Иван Бунин.

Дневники

(страница 14 из 33)

скачать книгу бесплатно

   Gefuhl ist alles – чувство все. Гете.
   Действительность – что такое действительность? Только то, что я чувствую. Остальное – вздор.
   Несрочная весна.
   Grau, lieber Freund, sind alle Theorien,
   Doch ewig grun das goldene Baum des Lebens Все умозрения, милый друг, серы,
   Но вечно зелено златое Древо Жизни.
   Лаоцзы, написавший Тао-те-кин, родился с седыми волосами, старцем. Страшная гениальная легенда! [ […чувство все… Все умозрения, милый друг…– цитата из трагедии Гете «Фауст», ч. I, сц. IV. Лао-Цзы (IV в. до н. э.) – автор древнекитайского трактата «Дао дэ дзинь», где «дао» означает «путь», а «дэ» – добродетель. С течением времени о жизни и деятельности Лао-Цзы создались легенды: по одной из них, он родился из левой подмышки матери; по другой – мать зачала его, проглотивши жемчужину, спустившуюся с неба; желая объяснить имя Лао (старый) Цзы (учитель), легенды говорят, что он родился на 81-м году, седым.]]
   "Мысль изреченная есть ложь…" А сколько самой обыкновенной лжи! Человеческий разговор на три четверти всегда ложь, и невольной, и вольной, с большим старанием ввертываемой то туда, то сюда. И все хвастовство, хвастовство.

   Ночью с 28 на 29 Авг. (с 9 на 10 Сет.) 23 г.
   Проснулся в 4 часа, вышел на балкон – такое божественное великолепие сини неба и крупных звезд, Ориона, Сириуса, что перекрестился на них.

   Конец сент. 1923 г., Грасс.
   Раннее осеннее альпийское утро, и звонят, зовут к обедне в соседнем горном городке. Горная тишина и свежесть и этот певучий средневековый звон – все то же, что и тысячу, пятьсот лет тому назад, в дни рыцарей, пап, королей, монахов. И меня не было в те дни, хотя вся моя душа полна очарованием их древней жизни и чувством, что это часть и моей собственной давней, прошлой жизни. И меня опять не будет – и очень, очень скоро – а колокол все так же будет звать еще тысячу лет новых, неведомых мне людей.


   Понедельник, 3 марта, 24.
   Станиславск«ий» и пр. сняли фотографию где-то в гостях вместе с Юсуповым. Немедленно стало известно в Москве. Немирович в ужасе, оправдывается: "Товарищи, это клевета, этого быть не может, я телеграфирую в Америку!" А из Америки в ответ: "Мы не виноваты, вышло случайно, мы страшно взволновались, когда узнали, что попали на один снимок с Юсуповым". О, так их, так! Ум за разум заходит, когда подумаешь, до чего может дойти и до чего может довести "социалистич. правительство"!

   1 июня (н.с.) 24 г.
   Первые дни по приезде в Mont Fleuri страшно было: до чего все то же, что в прошлом году!
   Лежал, читал, потом посмотрел на Эстерель, на его хребты в солнечной дымке… Боже мой, ведь буквально, буквально было все это и при римлянах! Для этого Эстереля и еще тысячу лет ровно ничего, а для меня еще год долой со счета – истинный ужас.
   И чувство это еще ужаснее от того, что я так бесконечно счастлив, что Бог дал мне жить среди этой красоты.
Кто же знает, не последнее ли это мое лето не только здесь, но и вообще на земле!

   1/14.VII.24.
   Цветет гранатов«ое» дерево – тугой бокальчик из красно-розов«ого» воска, откуда кудрявится красная бумажка. Листики мелкие, глянцевитые, темно-зелен«ые». Цветут белые лилии – стоят на обрыве против моего окна и так и сияют насквозь своей белизной, полные солнечного» света. С неделю назад собрали апельсинный цвет, флердоранж.
   Очень, оч. часто, из года в год, вижу во сне мать, отца, теперь Юлия. И всегда живыми – и никогда ни малейш«его» удивления!
   "Уныние, собран«ное», как зрелые плоды" – Верлэн. "Боевые знамена символизма… молодежь признала в В«ерлэне» своего вождя…" И ни одной анафеме не приходит в голову, какие это колоссальные пошлости!
   "Генеральск«ий» бунт в Испании"… Ну, конечно, раз генералы, раз правые – бунт! "Остатки демократической и социалистич«еской» совести…".

   4/17 Авг. 24 г.
   У Пилкиных. Вдова Колчака, его сын. Большое впечатление – какие у него темные, грозные глаза!

   10/23 Авг.
   Когда Марс восходит, он красный. Потом оранжевый.
   В 4-ом часу ночи проснулся. Истинно дивное небо! Все точно увешано золотыми цепями, созвездиями. Над горой направо, высоко – совершенно золотой серп месяца, ниже, под ним, грозное великолепие Ориона, а над ним, совсем в высоте, – стожар. Направо, почти над седловиной Наполеона, над горой крупной золотой звездой садится Марс.
   Неклюдов [ [Неклюдов А.В.– бывший русский посланник в Болгарии, Швеции и Испании; в эмиграции у Неклюдова была небольшая ферма неподалеку от Граса.]]. Совершенно не слушает собеседника, соверш. не интересуется им!

   9 Сент. н.с. 24 г.
   «…» Ах, если бы перестать странствовать с квартиры на квартиру! Когда всю жизнь ведешь так, как я, особенно чувствуешь эту жизнь, это земн«ое» существование как временное пребывание на какой-то узловой станции! «…»


   11.IХ.29.
   Завтрак в Antibes y Сорина с Глазуновым [ [Глазунов А.К. (1856-1936) – композитор, дирижер, автор монументальных симфонических произведений, профессор (с 1899), дирижер (1905-1928) Петербургской (Ленинградской) консерватории. В 1929 г. выехал за границу.]] и его женой, Тэффи и Тикстоном. Глазунов вполне рамоли, тупой, равнодушный, даже сюртук как на покойнике. «Вернетесь в Россию?» – «Да-а… Там у меня много обязанностей… Относятся ко мне чрезвычайно хорошо…» И даже рассказал, как кто-то очень важный снял с себя и возложил на него цепь с красной звездой. Получает 200 р. пособия большевицкого. ?

   ХI-29.
   Солнечный день, на пути в Cannes – обернулись: чисто, близко, четко видные полулежащие горы несказанно-прекрасного серого цвета, над ними эмалевое небо с белыми картинными облаками. Совершенно панно.

   30-XI-29.
   Если бы теплая, большая комната, с топящейся голландской печкой! Даже и этого никогда не будет. И уже прошла жизнь. «…»


   9 декабря.
   «…» Вечером долго разговаривали с Питомцем [ [Речь идет о Л.Ф. Зурове (1902-1971), литераторе, приехавшем в ноябре 1929 г. в Грас, к Бунину и оставшемся в бунинской семье. О сложных отношениях, которые постепенно возникли у Бунина с Зуровым, писатель сообщал в письме к своему знакомому, литератору Я. Б. Полонскому от 10 февраля 1945 г.: «Дальше – насчет Зурова: тут тоже горячая просьба – ни слова не пишите мне насчет того, что я пишу Вам о нем – избавь Бог попадет Ваше письмо в руки В„еры“ Н„иколаевны“, архистрастной защитницы Зурова во всем, во всем, внушившей себе любовь к нему как к родному и будто бы архинесчастному сыну, больному, одинокому сироте и т.д. Зуров сидит на моей шее 15 лет, не слезая с меня, шантажируя моей великой жалостью к В„ере“ Н„иколаевне“, из-за которой я не могу выгнать его, несмотря на то, что Зуров обращается со мной сказочно грубо, раз даже орал на весь дом, ругая меня при В.Н. последними матерными словами, называя меня „старой сволочью“ (как однажды орал на нее: „свинья, свинья, старая дура“) – и что теперь, ставши „другом советского отечества“, уже совсем распоясался, орет, что „теперь все общее“, почему он живет на „pension“, что он будто бы имеет какие-то „исключительные полномочия“ ревизировать для себя какую угодно квартиру, грозит на меня доносом за мою якобы малую любовь к России и т.д.»]]. Он рассказывал об Острове, об имении дяди, где он проводил лето (в 45 в. от Острова). Он знает помещиков, купцов, крестьян. Ян прочел его «Псковщину» – отдельные заметки, она еще не кончена. Ян сделал несколько замечаний.

   12 декабря.
   «…» 3.Н., видимо, хочет видеть Зурова. «…» вероятно, и любопытно, и уже враждебно настроена. «…» Затем, оказывается, Ходасевич обижен на Яна, что он недоволен его статьей, что он называет его "символистом". Затем еще обижен за то, что Ян пишет о символистах. Затем, оказывается, что Яну платят монархисты. Вот до чего додумываются!

   18 декабря.
   «…» Гуляли вечером втроем: Ян, Скабарь «Зуров. – О. М.» и я. Говорили о литературе. У Скабаря хороший вкус – из Тургенева "Первая любовь" и природа. Ян сказал, что хороша "Поездка в Полесье", его думы о жизни. Оценил Скабарь и "Семейное счастье" Толстого, о котором редко кто вспоминает. Ян похвалил его за это.

   31 декабря.
   «…» Он всему радуется, на все обращает внимание, и это утомляет Яна. Ян «…» очень не весел. Томит его мысль о Париже. Денег нет, вечер устраивать трудно, а без него не обойдешься. Но я как-то спокойно на все смотрю, полагаюсь на волю Божью. Он же мучается. «…» От этого и в доме тяжелее стало. Яна все стало раздражать, и смех, и лишние разговоры. «…»

   31.Х.31.
   Без четверти пять, мой любимый час и вид из окна (на закат, туда, к Марселю). Лежал, читал "Письма" Мансфильд [ [Мансфильд Кэтрин (наст. имя – Кэтлин Биген; 1888-1923) – английская и новозеландская писательница; письма и дневники Мансфильд были подготовлены к печати ее мужем Джоном Мидлтоном (1928).]], потом закрыл глаза и не то подумал (соверш. неизвестно, почему) о кукованье кукушки, о дали какого-то весеннего вечера, поля, леса, не то услыхал это кукованье и тотчас же стал действительно слышать где-то в далекой и глухой глубине души, вспомнил вечер нынешней весной, похожий на русский, когда возвращались с Фондаминскими из С. Валье, вспомнил его, этот вечер, уже как бесконечно-давний молодой и счастливо-грустный, и все это связалось с какими-то воспоминаньями и чувствами моей действительной молодости… Есть ли вообще голос птицы прелестней, грустней, нежней и юней голоса кукушки!
   Третий день хорошая погода. Рука лучше.

   1-XI-31.
   "La Toussant". Были с Верой на музыке, потом пошли в собор. «…» Видел черепа: St. Honorat'a и St. Yeugoilf'a. В 3 началась служба – под торжественно-звучные звуки органа выход священнослужителей, предшествуемых мальчиками. Потом труба и песнопения – безнадежно-грустные, покорные (мужские голоса) под оч. тугие, кругло-катящиеся, опять-таки очень звучные звуки органа, с его звучным скрежетом и все более откуда-то освобождающимся рычанием, потом присоединение ко всему этому женских голосов, уже грустно-нежными, умиленными: "А все-таки, Господи, Ты единое прибежище!"
   От Гали письмо. (Она в Париже.) Завтра "Jour des Morts" или "Les Morts".

   3-XII-31.
   Четыре с половиной. «…» Вошел в кабинет, уже почти темный. Удивительная огненная красота облачного заката над морем – особенно сквозь черный (как бы железный) узор черно-зеленого шара мандарина. Над той горой, за которой С. Рафаэль, желто-палевое. Эстерель уже стал синим туманом. Маленькое поле плоского зелено-сиреневого слабо видного моря. В нашей долине и в городе все в темной синеве, в которой зажигаются огни. Когда зажег огонь у себя, облака над городом сделались цвета подсохших лиловых чернил (оч. мягкого). Потушил огонь – лиловое превратилось в фиолетовое.
   Чувство ясности, молодости, восприимчивости, дай Бог не сглазить.


   10.III.32. Grasse.
   Темный вечер, ходили с Галей по городу, говорили об ужасах жизни. И вдруг – подвал пекарни, там топится печь, пекут хлебы – и такая сладость жизни.

   Понед., 3.X.32.
   В городе ярмарка St. Michel, слышно, как ревут коровы. И вдруг страшное чувство России, тоже ярмарка, рев, народ – и такая безвыходность жизни! Отчего чувствовал это с такой особ. силой в России? Ни на что непохожая страна.
   Потом представилось ни с того, ни с сего: в Париж приехал англичанин, разумный, деловой, оч. будничный человек. Отель, номер, умылся, переоделся, вышел, пошел завтракать. Во всем что такое, что сам не узнает себя – чувство молодости, беспричинного счастья… Напился так восхитительно, что, выйдя из ресторана, стал бить всех встречных… Везли в полицию соверш. окровавл«енного».

   18.X.32.
   Лежал в саду на скамье на коленях у Г., смотрел на вершину дерева в небе – чувство восторга жизни. Написать бы про наш сад, – что в нем. Ящерицы на ограде, кура на уступе верхнего сада…


   8.VI.33.
   71/2 вечера, подъезжаю к Марселю. Горы голые, мелового цвета, ужасные предместья. Мост, под ним улица, трамвай… Рабочие улицы, ужас существования в них. Всякие депо, шлак… Еще жарко, сухо. Зажженные алым глянцем стекла в домах на горе. Вдали Notre Dame de la Garde… К какому-нибудь рассказу: больной подъезжает к большому городу.

   10.VII.33.
   Бальмонт прислал мне сонет, в котором сравнивает себя и меня с львом и тигром.

   ДВА ПОЭТА
   Ив. Бунину

     Мы – тигр и лев, мы – два царя земные.
     Кто лев, кто тигр, не знаю, право, я.
     В обоих – блеск и роскошь бытия,
     И наш наряд – узоры расписные.


     Мы оба пред врагом не склоним выи,
     И в нас не кровь, а пламенней струя.
     Пусть в львиной гриве молвь, – вся власть моя,
     В прыжке тигрином метче когти злые.


     Не тигр и лев. Любой то лев, то тигр.
     Но розны, от начала дней доныне,
     Державы наши, царские пустыни.
     И лучше, чем весь блеск звериных игр,
     Что оба слышим зов мы благостыни,
     Призыв Звезды Единой в бездне синей.

   Кламар, 1933, 5 июня К. Бальмонт.

   Я написал в ответ:

     Милый! Пусть мы только псы
     Все равно: как много шавок,
     У которых только навык
     Заменяет все красы.


   21.VII.33.
   Вечер, шел через сад Montfleury, чувствовал снова молодость и великое одиночество. «…»
   В молодости неприятности надолго не держались у меня в душе – она их. защищаясь, выбрасывала.
   Почти все сверстники были грз. «гораздо» взрослей меня. Vita scribi ne quit.

   30.VII.33. Grasse.
   Проснулся в 4 1/2. Довольно сумрачно – рассвет совсем как сумерки. В синеватых тучках небо над Эстерел«ем», над Антибск«им» мысом по тучкам красноватое, но солнца еще нет.
   Вечером гроза. Лежал, читал – за окнами содрогающееся, голубое, яркое, мгновенное.
   Ночью во мне пела "Лунная Соната". И подумать только, что Бог все это – самое прекрасное в мире и в человеческой душе (пропуск. – О. М.) с любовью к женщине, а что такое женщина в действительности?

   17.XI.33. Воскресенье.
   Видел во сне Аню с таинственностью готовящейся близости [ [А.Н. Цакни, первая жена Бунина.]]. Все вспоминаю, как бывал у нее в Одессе – и такая жалость, что… А теперь навеки непоправимо. И она уже старая женщина, и я уже не тот.
   Уехал Рощин [ [Рощин (Федоров) Н.Я. (1896-1956) – писатель; прожил в доме Буниных с перерывами около двадцати пяти лет; в 1941-1945 гг. – участник французского Сопротивления; в 1946 г. вернулся в СССР. Автор воспоминаний о Бунине.]]. Тихий сероватый день. И все напевается внутри «Яблочко» – истинно роковая песня России. Какая в ней безнадежная тоска, гибельность!
   Coitus – восторг чего? Самозарождения? Напряжения жизни? Убийства смерти?
   За последнее время опять – в который раз! – перечитал "Анну К«аренину»" и "Войну и м«ир»". Нынче кончил почти четвертый том – осталась посл. часть "Эпилога". Про Наполеона неотразимо. Испытал просто ужас, и до сих пор обожествлен!

   18.IX.33. Понедельник.
   Удивительно прекрасный день. Был в Cannes «…» Сидел на скамеечке перед портом, ел виноград. Был у Карташевых «…» Опять он поразил меня талантливостью. «…»
   Читаю "М«ертвые» Души". Нельзя читать серьезно – оч«ень» талантл«ивый» шарж и только. А чего только не наплели! "Гениальн. изображение пошлости…" И чего только сам не вообразил! "Горьким словом моим посмеюся…" России почти не видал, от этого местами нелепое соед«инение» Малороссии и Великороссии.
   Умер Осип Серг. Цетлин. И осталось Монте Карло, вечная праздничная синь моря.

   1.X.33
   Вчера именины Веры. Отпраздновали тем, что Галя купила кусок колбасы. Недурно нажился я за всю жизнь! «…»
   Проснулся оч. рано, мучась определением почерка подписи под какой-то открыткой ко мне: Сталин.
   Прочел 2/3 "Воскресения" (вероятно, в десятый раз). Никогда так не ценил его достоинства (просто сверхъестественные в общем, несмотря на множество каких-то ожесточенных парадоксов, что ли). Известие в письме из Москвы о смерти Насти [ [Речь идет о невестке Бунина, жене его брата Евгения Алексеевича Настасье Карловне, урожденной Гольдман.]]. Оказывается, умерла уже «года три тому назад». Какой маленький круг от начала до конца человеч. жизни! Как я помню, как я гимназистом ехал с ней, держа венч«альную» иконку, в карете в Знаменское! В жизни то и дело изумление, недоумение, а выражать это – наивность!

   12.X.33.
   Прекрасный день, но ничего не мог писать. Кажется, серые, прохл., вернее, совсем свежие дни лучше для меня (для работы). Только теперь.
   Проснулся часов в 5 – уже не первый раз за последн. «время» под пение петухов.
   Думал: что тут главное? Кажется, что очень горловое, ни чуточки груди. И напряженное. И еще думал: как хорошо так жить – живу с природой, с петухами, с чистым воздухом горным (сплю все еще внизу, отворяя дверь в столовую, где открываю балконную дверь).

   13.X.33.
   Ездил в Cannes. Хороший день, что-то пододесское осеннее. Море похоже на Черное. Купание кончилось. Пляж пустой и стал маленький, главное – маленький.

   15.X.33.
   По утрам, проснувшись, слышу, как лают собаки на соседней дачке уже совсем новым, зимним лаем: за этим лаем зима (южная), глушь, свежесть (та, что у нас в октябре).

   20.X. 9 ч. утра.
   16-го послал avion Полонскому в Холливуд. 18-го еще.
   Нынче проснулся в 6 1/2. Лежал до 8, немного задремал. Сумрачно, тихо, испещрено чуть-чуть дождем возле дома.
   Вчера и нынче невольное думанье и стремление не думать. Все-таки ожидание, иногда чувство несмелой надежды – и тотчас удивление: нет, этого не м.б.! Главное – предвкушение обиды, горечи. И правда непонятно! За всю жизнь ни одного события, успеха (а сколько у других, у какого-нибудь Шаляпина, напр!) Только один раз – Академия. И как неожиданно! А их ждешь…
   Да будет воля Божия – вот что надо твердить. И, подтянувшись, жить, работать, смириться мужественно.

   10.XII.1933
   В день получения prix Nobel.
   Был готов к выезду в 4 1/2. Заехали в Гранд-отель за прочими лауреатами. Толпа едущих и идущих на улице. Очень большое здание – "концертное". Лауреатов провели отдельным входом. Все три молодые…. который должен был произнести обо мне речь (Секр. академии?).
   В зале фанфары – входит король с семьей и придворные. Выходим на эстраду – король стоит, весь зал стоит.
   Эстрада, кафедра. Для нас 4 стула с высокими спинками. Эстрада огромная, украшена мелкими бегониями, шведскими флагами (только шведскими, благодаря мне) и в глубине и по сторонам. Сели. Первые два ряда золоченые вышитые кресла и стулья – король в центре. Двор и родные короля. Король во фраке (?). Ордена, ленты, звезды, светлые туалеты дам – король не любит черного цвета, при дворе не носят темного. За королем и Двором, которые в первом ряду, во втором дипломаты. В следующем семья Нобель, Олейниковы. В четвертом ряду Вера, Галя, старушка-мать физика-лаурета. Первым говорил С. об Альфреде Нобеле.
   Затем опять тишина, опять все встают, и я иду к королю. Шел я медленно. Спускаюсь по лестнице, подхожу к королю, который меня поражает в этот момент своим ростом. Он протягивает мне картон и футляр, где лежит медаль, затем пожимает мне руку и говорит несколько слов. Вспыхивает магний, нас снимают. Я отвечаю ему.
   Аплодисменты прерывают наш разговор. Я делаю поклон и поднимаюсь снова на эстраду, где все продолжают стоять. Бросаются в глаза огромные вазы, высоко стоящие с огромными букетами белых цветов где-то очень высоко. Затем начинаются поздравления. Король уходит, и мы все в том же порядке уходим с эстрады в артистическую, где уже нас ждут друзья, знакомые, журналисты. Я не успеваю даже взглянуть на то, что у меня в руках. Кто-то выхватывает у меня папку и медаль и говорит, что это нужно где-то выставить. Затем мы уезжаем, еду я с этой милой старушкой-матерью. Она большая поклонница русской литературы, читала в подлиннике наших лучших писателей. Нас везут в Гранд-отель, откуда мы перейдем на банкет, даваемый Нобелевским Комитетом, на котором будет присутствовать кронпринц, многие принцы и принцессы, и перед которым нас и наших близких будут представлять королевской семье, и на котором каждый лауреат должен будет произнести речь.
   Мой диплом отличался от других. Во-первых тем, что папка была не синяя, а светло-коричневая, а во-вторых, что в ней в красках написаны в русском билибинском стиле две картины, – особое внимание со стороны Нобелевского Комитета. Никогда, никому этого еще не делалось.


   «б.д.»
   Летом в Грассе со мной случился у калитки "Бельведера" совершенно неожиданный внезапный обморок (первый раз в жизни): ездил с Зайцевым [ [Зайцев К.И. – писатель, автор книги «И.А. Бунин. Жизнь и творчество» (Берлин, 1934).]] к художнику Стеллецкому, очень устал за день, ничего не ел с утра до вечера и вот, возвратясь в Грасс из Канн в автокаре и поднявшись на гору к этой калитке, вдруг исчез, совершенно не заметив этого, – исчез весь в мгновение ока – меня вдруг не стало – настолько вдруг и молниеносно, что я даже не поймал этой секунды. Потом так же вдруг увидел и понял, что лежу в кабинете на диване, грудь облита водой, которую мне бесчувственному давали пить… Внезапная смерть, вероятно, то же самое.


   8.III.35. Grasse.
   Уже пятый час, а все непрерывно идет мягкий снег – почти с утра. Бело сереющее небо (впрочем, не похоже на небо) и плавно, плавно – до головокружения, если смотреть пристально – текущая вниз белизна белых мух, хлопьев.
   План ехать нам всем трем в Париж.
   Разговор с Г. Я ей: "Наша душевная близость кончена". И ухом не повела.

   6.VII.35. Grasse.
   Бетховен говорил, что достиг мастерства тогда, когда перестал вкладывать в сонату содержание десяти сонат.
   Вчера были в Ницце – я, Рощин, Марга и Г. Мы с Р. съездили еще в М. Карло. Жара, поразит, прекрасно.
   Без конца длится страшно тяжелое для меня время.

   15.VIII.35. Grasse.


скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33

Поделиться ссылкой на выделенное