Луи Буссенар.

Охотники за каучуком

(страница 18 из 49)

скачать книгу бесплатно

Продолжать и далее работать одному было бы, несомненно, более безопасно и практично. Но счастливый золотоискатель, желая, вероятно, поскорее похитить у земли ее сокровище, предпочел взять себе в помощники товарища, зная по опыту, что работать вдвоем несравненно легче и выгоднее.

Он доверил свой секрет Диего, своему доброму другу, который выслушал его равнодушно, как человек совершенно бескорыстный, чуждый алчности и вполне довольный тем скромным существованием, каким довольствовались и остальные его товарищи – обитатели лесов.

Диего охотно стал работать вместе с мулатом, не проявляя ни малейшего желания обогатиться. Результаты промывки на этот раз оказались еще более блестящими, чем накануне.

На предложение мулата получить свою долю Диего решительно отказался, удовольствовавшись скромным вознаграждением за труд.

Залежь казалась поистине неистощимой. После целой недели упорного труда, мулат, совершенно выбившись из сил, но более алчный, чем когда-либо, предложил своему товарищу устроить сток или желоб и подговорить нескольких землекопов для самой черной работы.

Диего, как всегда покладистый, но все такой же равнодушный к возрастающему с каждым днем богатству, сделал, будто для вида, несколько замечаний.

– Промывка с помощью желоба, без сомнения, будет много продуктивнее; она даст в десять раз, может быть, во сто раз больше золота, чем промывка вручную; это правда, но если люди, которых ты хочешь нанять для этих работ, заподозрят, как невероятно богата золотом эта почва, то ты можешь нажить себе этим немало хлопот!

– Мы станем собирать промытое золото два раза в день, когда все спят или отдыхают, и никто не узнает, как велик процент золота, получаемого с этих россыпей!

– Да, это, пожалуй, хорошая мысль! Но есть ли у тебя в достаточном количестве ртуть?

– Ртути у меня довольно, об этом не беспокойся!

– Ну, в таком случае устроим желоб.

Это приспособление, весьма элементарное в сущности, состоит из ряда корытцев или, вернее, дощатых труб для стока, длиною приблизительно около четырех метров и шириною в 50 сантиметров при глубине в 30. Верхний конец его шире, а нижний – уже, чтобы можно было нижний конец одного корытца вставить в верхний конец следующего за ним. Таким образом, из совокупности этих корытцев образуется род сточного канала или длинный желоб, достигающий длины в 20, 40 и 50 метров, с определенным уклоном. Каждое колено желоба называется корытцем; на дно каждого из них кладется толевая пластинка с множеством круглых отверстий или же просто тонкая деревянная дощечка с такими же отверстиями, поддерживаемая небольшими подставочками, которые слегка приподымают ее над дном корытца и не дают плотно прилегать к нему. На дно каждого корытца под доску или толь кладут ртуть.

Первое корытце желоба зарывают в берег ручья, перегороженного запрудой, чтобы вода бежала беспрерывно по желобу равномерной струей. Остальные корытца или колена желоба установлены на козлах так, чтобы получался нужный уклон для стока воды.

Золотоносная земля или песок, вырытые заступом, накладываются лопатой в желоб, где и промываются бегущей по желобу водой, уносящей за собой землю и песок.

Золото, более тяжелое, проваливается в отверстия на дно корытцев и там амальгамируется, то есть пристает к ртути.

Когда ртуть достаточно насытится золотом, ее промывают или процеживают в козьей шкуре или плотном холщовом мешке. После фильтровки остается белая тестообразная масса – амальгамированное золото, которое потом нагревают в любой посудине на жарком огне, и ртуть улетучивается.

Такова в кратких словах примитивная процедура, к которой прибегали пионеры-золотоискатели.

Несмотря на видимое несовершенство этой системы промывки, невероятное богатство этой россыпи было таково, что она давала в сутки от 10 до 12 килограммов золота (24–28 фунтов).

На четвертой неделе работы друзья, подсчитав приблизительно свои богатства, убедились, что у них накопилось около 350 килограммов золота на сумму свыше одного миллиона франков.

И вдруг внезапно россыпь оскудела; оскудела до того, что не стала давать решительно ничего. Очевидно, залежь истощилась; но как раз к этому времени истощился и запас ртути, несмотря даже на то, что Диего, предвидевший это, устроил нехитрый аппарат, предназначенный для сгущения паров ртути, образующихся при выжигании золота.

Мулат, ничего не скрывавший от своего друга Диего, зарывал постепенно свои несметные сокровища в землю под полом хижины. И золотой песок, и зерна он ссыпал в глиняные бутылки или фляги, вместимостью приблизительно около 10 килограммов каждая. Оплетенные настоящей броней из волокон и лыка арума, они становились невероятно крепкими. Благодаря такой упаковке перевозка золота не только удобна, но и безопасна, так как во флягах его легко скрыть между другими такими же флягами, содержащими местные продукты, и иными малоценными предметами.

С того момента, как дм пришлось прекратить разработку россыпи, Диего снова втянулся в свою, по-видимому, ленивую и праздную жизнь, но зато с тем большим усердием стал возбуждать ближайших собутыльников против своего друга мулата.

Так продолжалось дня три – четыре. Между тем мулат, живший в постоянной тревоге с тех пор, как на него свалилось с неба это неожиданное богатство, стал высказывать намерение переселиться в цивилизованные страны.

– Что за польза быть миллионером, если приходится питаться той же скудной порцией маниоковой муки и той же сушеной рыбой, как и все бедняки? – говорил он Диего.

Тот со своей стороны обещал ему содействие в осуществлении этого плана, даже предложил сопровождать его до берега и помочь ему уехать с первым проходящим судном.

Кстати, маленький пароход, приходивший раз в месяц из Кайены в Пару за быками на мясо, необходимое для продовольствия главного города французской колонии, ожидался в самое ближайшее время. Капитан этого парохода имел привычку заглядывать попутно в прибрежные местечки для обмена или покупки каучука, золота, рыбы; с ним можно будет сговориться.

Между тем Диего, покончив с приготовлениями к отъезду своего друга, вернулся к себе веселый и чрезвычайно довольный. Затем вытащил весь свой запас тафии, созвал приближенных и единомышленников, напоил их допьяна и сказал.

– Надо с этим покончить сегодня же! Этот негодяй хочет натянуть вам нос и удрать отсюда со всем своим золотом, втихомолку, не сказав никому ни слова. Но мы еще посмотрим! Вам известно, что он богат, страшно богат… и я знаю, где у него спрятано золото… Разройте только землю под полом его хижины и вы найдете столько золота, что вам хватит его за глаза! Берите, сколько хотите, а его все еще останется достаточно. Но не рассыпайте его даром! Подумайте о будущем и рассчитывайте на меня! Снесите ко мне, в мою хижину, как можно больше… впоследствии вы найдете его у меня, это золото, которое необходимо нам, если мы хотим основать свою республику! Надо быть очень богатыми, чтобы обеспечить нашу независимость! Сегодня предавайтесь веселью! Идите и объявите всему населению о намерениях этого подлого беглеца и провозглашайте своим вождем Диего!

Пьяная ватага устремилась в деревню, рассыпалась по всем направлениям, неожиданно напала с оружием в руках на сторонников и приверженцев мулата, принуждая их признать нового вождя и безжалостно избивая, убивая и закалывая всех, кто выказывал колебание.

Диего, со своей стороны, не оставался в бездействии. Как человек, умеющий ставить при случае свою жизнь на карту и в силу природной жестокости находивший наслаждение в кровавых зрелищах, он вмешался в толпу пьяных убийц и был, как мы уже имели случай видеть, одним из главных действующих лиц той страшной, дикой драмы, при которой мы только что присутствовали.

Обманутый в своих надеждах и тем более взбешенный тем, что деньги ускользнули из его рук, он тотчас же решил возместить эту неудачу разгромом серингаля молодого француза в верховьях Арагуари.

Когда он уже обдумал план грабежа, один из его людей сообщает ему, что серингаль уничтожен, и от него не осталось даже и следа!

В этот момент Диего почувствовал что-то похожее на приступ отчаяния, но последующие слова Жоао успокоили его.

– Если так, – сказал он, – то я это дело обдумаю!

– Но надо спешить, господин, не то будет поздно!

– Я сам отлично понимаю, что надо действовать без промедления! Но где мы возьмем двадцать человек, которые мне нужны для этого дела?

– Достаточно будет и десяти, если они будут хорошо вооружены!

– Десяти человек мало!

– Ведь их всего только четверо белых и с полдюжины мура, пьяных в стельку. Мура, ты сам знаешь, рассыплются во все стороны, как лягушки, в которых пустили камнем.

– Да, ты прав! Действовать надо: это единственное средство держать в руках серингуеро и добиться от него всего, чего я хочу… Так решено! Постарайся собрать человек десять, менее пьяных, чем остальные, приведи их к заливу и посади на две пироги. Одной будешь командовать ты, другой я.

Выслушав эти распоряжения, Жоао, не теряя ни минуты, расстался с новым вождем и отправился исполнять его приказания.

Тем временем Диего, достав из своего тайника несколько карабинов и патроны, отнес их к пристани, где были привязаны пироги, принадлежащие деревне.

Против ожидания, Жоао вскоре вернулся в сопровождении группы измазанных кровью чернокожих, возбужденных выпитой тафией и дикой оргией, последовавшей за бесчеловечной резней своих же односельчан, возбужденных, но готовых повиноваться своему новому вождю, который внушал им полное доверие.

В нескольких словах Диего объяснил им, в чем дело и что от них требуется: быстрое и неожиданное нападение, скорее для видимости только, а завтра они уже будут снова у себя в деревне. Благодаря этой маленькой экспедиции удастся, говорил он, возместить исчезнувшие сокровища.

Этого было более чем достаточно, чтобы вызвать полную готовность сделать все, что от них потребуют. Не теряя ни минуты, они схватились за весла, и легкие пироги помчались, как птицы, по тихим водам залива.

Без малого четыре часа они усердно работали веслами, невзирая на палящий зной. Пот катился градом по черным торсам и лоснящимся черным лицам; мышцы рук напрягались, как канаты, а пальцы судорожно сжимали ручки весел. Целые тучи мошкары оседали на обнаженные потные спины, плечи и шеи; беспощадные лучи солнца падали отвесно на круглые, покрытые мохнатой шапкой волос черепа; но дикие мореплаватели, невзирая ни на что, продолжали мирно работать веслами, сопровождая эту тяжелую работу нелепым ритмическим припевом, значение которого они сами не понимали.

Вдруг Жоао, стоявший на носу передней пироги, обернулся и жестом заставил разом смолкнуть оба экипажа.

Залив делал крутой поворот. Пироги умерили ход и стали огибать мыс, поросший ковром водяных растений.

В этот момент Жоао сильным ударом весла заставил пирогу, на которой он находился, круто повернуть и засесть носом между корнями водорослей и прибрежных кустов, заканчивавшихся громадными блестящими и твердыми, как подносы, листьями.

Следующая позади пирога проделала тот же маневр, отчего обе они оказались совершенно скрытыми от посторонних глаз.

Гребцы с проворством и ловкостью обезьян, цепляясь за корни, выбрались на твердую землю, где росли высокие пальмы, авангард целого леса пальм.

– Здесь! – проговорил Жоао, указывая рукой на прогалину, в ста метрах от того места, где они теперь стояли.

– Хорошо! – отозвался Диего и приказал своим людям вооружиться.

Маленький отряд, выстроившись, беззвучно двинулся вперед по мягкой сырой почве.

Диего первым подошел к прогалине, поросшей редкими стволами тощих, но стройных пальм, прямых и неподвижных, как готические шпили. На этой полянке он увидел группу безоружных индейцев, занятых свежеванием огромной рыбы, известной здесь под названием пираруку. Немного подальше, между стволами пальм, виднелись гамаки, и в них лениво растянулись белые люди; одни из них курили, другие тянули из дорожных фляг тафию. Наконец, с противоположной стороны лежали двое раненых, крепко связанных и как будто брошенных здесь в траву подле жалкого, наспех сооруженного карбета, состоявшего из нескольких плохо скрепленных кольев и кровли из больших широких листьев.

При виде рослого Диего мура, бросив свою рыбу, с протяжным воем кинулись к людям, растянувшимся в гамаках. Эти проворно вскочили на ноги и с недоумением уставились на колосса-негра с безобразным лицом, за спиной которого стояли еще другие негры, вооруженные с головы до ног. Однако удивление их продолжалось недолго. Один из них, человек уже старый, с лицом, выражавшим дерзость и наглость, сделал шаг вперед и шутливо воскликнул:

– Эге! Да это негр!.. Ну здравствуй, приятель, как живешь?

Но Диего остался безмолвным.

– Что же ты, или проглотил свой язык, или ты глух, парень?! Мне кажется, что господин Луш оказал тебе честь, заговорив с тобой!

– Молчать! – грозно произнес Диего. – Отвечай мне ты, когда я буду тебя спрашивать!

– Что? Эта немытая рожа смеет мне говорить «ты»! Видно, мир перевернулся! Мы – белые люди, как видишь, и здесь, как и всюду, негры должны преклоняться перед ними!

– Вы – беглые каторжники, бежавшие из Кайены, не так ли? – продолжал Диего, не удостаивая Луша ответом, хотя пепельно-серый оттенок, который приняло его лицо, указывал на скрытое бешенство.

– Ну, и что же из того? Какое тебе до этого дело?

– Вы разграбили и сожгли серингаль француза?

– Разве ты судебный следователь? Нам здесь такого не требуется! Слышишь, мы и без тебя обойдемся! И знаешь ли, ты меня не запугаешь с твоей страшной рожей и черномазой командой!

– Довольно! Надо проучить эту старую обезьяну! – крикнул Диего, ни на йоту не изменяя своему пренебрежительному хладнокровию.

И без малейшего усилия он, протянув вперед руку, хватает негодяя за шиворот, вытаскивает его из гамака и, держа на весу, на вытянутой руке, как мокрого щенка или котенка, разглядывает его как ребенок – игрушку, затем швыряет на землю с гримасой отвращения, добавив при этом:

– Меня зовут дон Диего, не забудь этого!

– Геркулес, сюда! – вопит старик.

На этот зов второй европеец, в белых холщовых панталонах и синей матросской рубахе, выскакивает из гамака и кидается на негра. Диего спокойно достает из-за пояса револьвер, приставляет его дуло к груди нападающего и говорит:

– Долой руки, любезный! Я не хочу вам зла, но вы должны исполнить мои требования! Не то я вас истреблю всех до последнего и брошу на съедение кайманам!

– Вот это сказано толком! Чем мы можем вам служить, господин «дон» Диего, которого я совсем не знаю и о котором никогда ничего не слыхал?

– Сейчас узнаете, что я от вас требую, а кто я, это вас в сущности вовсе не касается. Прежде всего, вы все четверо последуете за нами и отошлете ко всем чертям этих гадов мура!

– А затем?

– Это уже мое дело! А ваше дело – повиноваться!

При последних словах молодая женщина, бледная, заплаканная, изнеможенная, выбежала из карбета, держа на руках ребенка, и кинулась на Диего; двое других детей цеплялись за третьего, мальчика лет десяти, который смело смотрел на то, что происходило вокруг него.

– Кто бы вы ни были, – воскликнула женщина, – спасите нас, молю вас! Сжальтесь над этими детьми, у которых теперь, быть может, уже нет отца! Вырвите нас из рук этих негодяев!


Диего, ошеломленный и недоумевающий, в первую минуту хранил угрюмое молчание, затем, обернувшись к Жоао, стал расспрашивать его по-португальски, не ответив ни слова на отчаянную мольбу женщины.

– Это и есть жена серингуеро с Арагуари с его детьми? Ты в этом уверен?

– Я видел ее всего один раз, но узнаю ее!

– В таком случае, Жоао, друг мой, у тебя счастливая рука, и этот выводок маленьких французов, право, не дурной приз! Забирай их всех на пироги и в путь!

Глава IV

Опасения. – Собака. – Неожиданное появление одного из свидетелей несчастья. – Рассказ о трагедии. – В отсутствие господина. – Приготовления к обороне. – Пожар карбетов и хижин. – Вызов, требование и возражение. – Зажигательные стрелы. – Отступление. – Оцеплены. – Отчаянное сопротивление. – Избиение и поражение. – Пленники. – Тщетные поиски индейца Габира. – Беззащитность. – Затопленная пирога. – Жалкие остатки прежнего величия. – План кампании. – Что могут сделать три человека и одна собака. – Идем!

При каких странных и ужасных обстоятельствах молодая и прелестная подруга Шарля Робена со всеми своими детьми очутилась в руках негодяев-разбойников, бежавших из острогов Кайены? Какое беспримерное несчастье обрушилось вдруг на богатое и роскошное поместье серунгуеро? Какая буря развеяла в прах все его богатства, так честно и благородно нажитые и приобретенные?

Читатели, вероятно, не забыли еще, как молодой искатель каучука Шарль, избавившись чудом, благодаря вмешательству индейца Табиры, от преследовавших и истязавших его негодяев, наконец очутился перед обгорелыми развалинами своего дома и всех великолепных строений усадьбы.

Надломленный страшными предчувствиями, измученный и исстрадавшийся, молодой человек, изнуренный в борьбе, которую он выносил в течение сорока восьми часов, почувствовал, что силы изменили ему при виде обрушившегося на его голову нового несчастья. Он бы легко примирился со своим материальным разорением. Что, в сущности, значила для этого смелого, отважного и неутомимого колониста даже полная потеря всего состояния по сравнению с той трагедией, какая постигла его, супруга и отца?

Что сталось с дорогими его сердцу существами, более драгоценными, чем сама его жизнь?! Где теперь его жена, это милое, кроткое, хрупкое и прекрасное существо, вся жизнь которой могла быть резюмирована в двух словах: «любовь» и «самоотречение». А его детки? Эти милые, добрые, искренние создания, которых любили все в усадьбе, и старые, и малые?! Какие негодяи могли оставаться безучастны к их просьбам и мольбам, какие изверги могли покуситься на их счастье и спокойствие? Какие чудовища могли обидеть такие кроткие и невинные существа, едва вступившие в жизнь? В каких преступных руках находились они теперь?

Шарль ужасно боялся дать себе ответ на эти вопросы. Ему казалось, что он видит отвратительных мура, под командой беглых каторжников устремляющихся на штурм серингаля. Захваченных врасплох рабочих безжалостно избивают, режут, как овец; его жену и детей негодяи хватают своими грубыми, окровавленными руками, издеваются над ними, быть может, оскорбляют, бьют и увлекают за собой в дикую пустыню или в леса.

Сраженный этими мыслями, он тяжело падает на землю, как будто силы, поддерживавшие его, вдруг моментально исчезли.

Мало-помалу он пришел опять в себя: он лежал на берегу ручья под большим манговым деревом, куда верный индеец, встревоженный бессознательным состоянием своего господина, отнес его, чтобы не было у него перед глазами обгорелых остатков прежнего жилища. Сделав это, Табира, не привычный к оказанию помощи при обмороке, недуге, совершенно неизвестном и непонятном для человека его расы, так как маловпечатлительные от природы индейцы совсем не знают обмороков, все же машинально принялся растирать своего господина, подобно тому, как это делается при солнечном ударе, и это отчасти подействовало на больного.

Но, едва придя в себя, Шарль почувствовал страшную боль в сердце, и вместе с этим к нему вернулось и воспоминание о случившемся.

Табира, обрадованный тем, что его господин ожил, выражал свою радость громкими возгласами и энергичными жестами. Вдруг, как бы в ответ на его ликование, откуда-то раздался протяжный, жалобный вой. Вслед за тем громадная собака с окровавленной мордой и изрезанной местами кожей, выскочила из кустов, росших по берегу ручья и залива, кинулась прямо к Шарлю, принявшись лизать ему лицо и руки и прерывая свои ласки веселым, коротким лаем.


– Боб! Это ты, мой славный пес? – пробормотал Шарль упавшим голосом, машинально лаская косматую голову животного.

Боб, заслышав свою кличку, весело запрыгал вокруг своего господина, не переставая радостно лаять, как будто он был особенно обрадован тем, что его господин узнал его и назвал его по имени. Затем он вдруг чинно и смирно сел подле Шарля и как будто призадумался на мгновение, потом вдруг сорвался с места и с воем кинулся в кусты, откуда только что выбежал.

Шарль, хорошо знавший ум этой собаки, тотчас же сообразил, что там в кустах есть что-нибудь необычайное, что надо пойти и посмотреть. Несмотря на свою слабость, молодой серингуеро готовился уже встать и обыскать кусты, как собака опять выскочила вперед, а за ней появился человек, бледный, едва держащийся на ногах.

Одежда на нем висела клочьями; он шел с трудом, опираясь левой рукой на закоптевшее от пороха ружье, а в правой держал топор, топорище и лезвие которого были в крови. Длинная ссадина рассекала его щеку почти во всю длину, струйка крови засохла на обнаженной груди.

Индеец мигом навел на него свой ужасный сарбакан, но человек, заметив это, выпустил из рук и ружье, и топор, а затем, увидав Шарля, сидящего на траве, под деревом, протянул к нему руки и воскликнул на чистом французском языке срывающимся от волнения голосом.

– Ах, сударь, вы живы! Благодарение Богу, вы еще живы! Значит, они не убили вас!..

И две крупных слезы сбежали по его загорелому, испачканному кровью лицу.

– Какое несчастье! Господи, какое ужасное несчастье! – продолжал он, заливаясь слезами. – Но не ваша в том вина, видит Бог… Мы дрались не на шутку… Бедная барыня!.. Бедные деточки!..



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49

Поделиться ссылкой на выделенное