Бенно Цизер.

Дорога на Сталинград. Воспоминания немецкого пехотинца. 1941–1943

(страница 3 из 18)

скачать книгу бесплатно


   Нашу часть разделили. Нам пришлось передать свои грузовики. Мне было жаль расставаться со своим «опелем»: я к нему очень привык. Но из-за сильных холодов водить машину уже не было удовольствием. Ни одни перчатки не были достаточно теплыми, чтобы не дать пальцам закоченеть, руки с трудом удерживали руль, а ступни ног болели от мороза.
   Двадцать человек были переведены в роту специального обслуживания; мы пятеро и Ковак и еще несколько человек из нашего батальона были в их числе. Лейтенант Зибланд выступил с кратким прощальным словом и пожал нам всем руки. Когда он подошел к Шейху, то усмехнулся и сказал:
   – Скудновата борода, не правда ли?
   Шейх был так раздражен, что сбрил ее в ту же ночь.
   Прощание лейтенанта с Вилли, который был его личным шофером, было особенно теплым.
   – Не унывай, мой мальчик, – сказал он ему. – Даже это представление однажды закончится.
   Грузовик доставил нас в Кременчуг. Нашим новым командиром был маленький капитан, настоящее напыщенное ничтожество. Он приветствовал нас лекцией о дисциплине и долге; не очень обещающее начало. Однако он был подобен собаке, которая больше лает, чем кусает, и однажды мы его раскололи. Капитан Кребс был хвастуном и настоящим занудой проверок и чисток, но мы вскоре научились с ним ладить.
   Старшина был человеком почтенного возраста, весь светился благодушием и радостью и смотрел на солдат как курица на своих цыплят. Унтер-офицеры все были свойскими парнями, и мы прекрасно ладили. Но нас поразил тот факт, что все они были уже в годах: большинство имели семьи и великовозрастных детей.
   Как я уже сказал, со стариной Кребсом не было проблем. Мы подыгрывали его тщеславию и стали его «показательной ротой». Кроме того, благодаря его тщеславию у нас была пара мощных автобусов – роскошь, которая заставляла другие подразделения зеленеть от зависти. Для своих собственных нужд Кребс реквизировал великолепный автомобиль, который, несмотря на утопающие в грязи русские дороги, должен был все время сверкать, как начищенный самовар. Несмотря на все свои недостатки, Кребс следил за всем – питанием, пособиями многосемейным и за моральным духом.
   За ночь температура упала до десяти градусов ниже нуля. Мы жались друг к другу в своих автобусах, стуча зубами от холода. Новый склад боеприпасов был устроен в Сталино, и нам приходилось сутками охранять его. Мы тешили себя надеждами, что нас, может быть, переведут на теплые квартиры.
   Но не было ни тепла, ни даже квартир. Нас, с посиневшими губами и дрожащих, построили однажды вечером перед парой сараев без окон и дверей. Ни намека на печку. Последними жильцами, должно быть, были русские, а они, конечно, вытащили из этих помещений все! И эти сараи должны были стать нашим пристанищем на ночь – при температуре десять градусов ниже нуля.
   – Вот уж повеселимся, – сказал Францл.
   Шейх использовал весь свой богатый запас ругательств.
Ковак и Францл стали боксировать, просто чтобы согреться.
   Поскольку выбора не было, мы начали устраиваться на ночлег. По крайней мере, было просторно. Единственный фонарь «летучая мышь» давал скудный свет, но его было достаточно, чтобы высветить провод, протянутый через сарай на высоте одного метра от пола. Не заметив его, мы все попадали бы вниз головой. Но мы не озаботились тем, чтобы убрать его. Мы просто сбились в кучу, как груда кукол, и попытались уснуть. Мороз как ядовитая рептилия проникал сквозь наши одежды и одеяла, кусая за пальцы ног и рук, проползая по рукам, бедрам и вниз по спинам. Я решил, что если не смогу заснуть в течение четверти часа, то пойду наружу и буду бегать всю ночь.
   Однако уже через минуту прогремел адский взрыв. В первый момент после испуга я осознал, что еще жив и сарай на месте. Но нам пришлось поспешно из него выбежать. Ах вот оно что: второй сарай разнесло на куски, его как не бывало. На его месте – лишь груда досок и извивающихся из-под них рук и ног. Однако большинство ребят выбрались из-под обломков самостоятельно, хотя несколько человек были ранены, но только один тяжело.
   Что же случилось? В их сарае тоже был подозрительный провод. Они его высветили, но, когда один из парней вышел за фонарем, он забыл про провод и зацепился за него ногой. Провод был соединен с наземной миной, предназначенной для уничтожения танков, так что взрыв был направленным, в силу этого обстоятельства люди остались в живых.
   Провод в нашем сарае тоже оказался ловушкой. Теперь уже мы эту мину осторожно обезвредили. Затем последовали скрупулезные поиски с помощью фонариков и спичек других мин-ловушек. Мы их теперь уже ожидали за каждой подозрительно выпирающей доской или торчащим гвоздем.
   Но нам предстояла более грязная работа. На следующее утро, после ночи, которая была холодна как тысяча смертей, так, что даже чай замерз в наших термосах, мы обнаружили возле казарм сарай меньшего размера, с прекрасной железной печкой в нем. Ковак моментально достал бумагу и лучину для растопки и уже собирался зажечь ее, когда заметил странный металлический предмет внутри – и, к нашему изумлению и ужасу, он выудил оттуда бомбу. Еще одна была в урне для мусора.
   – Это склад мин русских для их тяжелых минометов, – сказал Ковак серьезно.
   Теперь уже мы были настолько встревожены, что подозревали бомбы за каждой кучей мусора. Пилле ступал, высоко поднимая ноги, как старый петух, просто на всякий случай – довольно забавное зрелище при его длинных тонких ногах. Но теперь даже Шейх хохотал; конечно, тут не над чем было смеяться – никто, кроме разве что самого дьявола, не мог бы чувствовать себя здесь как дома.
   Мы вскоре приспособили для жилья оставшийся сарай и примерно через неделю сделали его вполне комфортабельным. Мы ухитрились реквизировать три печки и топили их днем и ночью. Но ртутный столбик термометра упал еще ниже. Стояние в карауле стало пыткой, независимо от того, сколько вещей на тебе надето. Мы выглядели как игрушечные мишки: две пары кальсон, две пары брюк, два свитера, солдатская рабочая одежда, полевая форма и толстое меховое пальто, изготовленное специально для несения караульной службы. Наши головные уборы были с меховыми наушниками. Открытыми оставались только глаза и нос. Колючий ветер проникал сквозь ткань, прикрывающую подбородок, и словно тысяча игл вонзались в кожу. Не проходило и дня, чтобы кто-нибудь не отморозил нос.
   Караульную службу несли по два часа кряду, после чего два часа грелись. Ночью нам давали четыре часа отдыха.
   – Чертова система, – сказал Ковак. – Но каково тем беднягам, кто сейчас в окопах!
   До нас часто доносился гул с линии фронта к востоку от нас. Один раз над нами с ревом пролетел русский самолет, уничтожая все всеми имеющимися у них средствами – точными и с недолетом бомбовыми взрывами и пулями, вспарывающими повсюду снег. Заговорила пушка мелкого калибра. Мы залегли в снег ни живы ни мертвы из-за всех этих взрывов вокруг нас, но ничего не случилось.
   Несколько часов спустя часовые обнаружили нечто необычное: полевой склад снарядов, которые больше походили на бомбы; по форме они очень напоминали головастиков, у которых большая голова и длинный, узкий хвост. Это были приличного размера сверхбомбы, каждая из них в своем ящике. Эти особенные ракеты были объектом гораздо более пристального внимания с нашей стороны; об их ударной силе ходили фантастические слухи, и солдаты регулярных войск называли их наземные бомбометатели «Штука» по аналогии с немецким пикирующим бомбардировщиком. В хвосте находилось вещество, которое приводило ракеты в движение. Но поразительным фактом было то, что в один из этих монстров фактически попал снаряд, выпущенный из пушки русских, но ракета не взорвалась. Караул сообщил об этом капитану Кребсу.
   На следующий день зашел артиллерист проверить детонатор. Впоследствии он поздравлял нас с тем, что мы не попали прямо в рай, – все ракеты были выведены из строя сильнейшим холодом.
   Четыре дня была такая сильная снежная буря, что, когда мы вышли, чтобы заступить на караул, с трудом могли пробиться к постам. Склады боеприпасов, разбросанные за развалинами завода, превратились в гигантский снежный холм, очертания обрушенных стен сливались с серым небом, все это выглядело туманным и зловещим.
   Несение караула в таких условиях – это постоянная война со временем. Ты заступаешь и делаешь пару кругов по своему маршруту, но через полчаса начинаешь слушать свои часы, недоумевая, не остановились ли они.
   Вилли был со мной. Он нагнул голову и сжался под порывами ветра. Мы топтались вокруг в снегу, пытаясь согреть ноги, пока у нас все не заболело.
   Я крикнул Вилли:
   – Давай подойдем поближе к стене, там не так дует!
   Я пробрался к месту, с которого мог следить за складом боеприпасов, а Вилли шел вплотную за мной. Насколько я мог судить по его лицу, он выглядел как подросток.
   – Скажи мне, – поинтересовался я, – это было твое двадцатилетие или девятнадцатилетие?
   Он только что отметил день рождения.
   – Девятнадцатилетие, – сказал он. Он был самым молодым в нашей группе.
   Мы пожелали ему счастливого дня рождения и собирались сделать подарок, но все, что у нас было, это сигареты, а он не курил.
   – Что нового пишут из дома?
   Он получил очень милую посылку от матери на день рождения: носки, носовые платки, рукавицы, а также пару домашних тапочек. Все это было перевязано розовой ленточкой (было много зубоскальства по поводу этой розовой ленточки).
   – Из дома? Тебе это будет не особенно интересно. Просто еще одно письмо от мамы – вещи, о которых всегда говорят матери.
   – Ну давай же, расскажи об этом! Почему это мне не будет интересно? Что она говорит о твоем дне рождения? – Я подул в рукавицы, чтобы согреть руки.
   – Она пишет, что отметила его дома с двумя моими тетками. Они все время говорили обо мне. Они меня жалеют. – Он выглядел обескураженным.
   Я неторопливо очищал от снега ствол своего карабина.
   – Что еще?
   – Она дала мне совет: никогда не спешить, никогда не лезть на рожон. Говорит, что мне вовсе не нужно стремиться получить Железный крест. Думает, что все это ерунда.
   Мои ступни были ледяными от холода. Просто позор, – но у нас до сих пор не было сапог на меху. Здесь, за линией фронта и на фронте, все оказывалось совсем не таким, как это себе представляли матери дома.
   – Она также пишет, чтобы я держался подальше от женщин и не делал глупостей. – Вилли потер нос и натянуто улыбнулся.
   Мало-помалу Вилли стал более общительным, и я видел, что он был рад излить душу кому-нибудь.
   – Мать много молится за меня. Она говорит, что и мне следует все время молиться. Но я не особенно часто молюсь в эти дни. Не часто удается улучить момент для этого во всей этой нынешней неразберихе, верно ведь?
   Я подумал: а когда я сам последний раз молился? Это, должно быть, было много лет назад. Вилли дал мне дружеский толчок к такому ходу мыслей.
   – Еще она говорит, что я должен держаться с вами, ребята, с тобой и Францлом, и сказать вам, чтобы вы за мной приглядывали. Так что это ведь неплохо, а?
   Я рассмеялся навстречу завывающему ветру, но мне совсем не было весело. Что я мог сделать, чтобы уберечь этого мальчишку от неприятностей? Я сменил тему разговора:
   – Чем ты собираешься заниматься, когда кончится война?
   – Буду учительствовать. Я имею в виду – получу ученую степень по историческим, географическим наукам и по немецкому языку. Дядя даст мне денег на учебу.
   Несколько лет назад он потерял отца. Вилли снял одну рукавицу и достал из кармана платок. Потом вдруг сказал мне:
   – Как долго, по-твоему, продлится эта война?
   Я напряг глаза, всматриваясь в серую пелену перед нами. Мне показалось, что я вижу там какое-то движение. Может быть, собака?
   – Вилли, – проговорил я быстро, – посмотри туда, где балка, видишь что-нибудь?
   – Да, вижу. Кто-то ползет.
   Я снял с предохранителя винтовку, вытащил правую руку из рукавицы и рванулся вперед, к движущейся цели – человеку! Когда он меня увидел, вскочил и бросился бежать.
   – Хальт! Стой на месте! – крикнул я. – Стой!
   Он бежал со всех ног. Я выстрелил ему в голову. Он петлял, потом споткнулся и упал прямо в сугроб. Увяз в нем, попытался выбраться, опять провалился, затем прыгнул как козел, все еще не продвинувшись вперед. Я спокойно прицелился. Расстояние было не очень большим, хотя видимость была слабой. Я не мог промахнуться. Но Вилли положил руку на винтовку.
   – Не стреляй, – попросил он.
   Я опустил ствол в полном изумлении:
   – Что это с тобой?
   Он выглядел как обеспокоенная птица.
   – Может, он сдастся. В любом случае он не сможет уйти.
   Довольно раздраженно я побежал к сугробу, Вилли следовал за мной. Но к этому времени человек выбрался на твердую почву. Он побежал назад, проследовал вдоль забора и угодил прямо в руки следующего часового. Неожиданно прогремел выстрел – и беглец упал.
   Он умер через три часа в нашем сарае, не приходя в сознание. Из бумаг, которые были при нем – капитан Кребс велел Коваку перевести их, – было ясно, что этот человек – разведчик.
   Вилли был очень расстроен происшедшим. Я пытался с ним спорить:
   – Послушай, Вилли, если бы этот человек ушел невредимым, это могло бы стоить многих жизней нашим солдатам на фронте.
   Вилли кивнул – во всяком случае, он знал, что я имел в виду. Но я был уверен, что, несмотря на это, парень попытается помешать мне стрелять, если что– либо подобное случится вновь.

   Теперь мы двигались дальше на восток в своих автобусах, с чувством огромного облегчения, что другой части передана эта проклятая караульная служба. Но мы выдавали желаемое за действительное. Важная база снабжения ждала новых охранников. В специальном соединении, которому мы были приданы, сразу же отдали приказ до наступления утра прибыть к лагерю русских военнопленных, чтобы забрать оттуда партии подневольных рабочих для погрузочно-разгру– зочных работ на базе снабжения.
   Когда мы первыми входили в лагерь, то едва могли перевести дух. За металлической трехметровой решетчатой оградой, со сторожевыми вышками, пулеметами и прожекторами, расположенными через равные промежутки, находились тысячи русских, размещенных в убогих бараках. Каждый отдельный барак был окружен колючей проволокой. Все сооружение напоминало медвежью яму, и это впечатление усиливалось огромными кровожадными псами, которых охранники держали на коротких поводках. От всего этого места исходил мерзкий, тошнотворный запах. Он был уже нам знаком после того, как мы впервые столкнулись с колонной военнопленных, которых гнали на погрузку в товарные вагоны.
   Один из лагерных охранников открыл дверь в барак и что-то прокричал. Заключенные потоком хлынули наружу, заваливаясь друг на друга. Резкие слова команды выстроили их в три колонны перед нами. Говоривший по-немецки староста, назначенный охраной, с необычайной грубостью старался изо всех сил навести порядок в рядах. Лагерный охранник отобрал пятьдесят человек, а остальных загнал обратно в барак. Некоторые пытались проскользнуть в рабочий отряд, но те из русских, которых уже отобрали для работы, отгоняли конкурентов, криками призывая старосту барака. Тот дал волю своему гневу на виновных, нанося удары хлыстом направо и налево, с криком и руганью, без тени жалости к соотечественникам.
   Все это в конце концов надоело охраннику, и он ослабил поводок своей рвущейся собаки. Одним прыжком пес пробрался в самую гущу свалки, и в следующий момент мы увидели, как он впился зубами в руку старосты. Лагерный охранник взирал на это с полнейшим равнодушием; он и не подумал отогнать пса. Между тем староста барака отчаянно пытался стряхнуть животное. Он умоляюще смотрел на лагерного охранника. Когда один из избитых русских попытался убежать обратно в бараки, пес выпустил руку старосты, молниеносно бросился за этим человеком и впился зубами в его ягодицы. Новая жертва истошно заорала, но в последнем отчаянном усилии ей удалось дотянуться до двери барака, оставляя клочья штанов и подштанников в зубах собаки. Я никогда в жизни не видел более обескураженного животного. Лагерный охранник разразился оглушительным хохотом. Мы слышали его грубый гогот, даже когда вышли наружу и тронулись в путь с нашими пятьюдесятью живыми скелетами.
   Когда мы покинули это ужасное место, то вздохнули с облегчением. Наши пленники шатались, как пьяные. У многих даже не было шинелей. Их униформа свисала лохмотьями. Они несли с собой все свое имущество: пустые жестяные банки из-под мясных консервов и помятые железные ложки. Лишь у немногих был маленький узелок за спиной, видимо, с запасными обмотками или с помятой флягой для воды, которые они не решались нести открыто, боясь вызвать зависть у других.
   База снабжения представляла собой небольшой ровный участок земли, обнесенный забором, за которым разместились несколько насквозь продуваемых сараев. Она была разделена на три секции: склад боеприпасов, хранилище горючего и продовольственный склад. То и дело прибывали и уезжали грузовики, и работа пленных заключалась в том, чтобы загружать и разгружать их.
   Предполагалось, что мы, караульные, не должны помогать в этом, но очень скоро мы тоже стали работать не покладая рук. Дел было невпроворот; кроме того, во время работы нам было не так холодно.
   Русские были очень слабы. Они едва держались на ногах, не говоря уже о том, чтобы прилагать требовавшиеся от них физические усилия. Четверо с трудом поднимали ящик, что для Францла и меня было детской забавой. Но они, конечно, старались изо всех сил. Каждый стремился угодить. Они соперничали друг с другом, подгоняли друг друга. Потом смотрели с надеждой, заметили ли мы их усердие. Таким образом они надеялись добиться лучшего с собой обращения, а может быть, и получить ломоть хлеба.
   Нам было жаль этих доходяг. Среди них были и почти дети, и бородатые старики, которые годились бы нам в деды. Все без исключения выпрашивали еду или папиросу.
   Они скулили и пресмыкались перед нами, как побитые собаки. И если жалость и отвращение становились невыносимыми и мы давали им что-нибудь, они ползали на коленях и целовали нам руки и бормотали слова благодарности, которыми, должно быть, был богат их словарь, а мы просто стояли как истуканы: не верили своим глазам.
   Это были человеческие существа, в которых уже не оставалось ничего человеческого; это были люди, которые и в самом деле превратились в животных. Нас тошнило, нам это было в высшей степени отвратительно. Однако имели ли мы право осуждать, если нас самих никогда не заставляли променять последние остатки гордости на кусок хлеба?
   Мы поделились с ними своими запасами. Было строжайше запрещено давать еду пленным, но черт с ним! То, что мы им дали, было каплей в море. Почти ежедневно люди умирали от истощения. Выжившие, безразличные ко всем этим смертям, везли на телеге своих умерших в лагерь, чтобы похоронить их там. В землю зарыли, наверное, больше пленных, чем их оставалось в живых.
   Однажды за ящиком боеприпасов мы обнаружили троих мертвых русских с посиневшими лицами. Они замерзли насмерть. Почему-то не успели присоединиться к отправлявшимся обратно в лагерь, и их записали как сбежавших. Да, бывали и убегавшие, но очень-очень мало. Было довольно заманчиво улизнуть во время работы вне лагеря, но не часто находился человек, воспользовавшийся этой возможностью. В подобной ситуации любой из нас ухватился бы за малейший шанс удрать, но русские были людьми другого сорта.
   Бродячих собак вокруг было великое множество, среди них попадались самые необычные виды дворняг; единственное, что их роднило, было то, что все они были невероятно тощими. Для заключенных это не имело значения. Они были голодны, так почему бы не поесть жареной собачатины? Постоянно пытались изловить осторожных животных. Они также просили нас жестами, имитируя лай «гав-гав» и выстрел «пиф-паф», убить для них собаку. Просто взять и застрелить ее! И мы почти всегда это делали. Для нас это был своего рода спорт, а кроме того, этих диких собак развелось огромное количество.
   Когда мы кидали им подстреленную собаку, разыгрывалась тошнотворная сцена. Вопя как сумасшедшие, русские набрасывались на собаку и прямо руками раздирали ее на части, даже если она была еще жива. Внутренности они запихивали себе в карманы – нечто вроде неприкосновенного запаса. Всегда возникали потасовки за то, чтобы урвать кусок побольше. Горелое мясо воняло ужасно; в нем почти не было жира.
   Но они не каждый день жарили собак. За бараками была большая вонючая куча отбросов, и, если нас не было поблизости, они копались в ней и ели, к примеру, гнилой лук, от одного вида которого могло стошнить.
   Однажды во время погрузки продовольствия разбилась пара бутылок водки, и алкоголь просочился на пол грузовика. Русские вскарабкались на него и слизывали жидкость, как коты. На обратном пути в лагерь трое из них свалились мертвецки пьяными.
   Вот когда Францл рассвирепел. Он вдруг стал как ненормальный избивать одного из этих бедняг прикладом ружья, а жалостливое хныканье этого человека только приводило Францла в неистовство. Он рычал от ярости, как огромный дикий кот, и безжалостно наносил удары, пока я не подскочил к нему и не схватил за плечо.
   – Боже Всемогущий, Францл! – крикнул я. – Что это на тебя нашло? Возьми себя в руки. Оставь бедняг в покое! Они протянут ноги и без твоей помощи!
   Но он стряхнул мою руку, ревя, как бык.
   – Я больше этого не вынесу! Не смотри на меня так! Я сойду с ума! У меня крыша едет! Ничего, кроме этих проклятых страданий. Ничего, кроме этих существ, этих пресмыкающихся! Смотри, как они ползают по земле! Слышишь, как они хнычут? Их надо раздавить раз и навсегда, мерзкие твари, просто истребить…
   После этой вспышки он постепенно успокоился, и ненормальный блеск в его глазах погас.
   – Бенно, – пробормотал он, – ты должен понять… Я просто не могу больше этого выносить.
   На обратном пути он всю дорогу молчал. В ту ночь, когда мы ложились спать, он сказал:
   – Мне очень жаль, старик, что так вышло. Я хочу отправиться добровольцем на фронт. Пойдешь со мной?

   У нас была проверка одежды. Все солдаты специального соединения должны были выстроиться и предъявить свое нижнее белье. Капитан Кребс проводил инспекцию лично, но на этот раз придирок не было. Для проверки была веская причина: у всех у нас были вши и их число увеличивалось с фантастической быстротой.
   Скорость, с которой размножаются эти паразиты, должно быть, является биологическим феноменом. Каждый вечер мы устраивались перед масляной лампой и охотились за незваными маленькими гостями.
   Мы просматривали каждый сантиметр одежды, от рубах до шинелей, и беспощадно давили этих тварей ногтем большого пальца, пока не раздавался щелчок, или же стряхивали их в пылающую печь.
   Старшина приказал нам быть готовыми: нас направляли куда-то утром следующего дня. Рота опять перебрасывалась.
   Ну а как же с нашим бельем? Мы как раз собрали все свое грязное белье, и одна из местных девушек согласилась его постирать. Кто пойдет с бельем? Добровольцев нет. Бросили жребий. Я проиграл. Когда наконец я отправился, было уже темно.
   Я постучал. Нет ответа. Я подождал немного и постучал снова, на этот раз громче. Тогда я услышал скрип кровати. Послышался звук шаркающих босых ног; затем кто-то стал зажигать спичку. Дверь открылась, и я увидел стоявшую за ней женщину, завернувшуюся в одеяло, ее темные волосы свободно ниспадали на плечи.
   – Я пришел насчет стирки, – сказал я.


скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18

Поделиться ссылкой на выделенное