы и затем осторожно льет на золу воду из другой чашки. Вода, проходя сквозь золу, уносит за собой растворимые соли, попутно растворяя их, в нижнюю пустую чашку через сито.

Люди, изготовляющие для своих кулинарных потребностей соль парипу, обычно испаряют на солнце воду, насыщенную солью, чтобы получились кристаллы, которыми и приправляют свои кушанья. Но Винкельман, хотя и не химик, тем не менее человек практичный и умеет ценить время.

Он рассуждает и вполне резонно, что, несмотря на чрезвычайно высокую температуру на испарение воды, насыщенной солью, потребуется по меньшей мере два часа. Кроме того, чтобы заставить больных принять эту соль, придется снова растворять ее в воде, для чего же эта двойная операция?

Сказано – сделано. Он отвязывает с чашки свой пояс, заглядывает в нее и видит, что она наполнена несколько мутной жидкостью. Делает глоток, невольно кривится и говорит:

– Это солоно, горьковато, невкусно, кисловато, и все, что хотите, но это несомненно соль парипу: Кроме того, это совершенно безопасно и безвредно. Я не однажды пользовался этой солью, чтобы приправить кусок жареного тапира, обезьяны или свинки пекари. Раз я тоже был отравлен их проклятым ассаку, то, для пробы, первый проглочу хороший глоток этой жидкости! У меня все еще ноги не тверды, да и в голове не совсем ясно, хотя это и незаметно… Ну-ка!..

Он хлебнул раз, два и подождал с четверть часа действия этого лекарства. Благодаря лекарству или просто самовнушению, но только он почувствовал себя гораздо лучше.

– Ну, а теперь ваша очередь, господин Шарль, – сказал он, заметно повеселев. – Это не особенно вкусно и не особенно аппетитно, но уверяю вас, что принесет вам пользу! Это и есть то лекарство, о котором вспомнил Хозе, или почти оно! Пейте себе спокойно, я уже попробовал его, оно превосходно подействовало на меня!



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49

Поделиться ссылкой на выделенное