Луи Буссенар.

Охотники за каучуком

(страница 33 из 49)

скачать книгу бесплатно

Это – вторичный приток великой реки, впадающий в Рио-Негро, в трехстах двадцати километрах от его слияния с Амазонкой, река Рио-Бранко, или Белая река.

Она граничит своими притоками с Венесуэлой, а также и с тремя Гвианами, английской, голландской и французской, служит вместе с тем западной границей спорной территории, оспариваемой и Францией, и Бразилией. Река с беловатыми водами почти молочного цвета, с легким зеленоватым оттенком имеет длину не менее восьмисот километров от истоков до устья, то есть приблизительно равную длине Луары или Роны, и остается судоходной на протяжении пятисот километров.

Эта большая река, с которой хорошо ознакомились только со времени исследований французского путешественника Кудро, орошает своим верхним течением громадную и прекрасную прерию, или кампо, как говорят бразильцы, простирающуюся от двух градусов северной широты до пяти градусов, и от шестидесяти одного градуса западной долготы до шестидесяти четырех и даже далее.

Кампо Рио-Бранко вскармливает бесчисленные стада, которые могли бы быть неоценимым подспорьем для Манаоса, если бы сообщение было менее затруднительно и, главное, более быстро. Но правление провинции считает, что перевозка грузов и общее движение, пассажирское и товарное, недостаточно велико для учреждения особой специальной линии пароходного сообщения с этой частью провинции, что на первый взгляд кажется совершенно справедливым. С другой стороны, люди, заинтересованные в этом, утверждают, так же не без основания, что установление постоянного пароходного сообщения между Манаос и Боа-Виста, на Рио-Бранко, вызвало бы оживленное движение и подняло бы вообще жизнедеятельность страны.

Как же быть в таком случае?

«Если сомневаешься – воздержись!» – гласит пословица, и, согласно ей, видимо, и поступают власти. Они сомневаются и потому воздерживаются, на горе и в ущерб тем, кого судьба забросила на Рио-Бранко.

Вследствие этого, путешественник, не имеющий в своем распоряжении паровой шлюпки или катера, что бывает весьма часто, принужден выбирать между монтариа и бателлао.

Мы уже описывали монтариа в первой части этого романа; что касается бателлао, употребляемых главным образом для перевозки скота, то это – большие плоскодонные лодки, на которых свободно помещается от десяти до тридцати быков, с экипажем, состоящим из восьми или десяти человек индейцев с верховьев Рио-Бранко и одного набольшего, или шкипера.

Такой бателлао, с соответствующим грузом, в летнее время идет вниз по реке двадцать суток, а в зимнее всего только десять. Плавание по Рио-Негро от устья Рио-Бранко и до Манаоса продолжается пять – шесть дней, независимо от времени года. На обратный путь, то есть вверх по реке, уходит обычно дней пятнадцать по Рио-Негро и сорок дней, а летом и шестьдесят дней по Рио-Бранко.

Монтариа, конечно, идет несравненно быстрее. Она может пройти расстояние от устья Рио-Бранко до Боа-Виста в двенадцать, много пятнадцать дней, тогда как хороший паровой катер или шлюпка идет вверх по реке трое суток, а спускается вниз по течению всего в двое суток.

Не надо забывать при этом относительно громадной разницы в продолжительности путешествия, в зависимости от времени года; путь от Манаоса к Кампо-Рио-Бранко – перерезает экватор, вследствие чего, когда на Рио-Бранко лето, то на Рио-Негро – зима и наоборот.

На Рио-Бранко лето продолжается с сентября до марта, а на Рио-Негро – с марта по сентябрь.

Это путешествие очень продолжительно, очень томительно и даже довольно опасно.

Амазонка и большинство ее притоков протекают по ровной местности, почти без уклона, окаймлены по обеим сторонам болотами и низинами, которые в зимнее время простираются на громадные территории, так что путешественник, часто сам того не подозревая, сбивается с фарватера. Кроме того, Рио-Негро очень подвержен тровоадо, то есть бурям, ужасным, страшным бурям, которые неминуемо выбрасывают суда в болота или затопленные низины, где их гибель неизбежна.

Чтобы избавиться от подобной беды, монтариа и бателлао плавают лишь по парана, или паранна.

Эти парана – нечто вроде естественных каналов, питающихся от самих рек и идущих параллельно с ними; иногда их бывает восемь и десять, соприкасающихся и образующих бесчисленные острова. Иногда эти парана не шире обыкновенных ручьев, иногда же – шириною с Луару или с Сену в том месте, где находится ее устье. Эти добавочные водные пути представляют собою настоящие лабиринты, открывают самые невероятные перспективы и оживляют вечно безмолвные девственные леса самыми фантастическими, шумящими потоками, капризными извилинами и веселыми ручьями.

На этих парана не встретить никого. Это настоящая пустыня; но по крайней мере плавание по ним спокойно и безопасно от бурь. Самое большое, если, время от времени, на расстоянии десяти километров друг от друга, вы встретите скромное, маленькое ситио, небольшую крестьянскую ферму с жильем и надворными постройками, прячущуюся в лесу, о которой вы догадываетесь главным образом по пироге, оставленной у берега хозяином, обычно индейцем.

Да и индейцы мансо, то есть оседлые, цивилизованные, почти все покинули левый берег Рио-Негро, из опасения и страха перед жоапири и другими вольными индейцами.

Именно в этих лесах, на левом берегу Рио-Негро, от самых ворот Манаоса и до устья Рио-Бранко, живут страшные по своей свирепости индейцы, которые с конца прошлого столетия вызывают ужас окрестных стран.

Наиболее известны живущие по берегам Рио-Жаопири, против селения Мура, на правом берегу реки. Они не боялись переправляться на своих челноках через реку и нападать на селение, что и делали не раз, и что вызывало каждый раз страшное возмездие. Даже по настоящее время это место настолько небезопасно, что военный шлюп постоянно стоит у Мура для ограждения его населения от нападений этих краснокожих разбойников.

Впрочем, такие неприятные встречи ждут путешественника не только в этой местности, но даже и в предместьях самого Манаоса, в нескольких километрах от этого передового поста цивилизации, где можно найти не только все необходимые удобства жизни, но даже и утонченную роскошь.

Маленькая речка, впадающая в Рио-Негро в двадцати километрах выше Манаоса, считается почти столь же опасной, как и Жаопири. Несколько ниже первого водопада или порога, на этой реке, носящей название Таруман-Ассу, встречаются мукамбо, то есть селения беглых невольников и солдат, дезертировавших из Манаоса, грабителей и убийц.

Эти мукамбо чрезвычайно враждебны цивилизации, и цивилизованные люди даже не решаются туда заглядывать.

Но несмотря на бесконечную длительность этого путешествия, невзирая на адскую жару, царящую на этих парана, на миазмы и болотистые испарения, порождающие злокачественную лихорадку, несмотря на мириады насекомых, колющих, жалящих, щекочущих и кусающих днем и ночью без отдыха, этой поистине ужасной язвы, несмотря даже на присутствие свирепых индейцев, всегда находятся люди, которые решаются ежемесячно предпринимать путешествия от Манаоса в Боа-Виста и обратно.

Появление сильно нагруженного бателлао с экипажем из рослых парней, с бронзовым цветом кожи, не представляет собою ничего необыкновенного в водах Рио-Негро в жаркое июльское утро.

Безмолвные, почти мрачные, индейцы с сосредоточенным видом маневрируют тяжелым, неуклюжим судном, нагруженным товарами, полученными в обмен за транспорт быков, доставленных с превеликим трудом из кампо.

Кормчий, или шкипер, атлетического сложения мулат, стоя у руля, флегматично направляет свое судно, время от времени испытующе поглядывая на своих людей, невозмутимых и бесстрастных, как бронзовые статуи.

Вдруг течение сразу стало сильным и быстрым. Бателлао, который от самого Манаоса шел вверх по парана Анавилана, параллельно левому берегу Рио-Негро, теперь покинул спокойные воды и вошел в воды, сильно вздувшиеся от дождей и мешающие движению судна.

Несмотря на свою флегматичность, быть может, более показную, чем действительную, шкипер хмурит брови и, по-видимому, проявляет некоторое беспокойство.

Заметив, что весла не в состоянии справиться с течением, он пристает к берегу, зацепляется багром за громадное дерево, напрягает свои мускулы и останавливает судно на месте.

– Что там опять, сеньор Хозе? – спрашивает по-португальски звучный молодой голос из-под лиственного навеса, устроенного над кормовой частью палубы и образующего здесь род балдахина.

– Мы не двигаемся больше вперед, сеньор, – отвечает шкипер, – и скоро начнём двигаться назад: у этих негодяев руки, как плети… Вы слишком балуете их, закармливая с утра до вечера, как на убой, до отвала: Черт возьми! Да знаете ли, что в их интересах, чтобы наше плавание длилось как можно дольше!

– Неужели вы так думаете?

– Черт возьми!.. Необходимо их подтянуть для примера!

– Это всецело в вашей власти, сеньор Хозе, – отозвался его собеседник, – поступайте как знаете. Эти люди в вашем распоряжении… Здесь на судне, вы – хозяин. Я слагаю с себя все свои права и предоставляю их вам, пока мы будем находиться в плавании… Мы здесь в настоящее время не более как простые пассажиры.

– Ну и прекрасно! Давно бы так! – весело отозвался мулат. – Теперь вы увидите, умею ли я подбодрить этих неисправимых лентяев.

В это время из-под навеса вышел молодой человек лет двадцати восьми – тридцати и направился на открытую носовую часть палубы, где находился сеньор Хозе.

– Эй, Маркиз!.. Винкельман! – обратился он к лицам, покоившимся в гамаках, подвешенных один подле другого под навесом… – Разве вам не любопытно посмотреть, как наш капитан, сеньор Хозе, возьмется за дело, чтобы заставить лентяев шевелиться?

– Право, нет, господин Шарль, – отозвался из-под навеса сонный голос. – Здесь жарко, как в пекле, и эта мошкара, которая с самого нашего отъезда из Манаоса облепила мою шкуру, точно она медом намазана, теперь на минутку как будто отстала от меня. Мне хочется воспользоваться этим, чтобы хорошенько вздремнуть.

– А вы, Маркиз? – снова спросил Шарль.

Но только громкий храп был ему ответом.

Мулат расхохотался, затем, когда у него приступ хохота прошел, издал громкий пронзительный свист. По этому сигналу гребцы тотчас же убрали свои весла, затем один из них закинул толстый канат из пиассаба на дерево и совершенно остановил бателлао.

– Ну а теперь, любезные, – продолжал шкипер, обращаясь к двум индейцам, связанным и лежащим на животах на самом припеке, – теперь я с вами расправлюсь!

– Что вы хотите делать? – спросил его молодой человек.

– Хочу сделать обещанное внушение! Видите ли, сеньор, если хочешь чего-нибудь добиться, то не следует останавливаться на полпути. Ведь эти негодяи, не знающие ни чести, ни закона, только о том и думают, как бы сыграть с нами какую-нибудь злую шутку. Если мы не будем остерегаться, то они отнимут у нас весь груз, утащат его, покинут здесь посреди реки, что равносильно нашей погибели в данных условиях. Вы видели, как они держали себя по отношению к нам, несмотря на ваше превосходное обращение с ними.

– Увы, я надеялся побороть в них добром и лаской эту несчастную склонность к дезертирству. Это всегда удавалось мне по отношению к береговым тапуйям!

– То, что пригодно в одном случае, часто совершенно непригодно в другом! – наставительно заметил дон Хозе. – С здешними туземцами можно ладить только тремя средствами, как на это указывает даже местная поговорка: «Pao, panno et pao», то есть «Хлеба, холста и хлыста!» и главным образом последнего требует здешний индеец!

– Вы строги, дон Хозе!

– Строг, но справедлив.

За три дня до этого, двое из людей экипажа, пользуясь моментом, когда пассажиры после утомительной охоты крепко заснули, завладели одной из запасных шлюпок и бежали; шкипер, изнуренный целым днем труда, заснул, не зная о том, что и европейцы с своей стороны тоже предались сну.

Дезертиры, дождавшись полуночи, захватили куски холста, составлявшие их вознаграждение за службу, вознаграждение чрезвычайно щедрое, кроме того, украли еще некоторое количество сыра, сухарей, табака, коробок с консервами кашаса (ликер из маниока), некоторые орудия для обработки расчищенных лесных участков и затем спокойно удалились.

Как самый замысел этого заговора созрел незаметно и неслышно, точно так же неслышно и незаметно совершилось и его осуществление; ни малейшего шума, могущего возбудить подозрение или тревогу шкипера или пассажиров, ни малейшей торопливости или суетливости – все было проделано с ловкостью и проворством хищного зверя, свойственными этим детям природы. Каково же было возмущение и досада сеньора Хозе, когда он на другой день поутру увидел, что это индейцы так ловко одурачили его?!

Вдоволь пошумев, он, однако, скоро совершенно успокоился; к нему даже вернулось благодушное расположение духа. Он удовольствовался только тем, что удвоил надзор за остальными, чтобы застраховаться от повторения подобных случаев. Для вразумления же всей честной компании добавил:

– Впрочем, место здесь не такое, чтобы можно было безнаказанно проделать такую штуку: эти болваны или подохнут здесь от голода, не найдя дороги в этом лабиринте парана, или же сделаются жертвой индейцев браво, которые их без рассуждения зарежут и понаделают себе дудок из их костей. И в том и в другом случае позавидовать нечему!

Однако мулат, при всей своей опытности, упустил из виду еще третью возможность, а именно, страх, безумный страх перед голодом, одиночеством и, главным образом, перед индейцами браво, страх, который на другие сутки и привел обратно обоих беглецов на бателлао с повинной головой.

Сеньор Хозе позволил им вернуться на судно, приказал отнести на место все, что они украли, затем велел их крепко связать и сказал:

– Ладно! Завтра вы будете наказаны!

Таков был инцидент, предшествовавший разговору мулата с его белым пассажиром.

В тот момент, когда мулат готов уже был приступить к расправе, молодой человек обратился к нему еще с одним последним вопросом.

– Не можете ли объяснить причину этого совершенно непонятного для меня бегства двух индейцев? Ведь мы плывем в их края, то есть намерены их привезти домой, на родину, обращаемся с ними как нельзя лучше; кроме того, они должны получить за свой труд более чем щедрое вознаграждение. Что же, скажите на милость, могло побудить их бежать отсюда?

– А вы думаете, что они сами это знают? Эти люди бегут просто без всякой причины, как животные… без всякой надобности… просто так!.. Впрочем, если хотите, я сейчас допрошу их! Послушай, – обратился он к одному из двух связанных, казавшемуся несколько понятливее или, вернее, менее остолбенелым, чем его товарищ, – скажи, почему ты бежал от белых?.. Разве они не были хороши и добры к тебе?

– Нет, они были добры! – был глухой ответ.

– Но ведь ты обещал, что будешь им служить и останешься с ними до конца плавания!

– Да, я обещал!

– Так зачем же ты бежал? Куда ты хотел бежать?

– Я хотел бежать в мою малока (дом)!

– Да ведь мы туда плывем, как раз туда, где твоя малока!

– Да, вы тоже плывете туда!

– В таком случае было гораздо проще оставаться на бателлао, где вам, право, немного работы и где не грозит никакая опасность.

– Да!

– Ну, так зачем же ты бежал?

– Мне было скучно на бателлао!

– Ты ведь знал, что если тебя поймают, то ты будешь жестоко наказан?

– Да, знал!

– Что ты, кроме того, по прибытии на место не по лучишь обещанного вознаграждения за труды?!

– Да!

– Почему же, зная все это, ты не остался на судно до конца путешествия и твой товарищ тоже?

– Я не знаю!

– А почему вы вернулись сюда обратно?

– Здесь есть канаемэ.

– Что же, ты еще раз попробуешь бежать?

– Не знаю!

– Ну, довольны вы, сеньор? – обратился мулао к молодому человеку.

– Теперь знаете, что о них можно думать?

– Это что-то невероятное… глупее Бог знает чего если только это не притворство! – прошептал про себя Шарль.

– Ну а теперь мы расплатимся с ними: вы поплатитесь мне за вашу проделку!

– Да! – согласился индеец с пассивной покорностью, не пытаясь даже молить о прощении.

Шкипер крикнул одного из людей экипажа, который, как и его товарищи, сидел на корточках несколько в сторонке, безучастно присутствуя при этой сцене.

Зная установленный в подобных случаях порядок, он подошел к одному из связанных, развязал ему руки, получил от шкипера железную часть заступа и принялся со всей силы бить ею по ладони правой руки дезертира.

Шкипер между тем считал удары:

– Двадцать три, двадцать четыре, двадцать пять! Довольно! Теперь бей по другой руке.

И палач, все так же невозмутимо и флегматично, продолжал ударять со всего маха по руке своего товарища, нимало не смущаясь криками и воплями.

Дав таким образом пятьдесят ударов по рукам и столько же по подошвам ног, несчастного снова связали, положив животом вниз на припеке так же, как он лежал раньше. Товарищ его получил ту же порцию, хотя экзекуцию над ним проделал другой индеец, сменивший заморившегося палача, после чего его положили рядком с первым на солнышке, связав и ему руки за спиной, а большие пальцы обеих рук связав вместе тоненькой бечевочкой.

Пассажиры, разбуженные неистовыми криками, воплями и воем злополучных жертв, не верили своим глазам: подобное наказание глубоко возмущало их.

– Послушайте, господа, надо быть благоразумными! Вы, может быть, думаете, что индейцы озлоблены против меня за то, что я их так проучил? Нимало, могу вас в том уверить! Такая аргументация, соответствующая их пониманию, дает им, напротив, самое прекрасное мнение обо мне! Вот вы сейчас сами увидите. Скажите, довольны вы вашим шкипером? – обратился он к наказанным.

– Да, довольны! – ответили прерывающимися, дрожащими голосами только что так ужасно наказанные беглецы.

– А почему вы им довольны?

– Потому, что шкипер поручил нашим же товарищам наказать нас!

– Но ведь ваши товарищи били вас больно!

– Да, но мамалуко (то есть метисы, помесь белых и индейцев) бьют еще гораздо больнее и дольше!

– Ну да, конечно! Знаете ли, что они всыпают им по сто ударов палкой по пяткам и подошвам ног! – пояснил он пассажирам.

– А белые?

– Белые бьют еще хуже: они бьют, пока не переломают кости, а когда кости переломаны, человек не годится больше на работу, и тогда его кидают в воду, чтобы даром не кормить.

– Значит, я лучше и мамалуков, и белых?

– Да, лучше!

– Что же, будете вы опять пытаться бежать?

– Нет!

– А почему нет?

– Потому, что мы боимся канаемэ!

– Вы теперь сами видите, сеньоры, что они неисправимы!

– Но скажите мне, сеньор Хозе, что это за канаемэ, которые, как вижу, внушают этим людям безумный страх!

– О, сеньор, – отозвался мулат, понизив сильно задрожавший голос, – это ужасные люди, живущие исключительно только ради убийств. Воспитываясь из поколения в поколение для грабежа и убийств, они не знают с самого раннего детства никакой другой цели, кроме убийства ради убийства; так как они не людоеды, они изготовляют себе только ожерелья из зубов своих жертв и флейты из их голеней. Будь то белый или негр, индеец, мулат, мамалуко, для них безразлично; они убивают всех, кто только не принадлежит к их племени или к их общине. Да хранит нас Господь от встречи с этими канаемэ!

Глава II

Трудное плавание. – Ганчо и форкилья. – Тучи насекомых. – Черные и белые воды. – Индейцы на охоте. – Во время сиесты. – Странное отсутствие. – Беспокойство и тревога. – На страже. – Костер. – Ночная симфония. – Человеческие крики. – Канаемэ. – Дьявольский хоровод. – Шумное нападение. – Отпор. – Отвратительные безумцы. – После ночи. – Страшное зрелище. – Человеческие останки. – Это наши индейцы! – Каким образом становятся канаемэ.

Жестокое наказание подействовало превосходно. Вместо возмутительной небрежности к своей работе индейцы проявили сразу же удивительную деятельность, которая, хотя и не граничила с героизмом, тем не менее была очевидна и небезрезультатна.

Тяжелое судно снова стало подвигаться вперед, хотя и медленно. Дело в том, что, несмотря на все усилия, бороться против течения чрезвычайно трудно.

Однако жестокий урок, данный непокорным, оказался настолько полезен и для других, что не только товарищи, но и сами пострадавшие взялись за весла. Они работали своими избитыми, окровавленными руками и, только благодаря своей индейской закаленности, упорно хранили молчание, не жалуясь ни на что.

Шкипер потирал руки от удовольствия при виде такого усердия, утверждая, что их гребцы будут работать, не покладая рук и не помышляя о побеге до тех пор, пока будут находиться в местности, населенной канаемэ. «На что-нибудь да беда нужна!» – говорит старая французская пословица, а мы говорим: «Нет худа без добра!» Но впоследствии снова придется принуждать их к работе, если мы не хотим, чтобы бателлао лишился своей двигательной силы и не пошел вниз под напором сильного и быстрого течения.

Но вот весла перестали делать свое дело, несмотря на страшные усилия гребцов. Бателлао, правда, не уносится вниз течением, но и не двигается вперед ни на единую пядь, так силен напор черных волн Рио-Негро. Видя это, шкипер заставляет причалить к берегу и распоряжается прибегнуть к помощи двух орудий, обычно используемых в подобных случаях и с успехом заменяющих весла. Эти два примитивных орудия известны здесь под названием gancho – ганчо (крюк) и foquilha (вилка).

Ганчо – это шест длиною в 4 или 5 метров, снабженный на конце небольшой палочкой, привязанной к нему крепкими лианами, образующий как бы крючок.

Форкильха несколько короче, но гораздо крепче и толще ганчо, причем один ее конец раздваивается естественно в обе стороны, образуя собою вилу.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49

Поделиться ссылкой на выделенное