Павел Бажов.

За Советскую Правду

(страница 1 из 4)

скачать книгу бесплатно

 -------
| bookZ.ru collection
|-------
|  Павел Петрович Бажов
|
|  За Советскую Правду
 -------

   Партизанское [1 - Автобиографическая повесть, написанная в 1924–1925 годах, рисует годы гражданской войны в Сибири, партизан сибирского урмана, подпольную работу большевиков в колчаковском тылу. Впервые опубликована издательством «Уралкнига» в 1926 году. Затем переиздана через 25 лет в книге ранних произведений П. Бажова, составленной и отредактированной самим автором – «Уральские были». Свердловское областное государственное издательство, 1951.Повесть «За советскую правду» по замыслу писателя должна была открывать цикл аналогичных книг воспоминаний о жизни горнозаводского Урала и Сибири в годы борьбы за советскую власть. «Таких книг, – говорил Бажов, – тридцать две штуки было намечено. После рассказа о жизни урмана хотел показать Алтай, как бились за прииск Аджар в 1920 году… Или вот еще деталь: горцы Кавказа – в чеканных поясах, папахах, кинжалы и прочее. А деревня Орловка – выше кавказских гор, жители в зипунах, овчинах, кашемировых кистях: партизанский отряд. И называются эти бабы и мужики – „полк горных орлов“. Пиши, не отрывая пера». (Запись беседы от 29 марта 1943 года. Из архива писателя.)] движение в Сибири не раз освещалось в воспоминаниях участников и в художественной литературе. Это вполне понятно. Но мне кажется интересной и та полоса, когда движение еще не оформилось, но уже везде чувствовалось. Обманутое вначале сибирское крестьянство теперь приходило везде к одинаковому выводу: «Какой это порядок: четверть – пирует да торгует, остальные воюют, либо без дела дома сидят». Ничего яркого, бьющего в глаза в этой полосе жизни, Сибири, но мелочи были настолько показательны, что а решаюсь дать маленький кусок тогдашнего быта, по рассказам непосредственных участников.
   Здесь нет выдумки. Иногда даже не изменены названия мест и действующих лиц. Оставшиеся в живых могут узнать себя.
   Время действия февраль-апрель 1919 года.


   Шестеро на площадке товарного вагона – норма. Даже самые строгие охранники не придираются на остановках. Стоять приходится боком. Положение крайних опасное. «Бывает, что и спихнут». В середине и безопаснее и теплее. Только все-таки холодно.
   Конец зимы, безветренно, а дышать больно. Зима девятнадцатого года, мягкая и снежная вначале, теперь прижала наглухо. Вторую неделю держатся морозы, лютые, упорно ровные, градусов на тридцать пять. Начинает казаться, что это тоже норма, как шестеро на площадке. Есть площадка – значит на ней должны стоять шестеро, которые угрузли в шубы, изредка переговариваются, замерзают и безнадежно смотрят на «сибирские просторы». Кроме телеграфных столбов, не на чем остановиться глазу.
Ни одного пятнышка. Бело и ровно. Хоть бы кустик какой.
   Через сорок верст остановки. Станционные постройки видны только крайним – на площадке. Поезд либо не доходит, либо далеко проходит мимо станции. Сходить нельзя – место потеряешь.
   К остановке заранее готовятся. В проход и к буферам выставляют острые углы корзинок, сундучков. «Крайние» спускаются на последнюю ступеньку. Дикая возня, матерщина, просьбы, женские слезы: «Мне бы только перегон!» Все пущено в ход при первой атаке на вагон. Получив должный отпор, осаждающие переходят к «дипломатическим» переговорам, сначала у вагонов, потом у площадок.
   – Может, братцы, кому недалеко? Потеснились бы!
   – Видишь – шестеро.
   – Выпили бы по стекляшке. Пользительно на морозе…
   Из-за пазухи достается самый действительный железнодорожный билет колчаковского времени – бутылка с красной головкой. Прозрачная жидкость искрится на солнце. Руки стоящих на площадке, как по команде, вытирают усы. У каждого в голове одно: «Глотнуть бы: – сразу теплее станет». Один из спекулянтов равнодушным тоном осведомляется:
   – Тебе докудова?
   – До Новь-Николаевска только…
   – А до его сутки, – вздыхает спекулянт.
   – На ступеньку, может, пустим? – спрашивает другой.
   – Нельзя. Охрана всех снимет. Скажет – беспорядок.
   – Как же, братцы, не выйдет, знать, дело? – спрашивает еще раз человек с бутылкой и прячет ее за пазуху.
   – Возьми керенку.
   – Не. Непродажная.
   – Две возьмешь?
   «Дипломат» резко мотает длинными ушами заячьей шапки и направляется к вокзалу.
   Крики и беготня стихли. Все забились в вокзал, в тепло. Поезд будет стоять не один час. Но пассажиру-одиночке сбегать погреться нельзя. Вещи вышвырнут, место продадут. За бутылку, за две.
   Надо держаться, пока можешь.
   Холодно…
   И куда это только едут?


   Маленький бритый человек в синих очках притулился в середине площадки, между двумя мордастыми спекулянтами. Поверх городской шубейки надет огромный, с чужого плеча, бараний тулуп с «саксачьим» воротником. «Семифунтовые казанские с крапинками» надежно защищают ноги от холода. Теплая на меховой подкладке шапка-ушанка. А все-таки, видно, перемерз. Кашляет. Надрывно, подолгу, до холодного поту. Беспокойно возится. Руки тянутся к пояснице, где расползлась окопная язва.
   Высокий спекулянт в дохе из дикого козла ворчит:
   – Умирать которым пора, а тоже за товаром ползут.
   Рыжебородый толстяк, стоящий вторым с краю площадки, поддерживает своего приятеля:
   – Вон у меня тоже сидит какой-то… Не шевелится. Замерз, поди, а место занимает.
   – Столкнуть когда, – отзывается козья доха.
   – Само собой. Куда мерзляков возить. Только я это к тому… Бутылку давеча упустили…
   Бритого человека мучительно бьет кашель. Жгуче саднит поясница и плечи. В голове одна мысль – попасть в тепло, в баню.
   Куда ехать?
   В кармане случайно купленный в Татарске у какого-то полузамерзшего неудачника-спекулянта билет до Иркутска. Но ехать туда незачем. Есть и другое удостоверение: на имя Кирибаева – торгового агента по закупке товаров для кооператива. Удостоверение хорошее. Напечатано на машинке. Номер, печать с двумя руками, три подписи. Только полагаться на него все-таки нельзя. Подписи плохо сделаны. Да и мало одного удостоверения. Опыт показал.
   В Омске Кирибаев пытался с этим документом остановиться поискать своих, – так еле выбрался. Пришлось ехать дальше.
   В Татарске не пустили ни в гостиницы, ни на постоялый двор. Из-за кашля: «Умрешь, а тут возись!» Дальше надо куда-то.
   Совсем неожиданно показалось белое каменное здание вокзала. Отчетливо бросилась в глаза надпись: Барабинск. Ни одного замерзшего окна. Вот где погреться!
   Скрючившийся на краю площадки человек, которого спекулянты считали уже мертвым, вдруг спрыгнул со ступеньки и как-то по-заячьи побежал мимо здания вокзала.
   У площадки началась обычная битва.
   «Попробую здесь», – решил Кирибаев и полез к выходу.
   Сжали до боли в груди, но быстро выбросили на снег.
   Теперь в тепло!
   Задыхаясь от приступов кашля, Кирибаев побежал к вокзалу, который глазасто уставился на солнце.
   В здании оказалось просторно, грязно и… холодно. Окна не замерзли потому, что с начала зимы вокзал не топили. Не было угля.
   Железнодорожники пользовались будкой-водогрейкой, но туда попасть постороннему человеку было невозможно.
   – Надо итти в город.


   Барабинск в сущности не город, а железнодорожный поселок. Расстояния пустяковые. Бани общественной нет. Гостиница одна. Две школы, три кооператива. Видимо, конкурировавшие тогда «маслоделы» – «Закупсбыт» – и «Сибсоюз».
   – Чуть не дерутся за покупателя
   – А гостиница – вон она. Из дробовика добыть можно. Полно там офицера.
   Все это Кирибаев узнал от словоохотливого старичонки, который стоял у лошади, выжидая, чем кончится попытка его сына попасть в поезд.
   Парню «помогали садиться» двое специально привезенных мужиков, но ничего все-таки не вышло.
   – Пропал билет… язви их!
   Подошли возбужденные, с матерками, перекорами. Двое «помогавших» стали надевать тулупы. Кирибаев зашагал к гостинице.
   Низенькое, длинное, вымазанное глиной здание с обледеневшими окнами. Оборванная обивка двери. У входа желтые дыры в белом снегу.
   Долго кашлял перед входом. Готовился, чтобы не отказали, как в Татарске. Потянул ручку. Обдало промозглым туманом плохо топленого помещения и пивным перегаром. Захватило в припадке кашля.
   Выбежала старуха.
   – Есть комната?
   – Вам надолго?
   – Не знаю, как придется.
   – У нас на время больше берут. Двадцать рублей. За простыни особо. Постоянных жильцов не держим. С хозяином в случае поговорите…
   В узкий просвет коридора видна спина в «американской форме».
   Тренькает гитара. Визжит женщина. Пьяный мужской голос выводит:

     За-ла-туую па-ставлю кра-а-вать…

   Кирибаев сплюнул и хлопнул дверью. Старуха что-то кричит вслед. Куда итти?
   «В маленьких домишках, пожалуй, пустят, только ведь подведешь. К доктору разве? Может быть, в больницу положат. Есть же какая-нибудь. А документы?»
   На этой мысли Кирибаев махнул рукой и пошел к ближайшему дому. Из ворот как раз вышла женщина с ведрами.
   Из разговора узнал, что в Барабинске искать ночлега и какой-нибудь квартиры безнадежно. Городишко переполнен.
   – Да вы что? Езжайте до Каинска. Самое это спокойное место. Скоро первый поезд по ветке пойдет.
   – А далеко?
   – Недалечко же. Двенадцать верст. Поезд три раза в день ходит.
   – Билет достать трудно?
   – Да нет же! Сколько угодно. Вон дымок. Кирибаев взглянул по указанному направлению, побежал к вокзалу. Задыхался, кашлял, а все-таки бежал. В вокзале на скамейках сидело человек пять. Все женщины. Спросил, где дают билеты на Каинск.
   – Вон в то окошко.
   Подозрительно посмотрел на пустой угол, но пошел туда. На листке бумаги синим карандашом: «Разменом не затруднять. Билет 30 копеек».
   Почему только никого нет? Никакой очереди?
   Визгливо просвистел паровоз. Пришел поезд. По вокзалу прошла толпа. Больше офицеры и женщины с корзинами.
   – Катерина, много вчера добыла?
   – Семь бутылок. Не хватило больше. По четырнадцать рубликов теперь.
   – Вот так здорово! Почем продавать-то? Очередь большая?
   – До собору была. Шесть часов выстояла.
   Оставшиеся в вокзале женщины судят о повышении цены. Оказывается, они ездят в Каинск за водкой.
   «Из притона, значит, в кабак попаду», – думает Кирибаев.
   В вокзале уже десятка три людей.
   Высокий офицер в модной по той зиме белой шапке с длинными наушниками набросился на торговку:
   – Ты мне вчера какую водку послала? Сука!
   – Обыкновенно какую. За печатью.
   – Сама припечатала?
   – Да вот те Христос, ваше благородие, цельная была…
   – Была, да давно, как ты же, – острит офицер. Потом переходит на свирепый тон. – Вот тебе, сволочь, последний сказ. Разведешь – такие на заду печати наставлю – век не забудешь.
   У кассы начинают «трудиться».
   В длинном бараньем тулупе прошел кассир, без задержки открыл окошечко, крикнул:
   – Ну, кому? Подходи скорей! Деньги сразу готовь, сдачи не буду давать. Холодно.
   Кирибаев подал тридцать копеек, получил билет и все еще не веря, что так легко и просто, вышел на платформу.
   Состав – четыре классных вагона и маленький паровозик.
   Вошел в ближайший вагон. Никого. Сел к окну на скамейку, подложил под локоть дорожный мешок.
   Тепло… Вот где выспаться!
   Мешает кашель и зуд. С трудом стаскивает с себя верхний тулуп, ожесточенно скоблит поясницу и плечи.
   Вагон наполняется. Проверяют билеты. Сидеть свободно. Никто не покушается на занятую Кирибаевым скамейку, и он моментально засыпает, закрывшись тулупом.
   Кажется, прошло не больше минуты, а уже трясут за плечо – выходить.
   Эх, если б можно было остаться в теплом вагоне и ездить взад и вперед, пока не выспишься…
   Но нет. Надо продолжать поиски.
   Кирибаев с остервенением скоблится и начинает надевать верхний тулуп.
   Еле выбрался из опустевшего вагона. Ноги после передышки совсем отказались служить. Сказались площадка и голодовка.
   В маленьком вокзальном здании опять офицеры и женщины с корзинами бутылок.
   Извозчиков много. Кричат:
   – Пожалуйте, купец. За три рублика довезу. Цена непривычно дешевая по тому времени. Это действительно угол, где можно отлежаться, полечиться.
   – Только вот своих здесь едва ли найдешь.


   На площади, в стороне от вокзала, учатся солдаты. По улицам их тоже немало. Часто проходят офицеры.
   – Вам куда? – спрашивает извозчик.
   – Да где подешевле. На постоялый какой-нибудь.
   – К Киличеву свезу. У них купцы останавливаются, – решает извозчик и поворачивает на улицу к Оми. Низенький дом на пять окон, просторный двор. В кухне за чаем парятся пятеро крестьян. Две пустых бутылки показывают, что языки развязались основательно.
   – Ты думаешь в том сила, чтоб до краю давить? Нет, брат, с пупа сорвешь.
   При входе постороннего – настораживаются, переходят на пустой разговор:
   – Ладно, не ершись! Выпьем вот остатнее, и запрягать пора.
   – Развоевались у бутылки-то!
   Старуха хозяйка в коричневом платке выглядывает от печки на кашель Кирибаева.
   Увидев городского человека с дорожным мешком, она бросает предупреждающий взгляд в сторону сидящих за столом и поспешно открывает дверку направо от входа.
   – В горенку проходите. Там спокойнее будет. Кирибаев спрашивает о цене. Старуха с приговорками, что теперь все дорого, назначает рубль за сутки.
   – Два самовара ставлю. Которым и обед стряпаю. Тут уж сколько пожалуют. По рублю тоже больше платят.
   После железнодорожной линии это кажется до смешного мало. В голове мелькает мысль: «Пожалуй, здесь на месяц хватит прожить».
   Хозяйка уходит ставить самовар. Плотно закрывает двери.
   В комнате тепло. В простенках столики, накрытые вязаными скатертями. Около печи узкий, обитый клеенкой диван. Божества навешано через число. Из угла иконы повылезли в стороны и перешли в картины, тоже с божественным отливом: «Житейское море» «Афон-гора» и т. п.
   Кирибаев разделся, стащил с ног валенки, Даже острые приступы кашля не могут заглушить животной радости тепла и освобождения от тяжелой одежды.
   В кухне толкутся. Видимо, собираются к отъезду. Слышатся отдельные выкрики, обрывки фраз.
   Хозяйка приносит тарелку с хлебом, молоко, два блюда с помакухой. [2 - Разведенная в сметане черемуховая мука.]
   Хочется есть, но надо держать фасон – дожидаться самовара.
   Ждать кажется долго. Проглотил один кусок, по-волчьи, не разжевывая. Только разманило.
   Старуха притащила самовар.
   – У вас, поди, свой чай будет? Сами-то мы кирпичный пьем. И того скоро не будет.
   – Ничего, бабушка, какой есть. Я ведь налегке, провизии не вожу с собой.
   – А вы откуда будете?
   Затевается обычный разговор. Кирибаеву он нужен, чтобы определить положение.
   Рассказывает, что ехал по кооперативным делам в Иркутск, да вот простудился и хочет отдохнуть и полечиться.
   Старуха сочувственно кивает головой.
   – У нас здесь подешевле. В Барабинске вон дорожизь, сказывают. Только вот беспокоят сильно. Каждый вечер обход. Чуть что, – сейчас забирают.
   – Кого забирают?
   – Да кто их знает. На той неделе вон у меня Сулова Иван Максимыча увели. Бумажку из волости потерял. Ну, и взяли. Мужик-то известный. За двадцать верст живет, мельницу содержит. Три дня просидел. Председатель приезжал из волости. Тогда уж выпустили. Мне за лошадьми ходить – дело несвышное, да и годы не те. А сноха-то у меня не туда смотрит. Все ей гули-погули. Даром, что муж тоже сидит…
   Старуха переходит на шепот:
   – Сына у меня, Александра, тоже взяли. Сидит теперь. Не пущают к ему. Он, говорят, контрразведка. Нельзя.
   Шепот прерывается всхлипываниями.
   – Второй уж месяц. А какой он контрразведка, коли чуть жив. Пришел из Германской, газами его отравили. Кашляет, что твое же дело. Постоянно. И харчок с кровью. Прямо сказать, – не жилец, а его в тюрьму…
   – Строго, однако, у вас.
   – Просто беда. Замаяли чисто. Вот вечером придут – сам увидишь.
   Спохватилась, не сказала ли лишку.
   – У вас бумаги-то есть?
   – Это уж не беспокойся, бабушка. С линии приехал. Без бумаги там не проедешь.
   Сильно хлопнула входная дверь. Старуха поспешно вышла.
   Началась перебранка. Хриплый женский голос выкрикивал на слова старухи:
   – Ежели он сидит, так мне всю жизнь плакать?
   – Много их, большевиков-то, слез не хватит.
   – Кого стыдиться? Не украла – своим торгую. Людям глянется.
   Совсем, видно, оголтелая баба.


   Против постоялого – большой каменный дом. Видимо, какого-нибудь купца. Над воротами вывеска, которую раньше не заметил: «Каинская уездная земская управа».
   Из ворот выходят крестьяне. Небольшими группами, человек по пять-шесть. Одна группа задержалась в воротах. Раскуривают.
   Кирибаев переходит дорогу.
   – Что много народу плывет?
   – Собрания тут была.
   – Насчет чего?
   – Да обо всем. О школах сейчас шумаркались.
   – Денег, поди, нет?
   – Это нашли бы. Учителя нет. Половина школ без дела.
   – Ребята баклуши бьют, а им хоть бы что! – оживленно откликается один крестьянин.
   – Выбирали, так что сулили! У нас школы первым делом. Нарошно двух учителей посадили в управу.
   – Не выходит, значит, у них дело? – замечает одетый хуже других высокий мужик.
   – Про кого это говоришь? – злобно набрасывается на него старик, не проронивший до этого ни одного слова.
   – На ту, видно, сторону гнешь!
   – Никуда не гну. Говорю, не выходит дело, и вся.
   – Ребят-то у тебя раньше учили? Лучше, по-твоему, было при той власти?
   – Да не к тому я. Чего присыкаешься. К слову пришлось.
   Старик поворачивает вправо от ворот и бурчит:
   – Как чирей на язык – слова-то у них! Посадить вот сукина сына.
   – Садили которые! Поди, донеси! Похвалят на старости лет. Медаль дадут. Мне вон дали… за японску. Потом, обращаясь к другим, прибавляет:
   – По бокам надпись: «Вознесет тебя господь в свое время». Ловко?
   – Чистохвалы, известно, – неохотно соглашается один. Остальные молчат.
   Кирибаев жадно прислушивается.
   Делает выводы:
   «Есть, значит, свои по деревням. Туда надо. Нельзя ли учителем заделаться?»
   В коридоре управы поймал председателя. Бойкий, подвижной человек кооперативно-учительского вида. Небрежно слушает кирибаевский рассказ о причинах остановки.
   Вертит в руках «документ» Кирибаева и быстро заключает:
   – Пустяки. Видно, что интеллигентный человек. Идите в отдел. Там выберите место.
   – Куда это?
   – Через квартал. К собору. Там Кузьмина спросите. Записку вот передайте.
   В отделе чувашин-секретарь Кузьмич Кузьмин обрадовался новому учителю.
   – Вам куда желательно?
   – Много разве мест?
   – В сорока трех школах совсем нет учителей. Да и в остальные пополнения надо.
   – Где бы посмотреть?
   – Список у нас есть. Карту вон взгляните.
   Кузьмин указывает на карту уезда, которая резко делится на две полосы: зеленую и светло-коричневую – лес и степь.
   Красными кружками отмечены на карте школы. Только два-три кружка с двойной обводкой. Это школы повышенного типа.
   Кирибаев тянется к крайнему пятнышку в северо-восточной стороне зеленой полосы.
   Прочитывает вслух надпись: Бергуль.
   Секретарь еще больше оживился.
   – В Бергуль можно. Там уже давно ждут учителя. Школа там новая.
   – И лес там? – спрашивает Кирибаев.
   – Лесу там! о-о! Коренной урман. Ремы. Постройки на подбор.
   – Далеко отсюда?
   – Ну, верст сто с лишним. [3 - Лишек потом оказался тоже сотней.]
   – Так вот на Бергуле и остановимся.
   – Пишите заявление.
   Услужливо предлагает бумагу, перо. Даже стул придвинул.
   «Сошлись, значит», – ухмыляется про себя Кирибаев и пишет: «Представляя при сем удостоверение… э… прошу…»
   Секретарь берет написанное, заносит в книгу, пишет что-то на особом листе и уходит.
   – Вы подождите, я скоро, – бросает он при выходе. Кирибаев слоняется по комнате и от безделья рассматривает какие-то диаграммы.
   Минут через пятнадцать Кузьмин возвращается и весело говорит:
   – Ну, теперь вы – бергульский учитель. Получите удостоверение. Когда поедете?
   – Да мне хоть сейчас, ждать нечего, – отвечает Кирибаев, свертывая бумажку, где значится, что такой-то «есть действительно учитель Бергульской школы Биазинской волости, Каинского уезда». Есть печать и три подписи. На этот раз не фальшивые.
   – Прогонную сейчас достанем, – говорит Кузьмин и дает распоряжение делопроизводителю сходить куда-то.
   Мальчуган-делопут быстро уходит и минут через пять приносит прошнурованную книжечку листов на тридцать «на право взимания двух обывательских лошадей».
   Кузьмин деловито объясняет, где земская станция и где взять школьные пособия для Бергульской школы.


   На складе – в холодном пустом коридоре нижнего этажа – веселый высокий парень в полушубке выдает Кирибаеву школьное имущество.


скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4

Поделиться ссылкой на выделенное