Бернард Корнуэлл.

Скиталец

(страница 2 из 37)

скачать книгу бесплатно

   Всадники поднялись на вершину холма, и сэр Уильям, повернув на юг, поехал вдоль гребня, все еще придерживаясь окаймленной каменной оградой дороги, которая под конец вывела их к перекрестку. Здесь обнаружилась убогая, буквально в четыре лачуги, деревенька. Хижины были такими приземистыми, что их соломенные крыши казались торчащими прямо из комковатой, заросшей сорняками почвы. В центре перекрестка грязные борозды обходили заросший травой и крапивой участок, на котором стоял кренившийся к югу каменный крест. Остановив лошадь рядом, сэр Уильям принялся разглядывать обвивавшего его резного дракона. У креста недоставало одного конца. Дюжина солдат, спешившись, шмыгнули в низенькие хижины. Однако они не нашли никого и ничего, хотя в одном очаге еще тлели огоньки, которые шотландцы и использовали, чтобы поджечь соломенные крыши. Кровли занимались неохотно, ибо солома отсырела и слежалась настолько, что поросла мхом и грибами. Выпростав ногу из стремени, сэр Уильям попытался пинком свалить поломанный крест. Тот, однако, устоял, а рыцарь, приметив на лице Бернара де Тайллебура неодобрение, фыркнул и нахмурился.
   – Это никакое не святое место, отец, а распроклятая нечестивая Англия! – Он указал на резного дракона с разинутой пастью: – Разве это не безобразная, мерзопакостная тварь, а?
   – Драконы суть творения греха, порождения дьявола, – отозвался Бернар де Тайллебур. – Им ли не быть мерзостными и безобразными?
   – Дьявольское отродье, а? – Сэр Уильям снова пнул чудище ногой. – Моя матушка, – пояснил он после третьего безрезультатного пинка, – всегда говорила мне, что проклятые англичашки прячут свое краденое золото как раз под такими вот украшенными драконами крестами.
   Две минуты спустя крест был повален, и полдюжины бойцов разочарованно сплевывали в яму, оставшуюся на месте вывороченного столба.
   – Никакого золота, – с досадой проворчал сэр Уильям и, созвав своих людей, повел их на юг, подальше от едкого, сделавшего придорожный туман еще гуще, дыма разгоревшихся-таки хижин.
   Он высматривал скот, который можно было бы отогнать к основным силам шотландцев, но поля и пастбища оказались пусты. Позади всадников зарево горящей деревни окрасило облака и туман алыми и золотыми отблесками, которые постепенно тускнели, оставляя после себя лишь запах гари. И тут неожиданно, словно донесшись с небесной выси, послышался наполнявший этот пустой мир тревогой перезвон колоколов. Уильям, которому показалось, что звук исходит с востока, свернул с дороги сквозь пролом в стене, выехал в поле, привстал на стременах и настороженно прислушался. Увы, густой туман сбивал с толку. Определить, с какого расстояния и даже с какой стороны доносился звон, было невозможно, а потом он оборвался, смолк так же внезапно, как и начался. Туман начинал редеть, клочьями улетучиваясь сквозь окрашенные осенью в оранжевый цвет кроны вязов. Пустой выпас, где Бернар де Тайллебур опустился на колени и громко затянул молитву, усеивали белые шляпки грибов.
   – Тихо, отец! – рявкнул сэр Уильям.
   Священник сотворил крестное знамение, словно моля небеса простить воина, столь нечестиво прервавшего молитву, и посетовал:
   – Ты ведь сам говорил, что никаких врагов тут нет.
   – А я прислушиваюсь вовсе не к каким-то там дерьмовым врагам, – буркнул сэр Уильям, – а к колокольчикам на шеях коров или овец.
   Однако для человека, только и ищущего, что живность для походного котла, старый рыцарь выглядел слишком нервным.
Он беспокойно ерзал в седле, приподнимался на стременах, всматривался в туман и настороженно прислушивался ко всякому звуку, включая позвякивание уздечки или чавканье копыт в грязи. Ближайшим к нему ратникам он жестом велел молчать. Дуглас стал солдатом раньше, чем многие из этих солдат появились на свет, и если он до сих пор оставался жив, то лишь потому, что обладал звериным чутьем, на которое привык полагаться. И сейчас, вопреки рассудку, твердившему, что английская армия где-то у черта на рогах за морем и бояться здесь некого, это чутье указывало на скрывающуюся в тумане опасность. Непроизвольно, почти не сознавая, что делает, он снял щит с плеча и просунул левую руку в его лямку. То был большой старинный щит, изготовленный еще до того, как воины начали добавлять к кольчугам стальные пластины. Он прикрывал человеческий торс почти полностью.
   С края пастбища донеслось восклицание, и рыцарь схватился за меч, но тут же понял, что его ратник просто вскрикнул от неожиданности, когда из поредевшего наверху, хотя в низких долинах по обе стороны кряжа он еще стелился молочными реками, тумана выступили башни. За одной из таких рек, на следующей возвышенности, из призрачной белизны показались контуры большого собора и замка. Они проступали из марева, величественные и мрачные, словно порожденные чарами, и слуга Бернара де Тайллебура зачарованно уставился на высившиеся громады. На вершине более высокой башни собора толпились одетые в черное монахи, и слуга увидел, что они указывают на шотландских всадников.
   – Дарем, – хмыкнул сэр Уильям, решив, что колокола, должно быть, призывали верующих к утренней молитве.
   – Мне как раз и нужно туда!
   Доминиканец поднялся с колен, схватил посох и зашагал к окутанному туманом городу.
   Сэр Уильям пришпорил коня и перегородил французу дорогу.
   – Эй, умерь-ка свою прыть, святой отец. Что у тебя за срочность? – требовательно спросил он.
   Священник попытался обогнуть воина, но тут послышался лязг стали и перед лицом доминиканца возник длинный, холодный, отливающий тускло-серым клинок.
   – Отец, я же спросил, что у тебя за срочное дело? Голос сэра Уильяма был так же холоден, как и его меч. Кто-то из ратников окликнул его, и рыцарь, обернувшись, увидел, что слуга священника наполовину извлек из ножен собственное оружие.
   – Отец, – с укоризной промолвил Дуглас, – ежели твой чертов бастард не уберет свой кинжал, мы покромсаем этого малого на ломтики и умнем вместо свинины.
   Говорил сэр Уильям тихо, но угроза в его голосе звучала нешуточная.
   Де Тайллебур сказал что-то по-французски, и слуга неохотно задвинул свой клинок в ножны. Священник поднял взгляд на сэра Уильяма.
   – Неужели ты не боишься за свою бессмертную душу? – спросил он.
   Шотландец улыбнулся, помолчал, оглянулся по сторонам, разглядывая вершины холмов, но не усмотрел в рассеивающемся тумане ничего заслуживающего внимания и решил, что его недавнее беспокойство было просто игрой воображения. А последняя, возможно, стала последствием неумеренного употребления прошлым вечером говядины, свинины и в особенности вина из запасов даремского приора. Шотландцы на славу попировали в его покоях. Приор, судя по кладовой и погребу, жил хорошо, однако после таких буйных пирушек частенько возникают дурные предчувствия.
   – Заботиться о моей душе я предоставляю своему духовнику, – промолвил сэр Уильям, приподнимая подбородок доминиканца острием меча. – Скажи-ка лучше, какое дело может быть у француза в Дареме, у наших врагов?
   – Это дело касается святой церкви, и только церкви, – твердо ответил де Тайллебур.
   – Мне плевать, кого это дело касается, – сказал сэр Уильям. – Я желаю знать, в чем оно состоит.
   – Если будешь чинить мне препятствия, – заявил священник, отводя меч в сторону, – я добьюсь того, что тебя накажет твой король, предаст осуждению святая церковь, а святой отец проклянет и обречет твою душу на вечную погибель, без надежды на спасение. Я призову…
   – Заткни черт возьми, свою дурацкую пасть! – усмехнулся сэр Уильям. – Ты что, святоша, и вправду думаешь, будто можешь меня напугать?! Наш король – просто молокосос и слабак, а церковь делает то, что велят люди, которые платят церковникам.
   Он снова приставил острие меча к доминиканцу, но на сей раз не к подбородку, а к горлу.
   – Так что не пытайся запугать меня, а выкладывай, что у тебя за дело. Какого черта вдруг один француз, вместо того чтобы вернуться домой со своими соотечественниками, остается с нами? Выкладывай, какого дьявола тебе нужно в Дареме!
   Бернар де Тайллебур крепко сжал висевшее у него на шее распятие и поднес его к лицу шотландца. Будь на его месте другой человек, такой жест мог бы показаться актом отчаяния, но, совершенный доминиканцем, он выглядел как угроза душе рыцаря небесными карами. Однако сэр Уильям лишь бросил на распятие оценивающий взгляд: крест был из простого дерева, а маленькая фигурка изогнувшегося в смертных муках Христа вырезана из пожелтевшей кости. Окажись распятие золотым, на худой конец – серебряным, рыцарь, возможно, забрал бы эту безделушку себе, но сейчас он ограничился презрительным плевком. Несколько его солдат, боявшихся Бога больше, чем своего командира, осенили себя крестным знамением, но остальным это было глубоко безразлично. Они пристально наблюдали за слугой, вот тот действительно выглядел опасным, но средних лет клирик из Парижа, сколь бы благочестивым и ревностным в делах веры он ни был, ничуть их не пугал.
   – И что же ты сделаешь? – с презрением в голосе спросил де Тайллебур сэра Уильяма. – Убьешь меня?
   – Нужно будет, так убью, – невозмутимо ответил рыцарь.
   Присутствие священника во французском посольстве само по себе привлекало внимание, а уж то, что он остался, когда остальные отбыли домой, делало это настоящей тайной. Однако один словоохотливый латник, из числа тех, что доставили в подарок шотландцам двести комплектов новейших пластинчатых доспехов, рассказал сэру Уильяму, что священник этот якобы ищет великое сокровище. Если помянутое сокровище находилось в Дареме, сэр Уильям хотел это знать. И хотел получить долю.
   – Мне уже доводилось убивать святош, – сказал он де Тайллебуру, – а один клирик продал мне индульгенцию на убийство, так что не думай, будто я боюсь тебя или твоей церкви. Нет такого греха, чтобы его нельзя было бы оплатить, нет такого прощения, которое нельзя было бы приобрести.
   Доминиканец пожал плечами. Двое головорезов сэра Уильяма стояли позади него с обнаженными мечами, и было ясно, что шотландцы и впрямь способны убить их обоих – и его самого, и слугу. Жители пограничных земель, следовавшие за алым сердцем Дугласов, были прирожденными вояками, взращенными для убийства, словно гончие для погони, и угрожать их душам не имело ни малейшего смысла, ибо о таких вещах эта грубая солдатня даже не задумывалась.
   – Я иду в Дарем, чтобы найти одного человека, – ответил де Тайллебур.
   – Что за человек? – поинтересовался сэр Уильям, не убирая меча от шеи священника.
   – Он монах, – терпеливо пояснил тот, – и теперь уже древний старик, если вообще жив. Он француз, бенедиктинец, бежавший из Парижа много лет назад.
   – Почему он убежал?
   – Потому что король хотел заполучить его голову.
   – Король? Голову монаха? – недоверчиво спросил шотландец.
   – Монаха-то монаха, – сказал де Тайллебур, – только этот монах не всегда был бенедиктинцем. Когда-то он состоял в тамплиерах.
   – Вот оно что…
   Сэр Уильям начал понимать.
   – И этот человек знает, – продолжил француз, – где спрятано великое сокровище.
   – Сокровище тамплиеров?
   – До сих пор все считали, что клад тамплиеров сокрыт где-то в Париже, но не были уверены, остался ли в живых хоть кто-нибудь, кто мог бы знать, где именно. И только в прошлом году выяснилось, что этот французский монах жив и находится в Англии. Видишь ли, этот бенедиктинец был у тамплиеров ризничим. Ты знаешь, что это такое?
   – Не делай из меня дурака, отец, – холодно сказал сэр Уильям.
   Де Тайллебур наклонил голову, признавая справедливость этого упрека, и смиренно продолжил:
   – Если кто и знает, где находится сокровище тамплиеров, то это, конечно, бывший ризничий, а он, как мы выяснили, нынче живет в Дареме.
   Сэр Уильям убрал оружие. В словах священника был смысл. Рыцарский орден тамплиеров, или храмовников, орден монашествующих воинов, поклявшихся защищать дороги между христианским миром и Иерусалимом, стяжал немыслимые богатства. Это было неразумно, ибо вызвало зависть королей, а из завистливых королей получаются страшные враги. Именно такого врага храмовники и получили в лице короля Франции, задумавшего уничтожить орден и прибрать к рукам его богатства. Рыцарей-монахов обвинили в ереси, и угодливые законники, не интересуясь истиной, состряпали приговор. Вожди ордена отправились на костер, сам орден объявили распущенным, а его владения конфисковали в казну. Однако главная цель достигнута не была, сокровища ордена бесследно исчезли. И кому как не бывшему ризничему было знать, куда именно.
   – Когда их там разогнали? – уточнил сэр Уильям.
   – Двадцать девять лет тому назад, – ответил де Тайллебур.
   – Значит, ризничий может быть еще жив, – рассудил шотландец.
   Хотя лет ему немало, он, надо думать, совсем уже дряхлый. Рыцарь убрал меч в ножны, полностью поверив рассказу де Тайллебура, хотя правдой в нем было только то, что в Дареме и верно жил монах. Но он не был французом, никогда не состоял в ордене тамплиеров и об их кладе, надо полагать, ничего не знал. Но Бернар де Тайллебур говорил убедительно, а история о пропавших сокровищах бродила по всей Европе. Ее пересказывали друг другу повсюду, от замков и монастырей до лачуг и придорожных харчевен. А поскольку сэру Уильяму очень хотелось верить, что судьба ведет его прямиком к богатейшему кладу, он легко дал себя в этом убедить.
   – Если ты найдешь этого человека, – сказал он де Тайллебуру, – и если он жив, и если потом ты доберешься до сокровища, то это лишь только благодаря нам. Благодаря тому, что мы доставили тебя сюда, ты добрался до Дарема под нашей защитой.
   – Верно, сэр Уильям, – отозвался де Тайллебур. Рыцаря такая сговорчивость удивила. Он нахмурился, задумчиво поерзал в седле и уставился вниз на доминиканца, как бы оценивая, насколько тому можно доверять.
   – Поэтому мы должны поделить это сокровище, – заявил шотландец.
   – Конечно, – немедленно согласился де Тайллебур. Сэр Уильям отнюдь не был дураком и прекрасно понимал, что если сейчас отпустить священника в Дарем, то больше он его не увидит. Поерзав в седле, рыцарь задумчиво уставился на север, в сторону собора. По слухам, клад тамплиеров состоял из иерусалимского золота, причем золота этого там было столько, что трудно себе представить. Но даже если и так, он, Дуглас, все одно не сможет прибрать все это несусветное богатство к рукам и переправить к себе в Лиддесдейл. При подобном размахе дела без короля не обойтись. Может быть, Давид Второй и слишком разнежился, получив французское воспитание, может быть, ему и не хватает качеств настоящего мужчины, но он все равно остается королем, а стало быть, располагает большими возможностями, чем простой рыцарь. Например, Давид Шотландский запросто мог вести переговоры с Филиппом Французским почти на равных, тогда как посланца сэра Уильяма Дугласа в Париже просто никто бы не принял.
   – Джейми! – рявкнул он своему племяннику, одному из двух воинов, охранявших де Тайллебура. – Вы с Дугласом доставите этого священника обратно к королю.
   – Ты должен отпустить меня в город! – попытался протестовать доминиканец.
   Сэр Уильям свесился с седла.
   – Хочешь, чтобы я отрезал твои драгоценные яйца и сделал кошель из твоей мошонки, а? – с улыбкой спросил он священника и обернулся к племяннику: – Скажешь королю, что у этого французского попика есть новость, касающаяся всех нас, так что пусть его задержат до моего возвращения.
   Рыцарь разумно рассудил, что если в Дареме действительно живет старый бенедиктинец-француз, то он как-нибудь найдет его сам. Желательно, чтобы возможность допросить старика получили слуги короля Шотландии, потому как тайну монаха, буде таковая действительно есть, можно будет продать французскому королю, сорвав при этом хороший куш.
   – Забирай его, Джейми, – скомандовал он, – да приглядывай за этим чертовым слугой! Отними-ка у него меч.
   Мысль о том, что какой-то клирик со слугой могут оказать ему сопротивление, вызвала у Джеймса Дугласа усмешку, но он повиновался дяде и потребовал, чтобы смуглый слуга отдал оружие. Тот заартачился было, и Джеймс уже схватился за собственный клинок, но после нескольких резких слов де Тайллебура слуга дал-таки себя разоружить. Ухмыльнувшись, парень подвесил отобранный меч к собственному поясу и сказал:
   – Порядок, дядя. Они не доставят мне хлопот.
   – Двигайте, – распорядился сэр Уильям и проводил взглядом племянника с его спутником, которые верхом на славных, захваченных во владениях Перси в Нортумберленде скакунах повели священника со слугой в королевский лагерь. Рыцарь не сомневался, что клирик нажалуется королю, и Давид, человек слабохарактерный, который и в подметки не годится своему великому отцу, будет переживать по поводу того, как бы ему не прогневать Всевышнего, а заодно и французов. Глупец, лучше бы думал о том, как не прогневать сэра Уильяма!
   При этой мысли рыцарь самодовольно улыбнулся, но тут же приметил, что некоторые его люди на дальнем конце поля бредут пешком.
   – Эй! – заорал он. – Какого черта? Кто приказал спешиться?
   И только тут сэру Уильяму стало ясно, что из рассеивавшейся, разлетавшейся клочьями дымки появились вовсе не его люди, а он сам, хотя и нутром чуял неладное, совсем позабыл об опасности, отвлекшись на этого проклятого попа.
   Он еще чертыхался, когда с юга, со свистом рассекая воздух, прилетела первая оперенная стрела. Затем послышался звук разрываемой наконечником плоти, похожий на тот, какой производит тесак мясника, – мощный удар, разорвавший его мысли. Сталь со скрежетом ударилась в кость, жертва шумно выдохнула воздух, и на долю мгновения воцарилась тишина.
   А потом раздался пронзительный вопль.

   Томас Хуктон услышал колокола – низкий по тону перезвон и звучный, рокочущий гул. «Да уж, это тебе не звяканье колоколенки какой-нибудь деревенской церквушки, но громоподобные колокола могучего собора! Дарем!» – подумал он, и тут на него навалилась великая усталость, ибо путь сюда был долгим и трудным.
   Путь этот начался в Пикардии, на поле, усеянном телами павших воинов и конскими трупами, знаменами и сломанным оружием. То была великая победа, и Томас недоумевал, почему после нее он ощущал лишь опустошенность и странное беспокойство. Англичане двинулись на север, осаждать Кале. Сам Томас должен был служить у графа Нортгемптона, но получил у него разрешение доставить своего раненого товарища в Кан, где, по слухам, жил знаменитый лекарь, который буквально творил чудеса.
   Однако тут вышло монаршее повеление, запрещавшее отлучаться из расположения армии без личного дозволения короля. Граф обратился к королю, благодаря чему Эдуард Плантагенет и узнал о существовании Томаса Хуктона, отец которого, выходец из Франции по фамилии Вексий, был священником и принадлежал к семье, в которой, согласно легенде, некогда хранился святой Грааль. Разумеется, то были лишь слухи, обрывочные истории, блуждавшие в нашем суровом мире, но слухи эти касались не чего-нибудь, а чаши святого Грааля, представлявшей собой, если, конечно, она вообще существовала, самую большую драгоценность на свете. Король вызвал к себе Томаса Хуктона для расспросов, и тот попытался было отрицать всю эту историю, но тут вмешался епископ Дарема, лично сражавшийся в тесном строю, о который разбился натиск французов. Он рассказал, что отец Томаса некогда содержался в даремской темнице как повредившийся рассудком.
   «Он был безумцем, – пояснил епископ королю, – мысли его разлетались на ветрах во все стороны. Так что под замок несчастного поместили для его же блага».
   Король поинтересовался, заводил ли он речь о Граале, и епископ ответил, что нынче в его епархии остался лишь один человек, который может знать это. Старый монах по имени Хью Коллимур, который ухаживал за безумным Ральфом Вексием, отцом Томаса. Возможно, король и отмахнулся бы от всех этих церковных сплетен, если бы молодой Хуктон не продемонстрировал в сражении наследие своего отца – копье святого Георгия, оставившее на зеленом склоне у селения Креси трупы стольких врагов. В том великом сражении был ранен сэр Уильям Скит, командир и друг Томаса, и Томас хотел доставить раненого в Нормандию, к лекарю. Король, однако, настоял на том, чтобы Хуктон отправился в Дарем и поговорил с братом Коллимуром. Так и вышло, что сэра Уильяма Скита повез в Кан отец Элеоноры, а сам Томас, Элеонора и отец Хобб, в компании королевского капеллана и рыцаря королевской свиты, отбыли в Англию. Однако в Лондоне и капеллан, и рыцарь слегли, подцепив лихорадку, так что дальше на север им пришлось двигаться одним.
   И вот теперь из тумана доносился могучий гул колоколов Дарема. Элеонора, как и отец Хобб, пребывала в радостном волнении, ибо верила, что, обнаружив чашу Грааля, они вернут уставшему от дыма пожаров миру покой и справедливость.
   «Не будет более скорби, – думала она, – не будет войн, а может быть, даже и болезней».
   Томасу тоже хотелось верить в это. Он хотел, чтобы его ночное видение было знамением, а не просто дымом и пламенем, однако ему казалось, что если Грааль действительно существует, то он должен находиться в каком-нибудь величественном соборе, охраняемом ангелами. Если же Грааль исчез из этого мира и на земле его больше нет, Томасу остается верить только в свой боевой лук из черного итальянского тиса, в тугую конопляную тетиву да в ясеневые стрелы со стальными наконечниками и гусиным оперением. Как раз на середине лука, у того самого места, где в бою его левая рука плотно обхватывала тис, красовалась накладка. Серебряная пластинка с выгравированным на ней изображением фантастического чудовища – клыкастого, когтистого, рогатого, покрытого чешуей. Это был родовой герб Вексиев. Зверь держал в лапах чашу, и Томасу говорили, что это и есть Грааль. Вечно Грааль, все время Грааль! Сокровище манило Томаса, насмехалось над ним, оно вывернуло наизнанку всю его жизнь, изменило все, однако так и не появилось, разве что во сне или в том недавнем видении. Грааль оставался тайной, точно такой же тайной была и семья Томаса. Однако тут существовала надежда, что брат Коллимур может пролить на эту тайну хоть немного света, что и побудило Томаса отправиться на север. Если уж ему не суждено узнать хоть что-то о Граале, он, по крайней мере, попытается разузнать побольше о своей семье, а одно это могло послужить оправданием для столь долгого путешествия.
   – Идти-то куда? В какую сторону? – спросил отец Хобб.
   – Бог его знает, – сказал Томас. Землю окутывал туман.
   – Колокола звенели вон там.
   Отец Хобб указал на север и восток. Он был энергичен, полон энтузиазма и наивно полагался на умение Томаса ориентироваться, хотя тот сам, по правде говоря, плохо представлял себе, где находится. Перед этим, когда они подошли к развилке, он наугад выбрал левую тропу, которая постепенно превратилась в некое подобие шрама в траве. К тому же трава была такой тяжелой и мокрой от росы, что копыта лошади при подъеме скользили. Кобыла Томаса везла на себе весь их немудреный скарб, среди которого, в одной из седельных сум, хранилось письмо даремского епископа Джона даремскому же приору Фоссору.
   Начинавшееся словами «Возлюбленный мой брат во Христе», оно содержало наставление Фоссору посодействовать Томасу Хуктону и его спутникам, каковым надлежит расспросить брата Коллимура в отношении покойного отца Ральфа Вексия, «которого ты не помнишь, ибо его держали взаперти в твоем доме еще до твоего приезда в Дарем и даже до того, как я принял епархию. Если кто и может помнить его и располагать какими-либо сведениями о нем и о хранимом им великом сокровище, так это брат Коллимур, если, с соизволения Господа, он еще жив. Мы просим об этом во имя короля и служа Всевышнему, с благословения коего и предпринято настоящее разыскание».
   – Qu’est-ce que c’est? [3 - Что это? (фр.)] – спросила Элеонора, указав на холм, где сквозь туман пробивалось тусклое красноватое свечение.
   – Что? – подал голос отец Хобб, единственный из них, кто не говорил по-французски.
   – Тихо! – остерег его Томас, подняв руку.


скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37

Поделиться ссылкой на выделенное