Бенно Цизер.

Дорога на Сталинград. Воспоминания немецкого пехотинца. 1941–1943

(страница 4 из 18)

скачать книгу бесплатно

   Она кивнула, как будто поняла, сказала что-то по– русски и жестом пригласила войти. На столе была зажженная свеча, кровать смята. На стул прыгнул кот, выгнул спину и уставился на меня сверкающими зелеными глазами.
   Белье было готово и прекрасно выглажено. В то время как она одной рукой связывала его в узел, придерживая другой одеяло, я положил на стол принесенную с собой буханку хлеба и добавил к ней несколько рублей. Один из них упал на пол. Я остановился, чтобы поднять его, то же сделала она, и мы столкнулись головой. Я засмеялся; она тоже засмеялась. Но смех застрял у меня в глотке, потому что, когда она выпрямилась, забыла прихватить одеяло, и оно упало. Я увидел ее голые плечи, пышную грудь, крепкие бедра. Острый запах ее волос сводил меня с ума. Я схватил ее за руки, когда она опустила их вниз, чтобы поднять одеяло; я сжал кисти так сильно, что она вскрикнула. Ее большие глаза смотрели умоляюще, полные слез. У нее было молодое лицо с высоко посаженными скулами и правильными чертами. Она что-то прошептала на своем языке – я понятия не имел что.
   – Пойдем, – сказал я, затем почти прокричал: – Пойдем!
   Она смущенно улыбнулась, но страх в ее глазах пропал. Затем она вдруг кивнула и, все еще улыбаясь, повторила слово:
   – Пойдем!
   Глубокой ночью, когда нес белье обратно в лагерь, я чувствовал себя как после трехдневного кутежа.

   Нашим следующим местом назначения был железнодорожный узел, последняя станция перед линией фронта, на которой боевые подразделения пополняли личный состав и запасы.
   Было что-то умиротворяющее в этой железной дороге, даже несмотря на то что паровозы и вагоны были русскими; она напоминала нам о доме и мирном времени. Но внешность была обманчива. Нам вскоре захотелось находиться подальше от этого места. Дело было в продолжавшихся круглые сутки русских бомбардировках, при том, что не было никаких предупреждений о воздушных налетах. В предупреждениях, правда, не было и смысла, так как и часа не проходило без грохота бомб.
   Мы скоро превратились в сгусток нервов. Постоянно приходилось быть настороже, и наши глаза напряженно всматривались в небо. Раздавался гул самолетов, которых нам не было видно, и мы ожидали града падающих бомб и вздыхали свободно, только когда они падали не слишком близко.
   Мне довелось поработать в качестве оператора на небольшом телефонном узле. Работа сама по себе была довольно занятной. При постоянном общении с офицерами высокого ранга голос скоро приобретает жесткие нотки человека, привыкшего отдавать команды, и вскоре обнаруживаешь, что к тебе обращаются с подлинным уважением. Только если на другом конце провода спрашивают, не я ли майор Эдельвайс или капитан Танненбаум, приходится следить за собой, чтобы тебя не приняли не за того человека.
   Конечно, все фамилии вблизи фронта назывались вымышленные; все до мелочей маскировалось.
Но эти меры предосторожности от шпионов, как мы скоро в этом убедились, были обоснованны.
   Град бомб не прекращался ни на один день. На нас пикировало обычно не более трех самолетов, но, как только они улетали, на смену им прибывало новое звено. Конечно, теперь нас защищала зенитная батарея, но она всегда открывала огонь, когда русские самолеты были уже далеко. Мы подозревали, что артиллеристы боялись обнаружить свои позиции, – они сами не хотели подвергнуться бомбежке, – но их идиотская стрельба в промежутках между налетами совершенно выводила нас из себя.
   Только однажды появился наш истребитель, и это был неуклюжий маленький итальянец. Русские не отличались быстротой, но они в любой момент могли доставить неприятности этой старой развалине. Конечно, вполне могло быть, что ее пилот не горел желанием схватиться с русскими, но он вдруг оказался на одной трассе с ними и тогда показал им все, на что был способен. Один из русских самолетов окутался дымом и, объятый пламенем, полетел вниз, но когда итальянец занялся вторым русским самолетом, то получил такой же отпор, какой перед этим дал сам. Теперь уже он задымился и штопором ушел вниз. Финиш. На этом наши летные ресурсы на данное время были исчерпаны. Все, что у нас оставалось, это никчемные зенитки.
   Я делил комнату с Францлом. Его кровать была у стены, напротив окна. Неожиданно среди ночи послышался знакомый гул. Прежде чем я успел предупредить Францла, разверзся ад. От взрывов стоял такой грохот, что я засунул голову под одеяло и закрыл руками уши. С чудовищным треском вылетело наше окно, двери вырвало и подняло в воздух, и вниз полетели большие куски потолка. Я соскочил с кровати, меня шатало. Фрацл все еще лежал на месте, прижавшись к стене. Затем я услышал, как он ругается в своей обычной манере. Слава богу, он был жив!
   Жужжа своим фонарем с ручным генератором, я посветил. В стене над ним была дыра величиной с голову ребенка. Францл повернулся ко мне белый как полотно. Прямо по его взъерошенной шевелюре пролегла прямая борозда, сделанная осколком бомбы, который начисто сбрил в этом месте волосы так, что осталась красная полоса на голом скальпе.
   Он сидел на краю кровати, обхватив голову руками.
   – Господи, – сказал он, – как же мне страшно!
   Я вполне этому верил.

   Две ночи спустя нас неожиданно подняли с постели.
   – Построение на станции!
   Нужно было максимально быстро разгрузить поезд с боеприпасами. Длинная колонна грузовиков стояла наготове. Все наше спецсоединение, независимо от звания, было подключено к этой работе. Хотя на термометре было ниже нуля, мы все взмокли. Мы таскали боеприпасы, как лунатики. Почти не произносили ни слова. Если бы русские застигли нас в этот момент, то спаси Господи наши души! Мы рыскали вокруг в поисках укрытия на этот случай. Ковак нашел бетонный блиндаж, достаточно большой, чтобы укрыться нам всем.
   От этих снарядов у нас уже дрожали ноги. Мы сновали взад и вперед – от поезда к грузовику, от грузовика к поезду, – а рядом шумел капитан Кребс, следивший, чтобы не было остановок, сыпавший указаниями, ругавшийся. Он был единственный, кто сам палец о палец не ударил.
   Затем неожиданно появились русские. Мы слышали над головой гудение самолетов, выискивающих цель. На дальнем конце города были видны огненные вспышки, за которыми последовали два взрыва. Гул стих, и мы опять продолжили работать, как рабы, и один за другим машины с грузом отправлялись в сторону фронта.
   Через час самолеты противника вернулись, сбросил новые бомбы на другом конце города.
   – Какого черта им нужно? – спросил озабоченно Пилле.
   – Заткни пасть! Они выследят нас довольно скоро!
   Мы становились все более нервными.
   Русские продолжали кружиться над головой. В течение нескольких минут нервы были натянуты до предела. Неужели они нас обнаружат? Затем неожиданно совсем близко мы увидели две красные вспышки: осветительные ракеты запускались таким образом, что пересекались по диагонали над нашей головой. Еще больше огней опускалось вниз с другой стороны – еще незагруженные машины оказались как раз между ними! Францл был в ярости.
   – Мерзавцы! – крикнул он. – У них, должно быть, есть тут шпионы!
   – Быстро в укрытие! – заорал Ковак. – Огненная завеса возникнет в любой момент!
   Мы побежали в убежище, не сразу его нашли в темноте, запаниковали и лишь потом, наконец, протиснулись вниз. Но ничего не произошло.
   Самолеты продолжали кружить. Казалось, что их стало больше. А затем начался настоящий ад: сотрясающие землю взрывы, лязг летящего металла, действующий на нервы звук раскалывающихся бревен. Мы жались друг к другу и наклоняли голову.
   Заговорили зенитки. Сквозь грохот взрывающихся бомб мы уловили звук заградительного огня зениток высоко в небе. В нос нам ударил неприятный запах гари. Вся местность была в огне. Некоторые бомбардировщики теперь летели совсем низко, их пропеллеры жужжали, как сирены.
   Следующий взрыв заставил вздрогнуть саму землю под нашими ногами. Боеприпасы! Металлические осколки со свистом пролетали над нашей головой. Балки и обломки каменной кладки летали вокруг. Казалось, земля вокруг нас раскололась.
   Когда наконец наступило временное затишье, мы подняли голову. Железнодорожная станция обрушилась, как карточный домик. Весь район был в сплошном дыму и огне. Поезд с боеприпасами разлетелся на мелкие кусочки. На месте склада горючего теперь была гигантская воронка.
   Затем все представление повторилось снова, глухой гул бомбардировщиков заглушался грохотом взрывов, и новая волна атакующих самолетов сровняла с землей все, что избежало разрушений при первом налете.
   Когда наконец все кончилось, мы выползли из своего укрытия. В ушах ощущалась давящая боль. Где же все остальные? Один за другим они выползали из своих укрытий. Но многих недосчитались. Мы стали искать. Нашли много раненых и убитых. Затем мы наткнулись на воронку, достаточно большую, чтобы вместить с десяток человек. В ней была сплошная масса окровавленной одежды и разорванных человеческих тел. Некоторые все еще стонали. Это было так ужасно, что меня стало тошнить. Так вот оно какое, истинное лицо войны! Рота потеряла девятнадцать человек убитыми, и еще больше было тяжело ранено в ту ночь.

   Капитан Кребс был подавлен. Он хотел отдать нам в своей манере отрывисто-грубые распоряжения, но мог выдавать из себя лишь лязганье зубов. Создавалось впечатление, что он пал духом. У меня было тяжело на душе, так же как у всех остальных, но Кребс был настолько морально разбит, что один его вид избавил меня от такого настроения. Каким-то образом вымученный тон его голоса придал мне уверенности в себе.
   В целом та проклятая жизнь, которую мы вели, начинала мне надоедать. Я должен был избавиться от нее. Вряд ли на фронте было хуже – там, по крайней мере, можно было давать отпор. Когда убиваешь других, возможно, притупляется боязнь того, что убьют тебя.
   Я уже обсудил с Францлом идею попросить перевода на фронт. Теперь мы были готовы уже все вместе обратиться с такой просьбой – Пилле, Шейх, Вилли и я. Когда Ковак сказал, что пошел бы с нами, мы от радости обнимали его. Во всяком случае, принять такое решение было вовсе не трудно: поступили распоряжения о переброске молодых солдат на фронт.
   Мы искали новые квартиры. Между тем я продолжал выполнять свои обязанности на телефонном узле. Два дня спустя две бомбы упали на улицу прямо рядом с узлом. Я инстинктивно бросился на пол. Оконное стекло пролетело над моей головой, и вся оконная рама с грохотом обрушилась на мою спину. По массивному коммутатору пошли трещины. Я выбрался из-под обломков на улицу.
   Две лошади лежали рядом с перевернутой повозкой; одно из животных было мертво; другое издавало пронзительный вопль так, как только может кричать умирающая лошадь. Поодаль лежал украинец в последней предсмертной агонии; у него было все распорото от живота до подбородка. Его согнутые руки придерживали вывалившиеся наружу подрагивающие кишки, как будто он хотел запихнуть их обратно. Его дыхание было прерывистым, а кровавая пена выступила на зубах. Глаза были широко открыты, бегали из стороны в сторону, беспрестанно, как будто он следил за часовым маятником.
   Францл взорвался, когда увидел пьяных русских военнопленных. Теперь была моя очередь срываться. Мы были готовы расстреливать, медленно, но верно – одного за другим. Черт с ним, если придется умереть, во всяком случае, мы хотели идти воевать! Да, мы пойдем на фронт и будем сражаться за нашу жизнь. Может быть, сами становясь убийцами, мы не дадим убить себя.

   Я пришел с докладом к капитану Кребсу.
   – А, это вы, – сказал он. – Я как раз собирался за вами послать. Ваша просьба удовлетворена. Завтра вас переведут в действующую часть. Вас и других.


   Пилле так сильно стучал зубами, что Шейх сказал, чтобы он был осторожнее, иначе сломает себе челюсть. Мы все мелко тряслись. Чтобы как-то оживить наши обледенелые конечности, мы топали ногами по полу грузовика, пока совсем не выдохлись. Дизельный мотор нашего грузового «мерседеса» продолжал урчать. Мы завидовали сидевшему впереди водителю, которого защищала от холода кабина грузовика. Мы выпускали пар изо рта, извергая проклятия по поводу чудовищного холода.
   Так было с нами в марте. Уже должна бы быть весна, но вместо этого снова началась зима; безжалостная, жестокая зима, такая холодная, что все превращалось в хрупкий лед. Синевато-белый снег хрустел, как стекло, под ногами. Закутанные с ног до головы, мы ехали в открытых грузовиках. Чтобы согреться, мы принялись мутузить друг друга, устроив свалку. Но все без толку. Мы дрожали все так же и едва могли говорить, потому что губы задубели от мороза. Мы не отрывали руки в перчатках от носов, которые болели при каждом вдохе.
   В тот вечер в первый раз мы услышали громыхание фронта, и сразу же от страха перед этим диким монстром у нас мурашки пошли по коже и натянулись все нервы. Теперь мороз был у нас не только снаружи, но и внутри. Унылое свинцовое небо в сплошной облачности было холодным, однообразным, совершенно безжалостным. Куда ни глянешь, повсюду один только снег – бесконечное снежное пространство.
   Мы достигли участка лесистой местности и миновали сожженную бревенчатую избу. Рядом с развалинами стояло голое, черное, обуглившееся дерево, а с дерева – как не по сезону выросшие гигантские фрукты – свешивались три тела, совершенно голых, замерзших до твердости камня. Подбородки прижаты к неестественно длинным шеям. Тела болтались на веревках, покачиваясь от ветра. Одно из них принадлежало женщине. Ледяной ветер играл ее льняного цвета волосами, которые доставали до бедер и закрывали груди. Она болталась, привязанная за крепкий сук, нависший над дорогой. Ужаснувшись, мы глядели на посиневшие ноги, и у нас сжималось горло. Мне пришлось наклонить голову, чтобы не задеть эти ноги.
   К вечеру мы вышли к частично разрушенной небольшой деревушке, но в ней нашлось несколько неповрежденных домов, в которых вполне можно было стать на постой. Повсюду были багажные вагоны и сани, и несколько наших солдат в меховых шинелях выполняли обязанности караульных.
   Мы попрыгали вниз, одеревеневшие и неуклюжие. Подошел лейтенант, и наш непосредственный начальник, жилистый, маленький сержант, отдал рапорт. Лейтенант бросил на нас мимолетный взгляд.
   – Значит, вы – новенькие. Идите туда, к той группе домов. Доложите унтер-офицеру. Он разместит вас где-нибудь вместе с другими. И не теряя времени ложитесь спать! Мы выходим на позиции на рассвете.
   Предназначенная нам изба была заполнена, и в ней пахло потом и чаем из мяты. Спертый воздух был таким тяжелым, хоть режь ножом, но, по крайней мере, было тепло, даже до тошноты тепло. Не было и следа бывших владельцев: либо они сбежали, либо были убиты.
   Мы нашли себе место в числе последних и сгрудились на полу; негде было вытянуться. Другие едва обратили на нас внимание. На ужин была пара толстых бутербродов с сосисками, которые остались от нашего походного пайка, и кружка горячего чая. Чай имел вкус мяты и бог знает чего еще.
   На улице была кромешная тьма, но за линией фронта все время виднелись всполохи света, как во время грандиозного фейерверка. Грохот не прекращался, оконные стекла все время подрагивали, а пламя наших коптящих свечей тревожно мерцало.
   Я начал страстно желать наступления утра, с дьявольской заварухой впереди, а также с моей собственной смертельной усталостью. Прижав лоб к поджатым ногам, я изо всех сил старался задремать, но бесполезно: мне нужно было вытянуться. Даже старина Францл был неспокоен. Очевидно, Пилле прекратил попытки заснуть, как бесполезное занятие; он был поглощен разговором с Вилли, который они вели шепотом. Большинство остальных ребят крепко спали, некоторые в самых неудобных позах. Было видно, что эти фронтовики-ветераны бывали и в худших условиях. Но теперь мы присоединились к ним, мы были среди тех, которых по возвращении домой назовут «наши герои».
   Поэтому мы собирались стать героями. Притягательное слово, даже чарующее. Мы берем штурмом город, а через несколько часов весь мир узнает обо всем этом, а по возвращении домой мои родные и близкие будут говорить: «Наш Бенно был там, он был в этом снегу». А если я получу награду, все будут благоговейно перешептываться: «Видишь того парня там? Вот это настоящий мужчина». А если мне доведется умереть, это будет славная смерть: смерть героя на поле брани.
   Кроме того, человек не может жить вечно, и ни один настоящий мужчина не умирает в постели. Взять некролог – с честью почил… Ну и пусть, мои родители смогут с полным правом говорить: «пожертвовали сыном» во имя Отечества.
   Я знал, что во всем этом не было и слова правды. Мои родители будут убиты горем, а вовсе не горды мной. А как же с этой смертью героя и так далее? Я вспомнил сержанта Вюрма и того повара из Гамбурга, лежащих на дороге, и ту жуткую груду тел в укрытии всего несколько часов назад: их пришлось по кускам собирать лопатой для того, чтобы похоронить. И что по поводу тех трех повешенных? То, как они раскачивались на своих веревках, светлые волосы девушки над ее обнаженным телом и эти синеватые ноги… Боже Всемогущий, почему мы все должны стать героями? Но тут у нас нет выбора. Большинство из нас были уверены, что их убьют. Но кого из нас? Может быть, того темноволосого солдата регулярной армии, который во сне чешет свой нос, или того хрюкающего парня с вытянутой, как пуля, головой, с четырехдневной щетиной на лице, или того лопоухого сержанта? Может быть, им окажется рыжеволосый Вилли? Или даже я сам? Но кто, кто, кто?
   Хватит, сказал я себе, хватит этих мучительных раздумий. Как там говорит в такие минуты Шейх? «Если воняет, приятель, зажми свой чертов нос!»
   Вот он сидит на корточках, негодник, и, несмотря ни на что, сладко спит. Его шапка сползла на нос, а пальцы сплетены на манер пряжки на его внушительном животе. Один из соседей повернулся и толкнул его. Шейх что-то сердито проворчал и ткнул парня, но старослужащий продолжал себе храпеть, хотя и сменил позу. Затем Шейх сел прямо, как болт, моргая, и зевнул до слез в глазах. Кивнув в направлении линии фронта, он посмотрел на меня многозначительно и сказал:
   – Что за адский грохот!
   Только теперь я заметил, что шуметь там стало гораздо сильнее. Грохот теперь стал непрерывным. От взрывов более тяжелых снарядов наши свечи подрагивали, как будто они тоже боялись.
   – Ночная атака, – сказал человек с забинтованной головой, бинты на которой уже стали грязными.
   Шейх наклонился вперед.
   – Как это далеко отсюда? – спросил он шепотом.
   – Ну, я думаю, километра два с половиной, – ответил тот, растягивая слова. – Но если эти ребята прорвались, мы с таким же успехом можем занять позиции прямо здесь.
   Пилле обернулся.
   – А что это вообще за подразделение? – поинтересовался он.
   Тот человек устроился поудобнее. Он не спеша достал короткую трубку с порядком искусанным мундштуком.
   – Что за подразделение? Веришь ли: это база моторизованного полка. Мы из третьего батальона. – Он сделал паузу. – Полагаю, у тебя возникнет вопрос: а где же чертовы грузовики? Так вот, их уже нет. Русские все их уничтожили. У нас теперь только сани с лошадьми. Вообще-то нам они и нравятся больше.
   У него была такая же медленная манера говорить, как у Ковака.
   Пилле указал большим пальцем на окно:
   – А как там вообще на самом деле? Всегда вот так?
   Человек с повязкой отрывисто хохотнул и оглядел нас одного за другим:
   – Вы, парни, никогда раньше не были на фронте? Ну, все, что я могу сказать: вы чертовски хорошо проведете время. – Он задумчиво уставился на свою маленькую трубку и продолжал: – Нет, совсем не нужно поддаваться панике. Вы скоро к этому привыкнете. И совсем не так все ужасно, как нам кажется отсюда.
   Худой, с глазами навыкате фельдфебель, обросший бородой, приподнялся и наклонился, опираясь на свои длинные, костлявые руки.
   – Что ты несешь, дурак? Не так плохо? Никогда не знал, что ты дурень. Послушайте его – не так плохо! Что ж ты ему не скажешь, почему у тебя эта тряпка на черепе? – И когда его оппонент ничего не ответил, он продолжал: – Очень хорошо, тогда давай я скажу. Это было прямое попадание. Кортен там отделался царапиной, но пятерых человек из нашей роты как не бывало. Олке был в их числе, ветеран. Всегда говорил, что в него никогда не попадут. Имел право так говорить – у него осталась старая мать, за которой некому ухаживать.
   – Ты закончил, Зандер? – проворчал человек с повязкой.
   Но лупоглазый продолжал говорить:
   – Прошлым летом мы громили русских в пух и прах, почти играючи. Потом пришли холода и снег, где они в своей стихии. Теперь уже они атакуют, а мы барахтаемся тут в сугробах целый день и стонем от жестокого холода. Мы маемся так уже месяцами. Мы несем потери за потерями. Слышите этот шум? Ночные атаки – в этом русские спецы. Но говорю вам, это как бой с тенью, и, прежде чем ты это осознаешь, нож уже будет у тебя между ребер. А потом, их танки…
   Кортен хотел сказать, но Зандер негодующе покачал головой и повысил голос:
   – Вы когда-нибудь видели танк с советской звездой в движении? Если нет, то вам будет на что посмотреть! А когда услышите лязг их гусениц и броситесь в снег, то вспомните меня. И вспомните также этого сопляка тут, который говорит, что на фронте не так уж плохо. Вы не сможете отделаться от мысли, что этот монстр движется прямо на вас. Он ползет вперед очень медленно, проходя всего какой-нибудь метр в секунду, но идет прямо на вас, и с этим ничего не поделаешь. Ваша винтовка бесполезна – вы можете с таким же успехом плюнуть на свою ладонь. Кроме того, и в голову не приходит стрелять. Вы просто замираете, как мышь, хотя чувствуете себя так, будто кричите от ужаса. Боитесь и пальцем пошевелить, чтобы не разозлить зверя. Вы себе говорите, может быть, вам повезет, может быть, он вас не заметит, может быть, его внимание отвлечено на что-нибудь еще. Но затем возникает новая мысль, что вдруг удача отвернулась от вас и он ползет прямо на ваш окоп, и вы уже ни живы ни мертвы. Вот когда вам нужны нервы, такие крепкие, как стальные тросы. Я видел, как Хансман из девятой роты попал под гусеницы Т-34. Он вырыл себе недостаточно глубокий окоп – смертельно устал, чтобы копать. Танк слегка отвернул от своего курса, ровно настолько, чтобы снять слой земли, и утюжил его вдоль и поперек. В следующую минуту человека сровняло с землей.
   Окно слегка вздрогнуло. В неожиданно воцарившейся тишине Кортен, парень с перевязанной головой, попыхивал трубкой. Затем он спросил:
   – Вы, ребята, откуда?
   – База снабжения, арьергард.
   – Вас перевели?
   Пилле в замешательстве глотнул воздух.
   – Мы попросили, чтобы нас перевели, – сказал он наконец.
   Эта реплика заставила Зандера оживиться:
   – Что я слышу? Вы попросились сюда? Господи Иисусе, я умру от смеха! – Он грубо и цинично хрипло захохотал, нервно поглаживая свою поросль на лице. – Значит, вы из этих ярых идеалистов? Хотите умереть за Отечество, в этом ваша идея? Или же вы хотите снискать себе лавры? Может быть, играете в героев? Как будет смотреться Железный крест 2-го класса? Милая маленькая орденская лента! Или, может быть, вам хочется Железный крест 1-го класса? Разве вашим папашам не будет приятно! Будьте спокойны, вы его получите… Я это гарантирую…
   Зандер наклонился вперед, от чего отвернулась левая половина его кителя, и только теперь мы увидели несколько наград над левым нагрудным карманом, Железный крест 1-го класса посредине. Зандер снял орден и, презрительно скривив губы, бросил Пилле на колени.


скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18

Поделиться ссылкой на выделенное