Луи Буссенар.

Десять миллионов Красного Опоссума

(страница 2 из 14)

скачать книгу бесплатно

Грязные диггеры, составлявшие все-таки большинство, одетые в лохмотья, в дырявых сапогах, но с поясом, полным золота, наслаждались здесь, что называется, «вовсю» и сорили деньги направо и налево.

Одни заказывали изысканные блюда и, бесцеремонно рассевшись где-нибудь, прямо пальцами отправляли их в рот. Другие отдыхали, беспечно растянувшись с ногами на шелковых диванах, и грубовато любезничали с яванскими танцовщицами, этими вампирами, которые до последней капли высасывали кровь и золото попавшего к ним в руки диггера.

Но зато как прекрасны эти баядерки Индийского океана, со своими черными до синевы волосами, рассыпанными по плечам!.. Какой трепет обнимает европейца, когда их черные, бархатные глаза, опушенные шелковистыми ресницами, пронзают его душу своим горящим взглядом, или когда он присутствует при их несравненном танце!..

Тут доктор снова остановился и отпил пуншу.

Глава 3

Баядерка и великан. – Дон Андрес Кухарес-и-Малинхе-и-Мирамонтес. – Два противника. – Достопочтенный сэр Артур Моррис держит пари с сэром Джимом Сондерсом. – Страшный поединок. – Смерть испанца. – Недолгое торжество великана. – Пари приходится разыгрывать. – Близкая высадка на землю. – Конец рассказа доктора Стефенсона.

Воспоминание о баядерках привело доктора в некоторое волнение. Легкая краска покрыла его лицо. Но стакан пуншу возвратил ему прежнее самообладание, и он спокойно продолжал:

– Мне вспомнилось одно ужасное событие, имевшее место тою ночью. Оно показало мне, до чего может дойти человек, не знающий на себе никакой узды, как посетители игорного притона на Бук-стрит. Причиною была одна из баядерок.

По окончании танцев, о которых я только что сказал, одна из самых красивых танцовщиц проворно выхватила у ближайшего к ней диггера оловянную кружку и пошла с нею по рядам зрителей, собирая плату за танец. Обходя диггеров, она остановилась пред одним исполином, кентуккийцем, рассеянно строгавшим себе зубочистку из куска эвкалипта.

– Ну, что, господин, – прощебетала она с обворожительной улыбкой, – доволен ли ты? Дочери больших озер так ли утешали тебя? Ты никогда не любил? – И прелестная сирена, вполне заслужившая имя «Райской Птички», лукаво посматривала на гиганта своими пленительными глазами.

А «господин» стоял, как истукан, и в замешательстве вертел своим ножом. Его длинная, мускулистая фигура выражала ребяческую беспомощность. Перестав жевать свой табак, он смущенно-восторженным взглядом смотрел на стоявшую перед ним красавицу. В восторге раскрылся его огромный, с желтыми зубами рот, но мог произнести только односложное: «О!..», выражавшее смесь восхищения и удивления. Наконец оцепенение прошло. Колосс порывисто сунул свою широкую руку в туго набитый золотом пояс и, выхватив оттуда полную горсть золотых слитков, стремительно кинул ее в подставленную кружку. С сухим шумом упали куски благородного металла.

Сирена полуоборотилась, бросила своей подруге добычу, а сама живописным жестом откинув назад свои волосы, стремительно бросилась на шею колосса…

– Карамба! – вдруг раздался гневный голос. – Нет, черт возьми, ты не уедешь отсюда!..

Теперь у меня карманы пусты, зато сердце полно любви!.. Райская Птичка, брось этого верзилу, иди лучше ко мне! Не то я перерву тебе горло! Это так же верно, как то, что я тебя обожаю и что меня зовут Андрес Кухарес-и-Малинхе-и-Мирамонтес.

Взрыв саркастического смеха, серебристо раздавшийся из розового горла красавицы, был единственным ответом горячему ухаживателю.

Та, которую так живописно прозвали Райской Птичкой, раскрыла несколько плащ, в который было укуталась, и, отойдя к кучке подушек, небрежно облокотилась на них в ожидании, что соперники перегрызут друг другу горло.

Предвкушая приятнее зрелище, все присутствующие игроки бросили свои столы и, образовав широкий круг, приготовились, по своему обыкновению, держать пари за того или другого дуэлянта. Другие, рассевшись по диванам, нетерпеливо ждали начала кровавой драмы.

Два человека, готовившиеся биться насмерть, представляли поразительную противоположность друг другу. Длинный, высокий, плечистый, мускулистый американский диггер представлял живое воплощение грубой несокрушимой силы. Его противник, бывший не более пяти футов, имел совсем другой вид. Это был один из тех чистокровных испанцев, которые завтракают сигареткой, обедают луком и ужинают серенадой. Желтое пергаментное лицо и черные глаза, горевшие подобно раскаленным угольям, сразу привлекали внимание. Если прибавить к этому еще сухие, жилистые члены и поношенное платье, то перед вами будет полный портрет этого сына дальней Испании.

Он стремительно обнажил свою наваху и быстро сорвал с окна одну из бархатных занавесок; свернув затем бархат вчетверо, он обернул им левую руку и принял небрежную позу своих соотечественников: выдвинув вперед левую ногу и руку, голову и плечи отклонив несколько назад и держа в правой руке нож.

– Хотите ли, – кричал он, скаля зубы, – уступить мне синьору?

Гигант, при виде пигмея, едва доходившего ему до груди, только свистнул в ответ и схватил в свой огромный кулак рукоятку ножа.

Между тем зрители, внимательно следившие за всеми движениями противников, стали держать пари.

– Я полагаю, – сказал сэру Артуру Моррису почтенный Джим Сондерс, – что кентуккиец сотрет в порошок этого гидальго.

– Держу сто долларов, что нет, – отвечал сэр Моррис.

– Охотно, джентльмен.

– Сто пятьдесят луидоров за кулак янки!.. – кричал какой-то француз.

– Сто долларов за наваху испанца! – отвечал другой голос.

– Идет.

Не обращая внимания на публику, дон Андрес-и-Мирамонтес первый начал поединок. Согнувшись почти до земли, он вдруг выпрямился и направил страшный удар в живот противника; но тот с проворством, изумительным для такого мастодонта, увернулся от удара.

В свою очередь янки отвечал сильным взмахом ножа, который бы снес голову гренадца, если бы его не предупредил скачок в сторону, обычный у тореадоров.

В немом изумлении эти два человека с минуту глядели друг на друга и сделались более осмотрительными.

Испанец сбросил свой мягкий щит и остался без прикрытия. Быстрее молнии голубая сталь кентуккийца обрушилась на незащищенное место. Тот думал было снова повторить свой прежний маневр. Слишком поздно! Хотя нож зацепился за брошенный бархат, но длинная и жилистая рука, сжимавшая роговую ручку ножа, с силою протянутая, достигла лица дона Андреса, разбила ему зубы и опрокинула навзничь.

Громкое браво присутствующих встретило этот ловкий удар.

Раненый испанец, с окровавленным ртом, вскочил снова на ноги и приготовился отразить нападение, так что, когда гигант думал нанести последний, ужасный удар, его нож рассек только воздух. Великан был обескуражен. А испанец, воспользовавшись его смущением, с кошачьею ловкостью бросился вперед. Его обезображенная фигура, окровавленное лицо и разбитая челюсть, висевшая как тряпка, придавали ему ужасный вид.

Но никто из зрителей не счел нужным вмешаться в кровавый бой; напротив, каждый подзадоривал бойцов.

Между тем кровавая развязка приближалась. Тщетно испанец истощал все тонкости фехтовального искусства; ловкие удары, удачные отражения, быстрые отскакивания – все было пущено им в ход, и все-таки он скоро был прижат к стене.

Счастье совершенно оставило его. Не успел он увернуться от одного удара, как нож противника снова опустился на его спину и провел по ней широкую борозду. Страшный кулак разбил его плечо, и левая рука, державшая бархат, упала, парализованная.

Несмотря на такую рану, испанец не потерял своего хладнокровия и продолжал кровавую игру. Он ловко подставил противнику левую ногу. Кентуккиец, запнувшись о нее, пошатнулся. Его поднятый нож опустился, руки тяжело упали на живот…

Не дав ему опомниться, дон Андрес по самую ручку всадил ему в живот свою наваху. Крупные капли пота покрыли широкий лоб янки, кровь ручьем полилась из раны, но он не упал и, собрав все силы, поднял свою руку…

Словно молот, упал его гигантский кулак на голову несчастного испанца. Тот только вскрикнул и грузно ударился об пол.

Победитель облегченно вздохнул, бросил торжествующий взгляд на Райскую Птичку, которая в это время равнодушно грызла своими перламутровыми зубами гранатовые зерна. Но в ту же минуту он медленно опустился и упал.

– Я полагаю, – сказал почтенный Джим Сондерс сэру Артуру Моррису, – мы оба правы. Думаю поэтому, что нам лучше разыграть свое пари… с вашего позволения, впрочем, джентльмен…

– Господа, – раздался голос крупье, – игра начинается…

Резкий свисток боцмана прервал рассказчика. Мы оглянулись. Утреннее солнце всходило на горизонте, и его золотой диск медленно выплывал из-за облаков, обливая красными лучами поверхность моря. Задвигались тяжелые якоря. Зашумел пар в машине. Несколько поворотов винта – и корабль величественно направился к берегу.

– Теперь, дорогие друзья, – сказал доктор Стефенсон на прощание, – позвольте поблагодарить вас за внимание ко мне. Край, который вы сейчас увидите, много изменился со времени моего первого путешествия; вы потом сами сравните свои впечатления с теми, о которых я вам только что передавал. Пока же позвольте проститься с вами: мне нужно сейчас делать доклад о гигиеническом состоянии судна. Я вижу, к нам едет лодка с членами врачебной комиссии, как можно судить по желтому флагу. До свидания же! Завтра жду вас к себе в Шотландский отель, на Коллинс-стрит. Я вам предложу такой ростбиф, что пальчики оближете.

Глава 4

Зачем я отправился в Австралию? – Мельбурн. – Китайцы и их квартал в столице Виктории. – Австралийские туземцы. – Кто такие были майор Гарвэй, лейтенант Робертс и прапорщик Мак-Кроули. – Внезапное решение. – Советы доктора Стефенсона. – Моя свита. – Проводник. – Что такое австралийская «станция». – Станция «Трех фонтанов». – Австралийские фургоны. – Сэр Рид и его племянники. – Таинственное письмо.

Я отправился в Австралию не как эмигрант или чиновник, не как моряк или, наконец, репортер тех богатых газет, которые не останавливаются ни перед какими издержками, чтобы только дать своим читателям побольше нового. Однако я не турист, как те господа, которые сломя голову бродят бесцельно по всему свету, сами не зная зачем.

Я просто путешествую потому, что страстно люблю природу во всех ее видах и проявлениях, потому что время от времени испытываю сильную потребность скрыться от угрюмой действительности Старого Света и пожить свободною жизнью.

С другой стороны, не претендуя на имя ученого, я, однако, достаточно сведущ в науке, чтобы интересоваться произведениями природы и путешествовать ради увеличения своих знаний. Таким образом, мои странствования, всегда совершенно свободные и добровольные, никогда не бывают бесплодными.

Таковы доводы, заставившие меня ехать к австралийским дикарям. Объездивши четыре части света в качестве охотника и натуралиста, я побывал и в пампасах, и в джунглях, и в саваннах. Оставалось посетить только Австралию, эту почти вовсе не известную в Европе страну, которая уже давно привлекала меня. Желая поскорее обозреть чудеса ее, описанные английскими авторами, я поспешил в Глазго сесть на корабль. Багаж меня не обременял: я взял только необходимое, а для всего прочего позаботился больше запастись драгоценными чеками французских и английских банков с переводами на главнейшие банкирские дома Мельбурна, Перта, Аделаиды, Сиднея и Брисбана. С этими бумажками в портфеле мое путешествие прошло и весело, и приятно.

Скоро я увидел австралийское солнце. Хорошая торговля в несколько лет создала здесь множество удивительных городов, которые приняли вполне европейский вид. Особенно роскошен Мельбурн, но о нем я не буду много распространяться: имеется много хороших описаний его. Кроме того, и так каждый слыхал о его банкирских домах, его ресторанах, его игорных домах, его театрах. Нет нужды упоминать и о мельбурнских клубах, библиотеках, школах, музеях и т. д. Все это очень шаблонно. Даже бульвары здесь такие же, какие вы видите у себя в Европе, только эвкалиптовые аллеи придают им оригинальный вид. Кафешантаны – те совсем устроены на европейскую ногу, разве только поют в них хуже, чем в наших. Но зато в них содержат баядерок, которые не уступят ни в чем тем баядеркам, про которых рассказывал выше доктор Стефенсон. Это просто воплощение кипучей страсти и самой увлекательной живости. Наконец, сто пятьдесят журналов и газет столицы Виктории окончательно ставят ее вровень с лучшими городами Европы. В общем, Мельбурн, бывший в юности безумным, с летами принял серьезный, деловитый вид.

Все это, конечно, было хорошо и красиво. Но я не для того проехал целые тысячи верст, чтобы увидеть здешних англичан и немцев с их дражайшими половинами и чадами включительно. Они мне приелись и в Европе. Мне хотелось поглядеть на настоящих австралийских дикарей. А пока, в ожидании встречи с ними, я посещал иногда китайский квартал, вонючее место, откуда с раннего утра до поздней ночи неслись визгливые крики «сынов неба», от которых за сажень разило козлом и прочими невыразимыми прелестями. Эти «небесные жители» всегда возбуждали во мне чувство некоторого отвращения.

Напротив, редкие образцы туземцев, попадавшиеся мне на улицах или скверах, всегда возмущали мое сердце, при виде их жалкой собачьей жизни. Чего бы я не дал, чтобы видеть их бродящими свободно по своим лесам и пустыням?!

Ничего нет печальнее и жальче этих несчастных, одетых в грязные лохмотья и ютящихся где-нибудь под заборами. В большинстве это были забытые существа. Некоторые, впрочем, думали и о щегольстве и важно выступали, надев на голову распоротую шляпу или накинув на плечи ветошь старьевщика.

Проведя целых восемь лет среди ряда праздников, где царствовало чисто провинциальное поклонение желудку, посетив дважды золотые россыпи Гилонга и Боллара, я вполне удовлетворил свое любопытство и уже начал чувствовать пресыщение от тех удовольствий, которые предоставляет своим посетителям «царица южных морей».

Но случай, эта полярная звезда праздношатаев, помог мне: я имел невыразимое счастье встретить трех господ, с которыми познакомился в Мадрасе – и присутствие которых обещало мне много новых удовольствий.

Записные спортсмены, майор Гарвэй, прапорщик Мак-Кроули и лейтенант Робертс готовы были с утра до позднего вечера шататься по трактирам или бродить, куда занесет фантазия.

Раз ночью мы ужинали не помню в каком казино, и разговор зашел об охоте. Предмет был крайне интересный и неисчерпаемый, и мои собеседники были просто неистощимы в рассказах. Майор рассказывал нам об ужасных охотах в Индии, где на тигров охотятся со спины слонов. Лейтенант познакомил нас с своими блужданиями по лесам Южной Африки и битвами с африканскими львами и гиппопотамами. Улыбки сожаления и легкого презрения сопровождали наши рассказы, когда речь заходила о жалких европейских охотах на какого-нибудь волка или лисицу.

Воспоминания о былых днях, вместе с несколькими бутылками «вдовы Клико», разожгли наш охотничий пыл, и, недолго думая, мы, в трактире же, составили план охоты на австралийского кенгуру.

Правду сказать, нужно было иметь порядочную долю безумия с нашей стороны, чтобы решиться на подобную охоту. Однако экспедиция была решена, и мы упаковали свой багаж, который был довольно легок, так как в качестве завзятых охотников мы ненавидели громоздкость. Отъезд был назначен на другой день, двадцать второе января.

Перед отправлением в путь я зашел проститься с доктором Стефенсоном, старым другом по двухмесячному пребыванию на корабле.

– Доктор, – обратился я к нему без обиняков, – я пришел сказать вам «прости».

– Уже? – удивленно протянул он.

– Да, я задыхаюсь в вашем Мельбурне! Ваша цивилизация раздражает меня… и я предпочитаю городской роскоши пустыню, вольный воздух и свободную жизнь!

– Куда же вы намерены отправиться?

– К северу. Я хочу посмотреть на страны, где еще не проходили локомотивы… Хочу видеть деревья, кроме мельбурнских эвкалиптов, выросших в дыму ваших заводов… Довольно лживых речей, черных фраков и церемонных обедов… Я сказал: – еду!..

– О, о! Парижанин затосковал по деревне! И вам не жалко вашей улицы Друо?

– Я предпочитаю всему Парижу пустыню, море или девственный лес.

– Ну, будет, будет… Верю, и сам поехал бы с вами, будь я на четверть века моложе.

– И вы, доктор, отказываетесь? Разве вы не имели всегда твердой ноги, верного глаза и хорошего аппетита? Впрочем, ни слова больше… Я отправляюсь завтра на восходе солнца с тремя милейшими товарищами, своими собаками и лошадьми. Мы поедем сначала за двадцать четыре версты отсюда к сэру Риду, охотнику на кенгуру… Хорошая прогулка, как видите. Ну, так едемте!

– По Австралии, дорогой друг мой, не гуляют. Здесь легко заблудиться и умереть с голоду среди лесов, хотя и роскошных, но так же страшных, как полюс с его вечными льдами или пустыня с ее знойными песками. Кто знает, сколько времени продолжится ваша прогулка!

– Но ведь «Твид» раньше шести месяцев не уйдет?

– Нет, я все-таки отказываюсь, и мое решение зрело обдуманно. А вам дам несколько советов, пользу которых вы, может быть, позже оцените. Повторяю, остерегайтесь великолепных пустынь, через которые вам придется проезжать… Они опаснее африканской Сахары, потому что здесь не обращают внимания на предосторожности, которых не забывают в других местах. Будьте осмотрительны! Вспомните смерть несчастного Бурке. Провизии не ленитесь запасти побольше, особенно воды: дорогою, может, придется на сто верст не встретить ни капли. В заключение, берегите лошадей: спасение путешественника часто зависит от быстроты его коня.

– Тысячу раз благодарю вас, дорогой доктор. Но я бывал в самых опасных положениях и всегда счастливо выходил из них. Надеюсь, и теперь не потеряюсь. Вот сами увидите, что мы скоро возвратимся назад.

– Ну, хорошо, до свидания в таком случае! – заключил доктор, крепко пожимая мне руку.

В то время как я прощался с доктором Стефенсоном, мои друзья достали себе отпуск из адмиралтейства.

Пять часов спустя мы уже прибыли в Эшуку, откуда весело отправились, с ружьями на плечах, по направлению к жилищу сэра Т. Рида, расположенному в двадцати четырех верстах от Мельбурна, внутри страны. Нас сопровождали десять великолепных больших собак, бывших для меня неоценимыми помощниками на охоте и неразлучными спутниками во всех моих странствованиях. Они одни остались в живых из своеобразного экипажа в двадцать пять штук, которых я постоянно возил с собою. Каждое из этих благородных животных побывало со мною во всевозможных опасностях. Если бы кто вздумал описать их жизнь, то вышла бы целая одиссея: Люмино побывал в пасти боа, и только мое ружье избавило его от опасности попасть в желудок ужасного чудовища. Я убил боа и имел печальное утешение построить храброму товарищу приличный памятник. Это было в голландской Гвиане. Стентор, ужаленный в морду коброю-капеллою, умер в пять минут, в двухстах верстах от Гуаймаса. Маргана погиб в Луизиане, увлеченный на дно реки аллигатором около Байу-Лафурша. С полдюжины погибло в Кордильерах, защищая меня от диких быков. Оставшиеся, хотя были все испещрены рубцами, представляли безукоризненных животных, с которыми можно было охотиться на всякого красного зверя. Вьючный мул тащил наш багаж; при себе у нас было только необходимое оружие да компас у каждого (вещь незаменимая в Австралии).

Проводником у нас служил один старик – туземец, которому майор однажды спас жизнь и который за это платил своему благодетелю рабскою привязанностью. Беднягу, ни много ни мало, собирались изжарить и скушать. Майор упал лакомкам как снег на голову с револьвером в руках и едва успел снять старика с противня. В благодарность за это спасенный взялся указывать нам дорогу; знание местности и ловкость на охоте делали его для нас вдвойне драгоценным.

После путешествия, приятность которого нарушалась лишь жестоким зноем, просто растапливавшим наши мозги, мы достигли «станции».

Может быть, читателям неизвестно, что такое «станция» в австралийской пустыне? Я постараюсь объяснить это в нескольких словах.

Английское правительство уступило огромное количество земель внутри материка богатым скваттерам, которые понастроили на них своих ферм в виде укреплений, для защиты от нападений туземцев. Под страхом значительного штрафа скваттеры обязаны иметь в них склады со всеми необходимыми вещами: съестными припасами, оружием, платьем и прочим товаром, который они должны продавать по мельбурнским ценам. Кроме того, они должны принимать у себя, хотя бы на три дня, всякого путешественника, который попросит гостеприимства.


Станция Трех Фонтанов, – таково было название жилища сэра Рида, – когда мы достигли ее, была полна жизни и шума. Во дворе стояло шесть огромных экипажей, правильно расставленных. Это были огромные колымаги сажени в три длиною; в каждую из них впрягалось по крайней мере десять лошадей. Эти дилижансы австралийских колонистов, похожие на фуры южноафриканских буров, обыкновенно покрываются крепким полотном. Вместимость их необыкновенно велика: в фуре помещается оружие, съестные припасы, инструменты, бочонки для воды, принадлежности лагеря и т. д., – короче, в них кладется все, что обыкновенно берут на корабль, собираясь в дальнее плавание. Таким образом, австралийский путешественник никогда не должен забывать, что изречение философа: «все свое ношу с собою» – здесь непреложимо.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14

Поделиться ссылкой на выделенное