Кир Булычев.

Жертва вторжения

(страница 1 из 3)

скачать книгу бесплатно

 -------
| bookZ.ru collection
|-------
|  Кир Булычев
|
|  Жертва вторжения
 -------

   Порой мне представляется, что ты, читатель, уже знаком со всеми обитателями города Великий Гусляр, хотя этого быть не может. Там живет несколько тысяч различных людей, и даже в ЗАГСе нет ветерана, который всех бы упомнил. Другое дело – обыденное существование. Сколько раз нам приходилось слышать: «Да меня там любая собака знает!» Либо: «Да я там любую собаку знаю!»
   Это элементарное преувеличение. Просто человек обычно идет на службу или в школу по одной и той же дороге, встречает на ней одних и тех же соседей и сослуживцев, да и на службе ему показывают те же самые лица. Вот ему и кажется, что он каждую собаку знает.
   Хотя, что касается Лукерьи Маратовны, оснований для подобного заявления у нее было больше, чем у иных. Она была сестрой по уходу. Ставила банки, делала уколы, наблюдала завершение жизни достойных людей и просто граждан. Ей приходилось принимать последний вздох, а раза три – и первый, если роженица опорожнялась, не добравшись до роддома.
   Лукерья Маратовна – женщина средних лет, склонная к полноте, но именно склонная, не более. То есть многим мужчинам хочется ущипнуть ее за выпуклости. Но лицо ее не является предметом красоты – обыкновенное лицо с полными розовыми щеками, небольшим пухлым ртом, крутым подбородком, а глаза у нее небольшие, карие и настойчивые.
   Лукерья Маратовна недовольна своим именем-отчеством, потому что она – жертва эпохи. Дедушка ее был членом партии ворошиловского призыва. Когда жена родила ему первенца, он как раз изучал в сети партпросвещения трагическую гибель трибуна Французской революции прогрессивного журналиста Марата, которого увидела в ванной одна аристократка, и это зрелище так повлияло на ее неуравновешенную психику, что она выхватила кинжал (аристократки редко ходят без кинжалов) и вонзила в Марата, отчего он умер. Папа Лукерьи получил имя французского журналиста, а Лукерье теперь никуда не деться от такого отчества.
   Имя Лукерье тоже не нравилось. Но оно явилось следствием папиного разочарования в дедушкиных идеалах и его стремления вернуться к народу. Вернулся он к нему через доченьку Лушку.
   Лукерью в школе дразнили, в детском саду дразнили, в медучилище дразнили, и даже будущий муж Ромочка – гвоздь ему в поясницу! – так умел произнести это имя, что хотелось под землю провалиться.
   Теперь же, по прошествии двадцати лет брака, этот самый муж Ромочка, хоть и сохранил видимость сорокалетнего мужика, стал внутри совершенным пустотелом. Ни желаний, ни стремлений, а уж о мужских достоинствах давайте не будем говорить.
   Он пребывал на небольшом чиновничьем месте, что-то куда-то перекладывал.
Ему даже взяток не давали, потому что он был бессилен не только поспособствовать, но и помешать.
   Лукерья трудилась – и уколы делала, и по домам ходила, и массажировала, только иголки втыкать не научилась – пальцы на концах толстоваты.
   К тому же Ромочка любил посидеть в пивной, балакая с такими же, как он, недоделками, все больше о футболе и иногда о политике, если надо было конструктивно покритиковать евреев или американских империалистов, которые чуть что – сразу бомбить! Мы бы и сами рады, да не всегда выходит.
   Лукерья пробовала завести любовника, ей удавалось это на раз, если на загородном пикнике или дачной вылазке, но ничего постоянного. И сама не красавица, а вокруг слишком много знакомых, огласки, шума, сплетен. К этому она была не готова. И у Лукерьи была мечта – найти любовника постоянного, с мужскими достоинствами, одинокого, с квартирой и нуждающегося в каких-нибудь не очень серьезных уколах каждый день. Она бы ему и постирать могла, и погладить, и приготовить чего-нибудь вкусненького, как мама учила. Но нет в Гусляре такого идеала!
   А жизнь пробегала мимо, не останавливаясь.
   И злость брала, потому что у других женщин были и любовь, и волнения, и измены – настоящая жизнь, а не существование.
   Так все тянулось до того октябрьского дня, когда Лукерья Маратовна была с визитом у Березкиных.
   Помирал Матвей Тимофеевич, человек еще не старый, но настолько отягощенный болезнями, что сам удивлялся – другие так долго не живут!
   Родным, хоть и немногочисленным и не очень близким, его умирание уже надоело – они все пытались столкнуть старика в больницу, но больница уже подержала его раза два и теперь вернула, потому что на таких умирающих хроников палат не напасешься.
   Лукерья была в комнате одна.
   Сделала укол.
   Потом Матвей Тимофеевич сказал:
   – Не помогут твои иголки, Луша. Конец мой приближается.
   – Поживешь еще, – равнодушно ответила Лукерья и стала собирать свой чемоданчик.
   Тут по комнате прошел незнакомый человек.
   Лукерья хотела спросить: «А вы что здесь делаете? Сюда нельзя».
   Но мужчина был какой-то полупрозрачный, бесшумный, как во сне или как привидение. Даже очертаний не разобрать.
   Он склонился на секунду над стариком и прислушался.
   А Матвей захрипел и принялся что-то бормотать.
   Лукерье это не понравилось, она подошла к кровати и уловила последний вздох. Она пощупала пульс: чего спешить и звать родных – надо сначала убедиться, что жизнь покинула это немощное тело.
   Убедилась.
   Покинула.
   Но Лукерью не оставляло неладное ощущение чужого присутствия.
   Она даже спросила:
   – Кто тут есть?
   Никто не ответил, но кто-то улыбнулся.
   Понимаете, совершенно беззвучно, а Лукерья почувствовала.
   И этот призрак как бы влился в тело Матвея Тимофеевича.
   – Еще чего не хватало! – возмутилась Лукерья Маратовна. – Пошел отсюда!
   Так как никто не откликался и она понимала умом, что ей все это почудилось, Лукерья пошла в другую комнату, где племянница покойника сидела за компьютером и раскладывала пасьянс.
   – Ну чего еще? – спросила эта пожилая, неустроенная и бедная женщина. – Чего он еще хочет?
   – Он уже ничего больше не хочет, – сказала Лукерья. – Отмучился.
   – Не очень-то он мучился, больше нас мучил, – ответила племянница и сразу пошла в спальню. Словно с утра ждала этого освобождения от обязанностей и горестей. – Теперь хоть комната отдельная будет…
   Лукерья не слушала ее. Она как медсестра ко всякому привыкла. Не ее собачье дело вмешиваться.
   Племянница первой открыла дверь, Лукерья все видела через ее плечо.
   Матвей Тимофеевич сидел на койке с несколько растерянным и злым видом.
   – Сколько можно! – воскликнул он. – Трое суток одним физиологическим раствором кормят. Так и подохнуть недолго.
   Цвет лица у покойника был розовым. Глаза злобно блестели.
   – Ты чего же? – обернулась к Лукерье племянница, готовая ее растерзать.
   Ее больше всего возмутило даже не воскрешение дяди, а подлость медсестры, которая нарочно ввела ее в заблуждение, может, даже в сговоре с дядечкой.
   Дядечка тем временем спустил с кровати костлявые голубые ноги и приказал Лукерье:
   – Иди сюда, помоги до сортира добраться. Не на горшок же садиться.
   Лукерья, как в тумане, подошла к покойнику. Она же у него отсутствие пульса проверила, зрачок посмотрела, профессиональных сомнений не оставалось. А он вместо этого в сортир собрался. И в самом деле, как теперь в глаза родственникам смотреть? Ведь они надеялись, что жилплощадь освободилась, лекарства не надо покупать, запахи выветрятся, поверили медсестре, а она их так подвела.
   Виновато рассуждая, она вела покойника к уборной, а тот наваливался на нее, обнял костлявой рукой за шею и вдруг прошептал на ухо:
   – А ты еще баба хоть куда, мягкая.
   – Чего? – Лукерья решила, что ослышалась.
   – А чего слышала, – ответил Матвей Тимофеевич и подмигнул ей странным потусторонним глазом.
   И тут она чуть не вскрикнула – испугалась, что сочтут психованной, и потому сдержалась, – но мертвец больно ущипнул ее за бок.
   Когда пришла домой, то обнаружила там синяк.
   Но это было, когда пришла домой, а до этого были крики, упреки и отказ семьи оплатить ее медицинские услуги.


   Лукерья забыла бы об этой истории, но через шесть или семь дней она дежурила в больнице ночью, когда принялся помирать один молодой человек, который упал с водокачки от несчастной любви. Всем в городе Великий Гусляр была известна его прискорбная история. Был этот Василий юношей не очень от мира сего. Много читал, умел умножать тридцатизначные числа, любил маму, школу окончил в пятнадцать лет, университет оканчивал экстерном, на девочек не смотрел, а влюбился возвышенно и робко в некую беженку из Средней Азии по имени Пальмира, черноволосую, наглую, по национальности цыганку, которая отличалась необузданным и непостоянным нравом, особенно в отношениях с мужчинами. Эта Пальмира соблазнила Василия в пригородном лесу, встретив его за решением теоремы Ферма, когда сама собирала пустые бутылки.
   Ах, как он полюбил ее!
   А она смеялась и отдавалась сержанту милиции Никодимову на глазах у Василия, потому что ей нравилось дразнить беззащитного юношу.
   Он худел, он бледнел, он забросил теоретическую геометрию, родная мать его не узнавала и долго не пускала в квартиру.
   И когда он застал Пальмиру в объятиях дальнобойщика, то пытался наброситься на нее, но Пальмира поколотила его, а дальнобойщик с трудом вырвал Василия из ее бешеных объятий и спас ему жизнь.
   – А зря, простите, спасли! – сказал ему Василий.
   С трудом волоча ноги, поднялся на водокачку и бросился вниз. Так смертельно был ранен талантливый молодой ученый, может быть, надежда отечественной науки.
   Его отвезли в больницу, где он умирал, изредка приходя в сознание и производя математические исчисления, а в промежутках шептал имя Пальмира окровавленными распухшими губами.
   Лукерья находилась на дежурстве, когда Василий скончался.
   Она услышала, как звякнул звоночек вызова из шестой палаты.
   Она отложила роман Донцовой о богатой и смелой женщине и пошла в палату. По полутемному коридору не спеша шагал неизвестный мужчина, так и не надевший халата.
   – Вы к кому? – спросила Лукерья, но мужчина не ответил и как раз перед ней свернул в палату № 6.
   Лукерья рассердилась и кинулась вперед, чтобы схватить мужчину за рукав, но ее пальцы прошли сквозь материю.
   Мужчина был нереальным.
   Лукерья чертыхнулась, потому что не выносила никакой мистики и привидений, и решила, что перетрудилась.
   Она вошла в палату и увидела, что Василий только что отдал богу душу.
   Ей достаточно было взгляда, чтобы это понять.
   Но мужчина-призрак обогнал ее и на секунду как бы слился с телом несчастного юноши.
   Лукерья вытерла глаза, которые вдруг стали слезиться, и подошла к койке.
   Василий был мертв. Безнадежно.
   Она взяла его за руку – пульса нет.
   Она тронула веко…
   И тут Василий потянулся, поморщился от боли и сказал ясным голосом:
   – Ох и надоело мне здесь лежать!
   Лукерья отпустила его руку. Пульс крепчал.
   – Ты что людей пугаешь? – спросила она.
   – Так надо, – сказал на это молодой человек. И голос его был железным.
   – Ты не вставай, – сказала Лукерья, – ты весь переломан. Забыл, что ли?
   – Помню! – отрезал юноша. – Проведи меня в ординаторскую. Там ведь компьютер стоит, надо кое-что проверить.
   И настолько Лукерья была растеряна от этого превращения, что собственноручно проводила Василия в ординаторскую.


   А третий случай был совсем странный.
   Байсуридзе был так стар, что английская королева Елизавета ко дню рождения присылала ему телеграммы.
   Потому что в Лондоне полагали, что ему уже более ста десяти лет, хотя на самом деле ему еще не исполнилось и ста восьми. В доме престарелых им гордились, показывали филантропическим делегациям, получали под него кредиты на развитие геронтологии в Гусляре, но затем средства исчезали, хотя об этом – особый разговор.
   Когда Байсуридзе Тимур Георгиевич из рода владетельных князей Колхиды впервые в жизни занемог, ухаживать за ним позвали Лукерью. Болезнь князя приключилась от сильного ветра. Во время приема южнокорейской делегации неожиданный порыв ветра вырвал легкого старичка из кресла-каталки и вознес к вершине одинокой сосны. Оттуда его доставали с помощью пожарной команды, и старик простудился, пока висел на ветке, вцепившись в нее ногтями и развеваясь, как вымпел в шторм.
   Обязанности Лукерьи заключались не только в том, чтобы делать ему вливания глюкозы и кормить через пипетку, но и служить потенциальным якорем. Она, как женщина массивная и весомая, обязана была цепляться при ветре или сквозняке за ноги старика и держать его, чтобы он снова не улетел.
   Лукерья шла в дом престарелых с утра, ее там ждали и хоть не платили, но порой снимали кино или телепередачи. Разок ей позвонил принц Уильям из Лондона, передал привет от бабушки и просил не терять бдительности. Так что Лукерья сознательно шла на материальные потери, зато получала долю славы.
   В четверг она шла в дом, как обычно, к завтраку, в восемь двадцать.
   И тут ее окликнули.
   Догонял Матвей Тимофеевич.
   Он сильно изменился, окреп, распрямился в плечах, а в глазах появился блеск. И шагал он уверенно.
   Зря надеялись родственники. Такой, как поняла Лукерья, еще всех их похоронит.
   – Привет, Лушка, – сказал он. – Сходим в кино?
   – Да вы чего, – ахнула Лукерья. – Как можно? Завтра наш город от злобных сплетен лопнет. А я женщина беззащитная.
   – Тогда сегодня дверь не закрывай, я к тебе явлюсь с шампанским!
   И притопнул, словно жеребец какой-то.
   Лукерью охватило отвращение, потому что она это бодрящееся тело замечательно знала на ощупь, столько его колола и массировала, утку подкладывала, ваткой протирала. Не в кино же с ним теперь ходить?
   Она отмахнулась от выздоровевшего мертвеца и поспешила к своему дедушке.
   Но мысли остались. Все-таки она была медиком, а не обывательницей.
   Само существование этого мужчины было нарушением законов природы. Как и возрождение к жизни юноши Василия. Лукерья знала, что недавно произошла другая драма. Неверная возлюбленная Пальмира встретила его на улице, когда он нес домой новый компьютер, полученный им в награду на Втором международном конкурсе имени Винера, и вдруг поняла, насколько была не права, изменяя такому гению. Она кинулась к нему с уговорами, но ничего из этого не вышло. Василий ее даже не заметил. Тогда Пальмира стала осаждать его дом и даже ходить за ним в вычислительный центр, где он работал до переезда в Гарвардский университет, о чем Пальмира тоже прознала. Штурмовала она юношу, штурмовала, но безрезультатно. А потом всем в городе сказала, что ночью в три часа покончит с собой. Многие смеялись, другие отмахивались. Пальмира пришла к себе в комнату, высыпала на тумбочку жменю снотворных таблеток, легла и стала смотреть в потолок и представлять свои завтрашние похороны, на которых она будет лежать, такая красивая и уже недоступная. Смотрела, смотрела и заснула. А некоторые поверили и в три часа ночи побежали к ее общежитию при табачной фабрике, вломились в комнату, увидели таблетки на тумбочке и, вместо того чтобы разбудить девушку тихим словом, стали промывать ей желудок. Чуть на тот свет не отправили. А Василий тем временем проводил вечера и ночи с тихой и воспитанной красавицей Евдокимовой, хранительницей навигационных приборов речного техникума.
   Был он решителен, весел и всегда при деле.
   И совсем не похож на бывшего Василия. И эта перемена тоже смущала Лукерью.
   С такими мыслями она пришла в дом престарелых к Тимуру Байсуридзе. Там царила суматоха, почти переполох, потому что пришло очередное послание от английской королевы, букет роз и двухгаллоновая, то есть очень большая, бутылка шампанского.
   Все собрались вокруг бутылки, позвали механика Федю, он вскрыл шампанское, и пробкой размером с кулак Тимура Георгиевича зашибло.
   Он потерял сознание и стал тихо угасать.
   Лукерья сидела у его девичьей постельки и напевала колыбельную. Ей было жалко старичка и жалко город, куда английская королева не будет больше посылать телеграмм и бутылок.
   Старичок приближался к последнему вздоху, когда в палату вошел почти бесплотный неузнаваемый мужчина.
   Когда он приблизился к телу старика и стал всасываться в него, Лукерья воскликнула:
   – Ну это слишком! Я народ позову.
   Но было поздно.
   Байсуридзе тихо вздохнул и отдал богу душу.
   А полупрозрачный мужчина скрылся внутри старичка.
   Тут старичок окончательно умер, и его смерть – а Лукерья смогла зафиксировать это – продолжалась ровно минуту. После этого Тимур Георгиевич вздохнул, открыл глаза и тихо спросил:
   – Никто не заметил?
   – Чего не заметил?
   – Как я мертвым был.
   – А вы мертвым были? – У Лукерьи в голове будто роились тараканы. Они щекотали череп изнутри.
   Старичок только что был мертв, а теперь разговаривал.
   – Не притворяйся, красотка, – сказал покойник без грузинского акцента.
   К счастью, Лукерья не была приучена падать в обморок, так что только пошатнулась.
   – Ты третий, – сказала она, взяв себя в руки.
   – Это с какой колокольни глядеть, – ответил старичок, потянулся с громким скрипом и добавил: – Сосуды никуда не годятся, мышцы как бумага. Чистить и чистить… Не могли бы уж подыскать чего-то помоложе.
   – Зачем? – Лукерья ничего не понимала, и поэтому ее вопросы могли показаться глупыми.
   Старичок попытался сесть, но руки-ноги не повиновались.
   Лукерья ему помогала, а тут вошел директор дома и принес телеграмму от английской королевы с выражением сочувствия по поводу кончины такого древнего долгожителя. Видно, начальство в суете поспешило информировать королевский дом о потере, не заглянув в палату.
   Старичок сначала рассердился, потом сказал:
   – Чёрт с ними, пускай вычеркивают.
   Но благородно помог Лукерье вывести из обморока несчастного директора.
   – Я бы, конечно, пошел тебя проводить, – сказал Тимур Георгиевич. – Но не могу вызывать излишних подозрений. Я буду постепенно в себя приходить под наблюдением врачей, пускай наблюдают, медики-педики.
   И вот в этот момент в Лукерье зародилось подозрение, не подменили ли Байсуридзе, а также остальных покойников. Что-то общее чудилось ей в судьбе всех этих людей.
   Но сформулировать свои подозрения она не могла. Ума не хватило.
   Какие-то кубики-рубики не складывались, потому что она наблюдала явление, которому на земном языке еще нет названия.


   Прошло еще несколько дней. И каждый приносил Лукерье тревожные подтверждения: что-то тут не так.
   Во-первых, все покойники уже совсем выздоровели и часто встречались на улицах, а вот в поликлинику ходить не желали.
   Удивительно, но Лукерье приходилось встречать пациентов и в сопровождении женщин. Ну ладно юноша Василий – у него возраст такой. А что вы скажете о Тимуре Байсуридзе, которого Лукерья застала вечером в городском парке, через который порой ходила, чтобы сократить расстояние до дома? Он сидел на лавочке, обняв одной рукой за плечи ту самую Пальмиру, простите за выражение, а в другой держал письмо от английской королевы и читал его с грузинским акцентом.
   Лукерья даже замерла от изумления. Ну ведь человеку сто десять или сто двадцать! А он красотку за ухо кусает!
   – Что? – спросил Матвей Тимофеевич. – Удивляешься?
   Лукерья отшатнулась от него – испугалась. Подошел незаметно.
   От Тимофеевича пахло мужским одеколоном «Арамис» и мужскими гормонами.
   – Пошли по пиву дернем? – спросил он.
   И Лукерья согласилась.
   Сколько лет не соглашалась ни с одним мужчиной, а тут согласилась. Может быть, любопытство одолело, а может быть, от Матвея так несло самцом во цвете лет, что в ней дрогнуло что-то женское, нежное, податливое.
   Они уселись за столик над самой рекой. Оркестр играл нечто возвышенное, быстрое, как сердце на свидании.
   – Я, можно сказать, терзаюсь, – сказала Лукерья Маратовна. – Ты мне прямо в тело заглядываешь, а я твой последний вздох на днях приняла.
   – Не может быть, – расхохотался Тимофеевич и в один глоток опрокинул в себя пол-литровую кружку.
   – А ведь чудес не бывает, – сказала Лукерья, как ее когда-то научил Аркадий Борисович, ее наставник в гигиене и любви. – Это медицинский факт.
   Матвей долго хохотал и спросил:
   – А можно тебя без отчества называть, просто Лушей?
   Словно до этого величал по отчеству. Смешные люди эти мужчины.
   Но когда он в ответ на согласие крепко схватил ее за коленку, Лукерья вырвалась и заявила:
   – В принципе, я другому отдана и буду век ему…
   Слово «верна» изо рта не вылезло, не захотело. Лукерья как бы забыла Пушкина и зарделась, но в темноте не было заметно.
   – Я же дурного не желаю, – сказал Матвей. – Я хочу одарить тебя любовью.
   Нет, вы только подумайте! Покойный Матвей Тимофеевич таких слов и не подозревал.
   И тут в мозгу Лукерьи получилось короткое замыкание.
   – Ты не Матвей Тимофеевич! – твердо сказала она. И в памяти ее встал тот бестелесный мужчина, который как бы вошел в тело свежего покойника.
   – А кто же я? – Матвей даже не обиделся, но глаза стали внимательные и серьезные, даже прискорбные. – Кто же я такой, если не Матвей Тимофеевич, которого ты в попу колола шприцем? Может, мне раздеться и ты тогда узнаешь?
   – Ты не думай, – сказала Лукерья, – в милицию я не пойду.
   – А тебе и не поверят.
   – И не поверят…
   Тут из кустов вышел Тимур Георгиевич, подтянутый и бодрый, несмотря на возраст. В руке была кружка пива.
   – Я присоединюсь? – спросил он.
   – Не помешаешь, – ответил ему Матвей. – Мы тут о мертвецах разговариваем, может, поможешь Лушке разобраться.
   – Чего же не помочь, Лукерья Маратовна, если не ошибаюсь.
   Он прихлебывал пиво маленькими глоточками, как гоголь-моголь. Редкие седые волосы от малейшего ветерка поднимались над головой. В остальном он был мужчина что надо.
   – Мы ведь с Матвеем как братья.


скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3

Поделиться ссылкой на выделенное