Аркадий Аверченко.

Избранные страницы

(страница 8 из 14)

скачать книгу бесплатно

   – Милый! Ты шутишь, а мне больно… Не надо так… – умоляюще просила жена и целовала знаменитого писателя в ключицу или любовно прикладывалась к сонной артерии…
   Иногда жена, широко раскрывая глаза, тихо говорила:
   – Если ты мне когда-либо изменишь – я умру.
   – Почему? – лениво спрашивал муж. – Лучше живи. Чего там.
   – Нет, – шептала жена, смотря вдаль остановившимися глазами. – Умру.
   – Господи! – мучился писатель Перезвонов. – Хотя бы она меня стулом по голове треснула или завела интригу с репортером каким-нибудь… Все-таки веселее!
   Но стул никогда не поднимался над головой Перезвонова, а репортеры боялись жены и старались не попадаться ей на глаза.



   Однажды была Масленица. Всюду веселились, повесничали на легкомысленных маскарадах, пили много вина и пускались в разные шумные авантюры…
   А знаменитый писатель Иван Перезвонов сидел дома, ел домашние блины и слушал разговор жены, беседовавшей с солидными, положительными гостями.
   – Ване нельзя много пить. Одну рюмочку, не больше. Мы теперь пишем большую повесть. Мерзавец этот Солунский!
   – Почему? – спрашивали гости.
   – Как же. Писал он рецензию о новой Ваниной книге и сказал, что он слишком схематизирует взаимоотношения героев. Ни стыда у людей, ни совести.
   Когда гости ушли, писатель лежал на диване и читал газету.
   Не зная, чем выразить свое чувство к нему, жена подошла к дивану, стала на колени и, поцеловав писателя в предплечье, спросила:
   – Что с тобой? Ты, кажется, хромаешь?
   – Ничего, благодарю вас, – вздохнул писатель. – У меня только разжижение мозга и цереброспинальный менингит. Я пойду пройдусь…
   – Как, – испугалась жена. – Ты хочешь пройтись? Но на тебя может наехать автомобиль или обидят злые люди.
   – Не может этого быть, – возразил Перезвонов, – до сих пор меня обижали только добрые люди.
   И, твердо отклонив предложение жены проводить его, писатель Перезвонов вышел из дому.
   Сладко вздохнул усталой от комнатного воздуха грудью и подумал:
   «Жена невыносима. Я молод и жажду впечатлений. Я изменю жене».



   На углу двух улиц стоял писатель и жадными глазами глядел на оживленный людской муравейник.
   Мимо Перезвонова прошла молодая, красивая дама, внимательно оглядела его и слегка улыбнулась одними глазами.
   «Ой-ой, – подумал Перезвонов. – Этого так нельзя оставить… Не нужно забывать, что нынче Масленица – многое дозволено».
   Он повернул за дамой и, идя сзади, любовался ее вздрагивающими плечами и тонкой талией.
   – Послушайте… – после некоторого молчания сказал он, изо всех сил стараясь взять тон залихватского ловеласа и уличного покорителя сердец. – Вам не страшно идти одной?
   – Мне? – приостановилась дама, улыбаясь. – Нисколько.
Вы, вероятно, хотите меня проводить?
   – Да, – сказал писатель, придумывая фразу попошлее. – Надо, пока мы молоды, пользоваться жизнью.
   – Как? Как вы сказали? – восторженно вскричала дама. – Пока молоды… пользоваться жизнью. О, какие это слова! Пойдемте ко мне!
   – А что мы у вас будем делать? – напуская на лицо циничную улыбку, спросил знаменитый писатель.
   – О, что мы будем делать!.. Я так счастлива. Я дам вам альбом – вы запишете те прекрасные слова, которыми вы обмолвились. Потом вы прочтете что-нибудь из своих произведений. У меня есть все ваши книги!
   – Вы меня принимаете за кого-то другого, – делаясь угрюмым, сказал Перезвонов.
   – Боже мой, милый Иван Алексеевич… Я прекрасно изучила на вечерах, где вы выступали на эстраде, ваше лицо, и знакомство с вами мне так приятно…
   – Просто я маляр Авксентьев, – резко перебил ее Перезвонов. – Прощайте, милая бабенка. Меня в трактире ждут благоприятели. Дербалызнем там. Эх вы!!



   – Прах их побери, так называемых порядочных женщин. Я думаю, если бы она привела меня к себе, то усадила бы в покойное кресло и спросила – отчего я такой бледный, не заработался ли? Благоговейно поцеловала бы меня в височную кость, а завтра весь город узнал бы, что Перезвонов был у Перепетуи Ивановны… Черррт! Нет, Перезвонов… Ищи женщину не здесь, а где-нибудь в шантане, где публика совершенно беззаботна насчет литературы.
   Он поехал в шантан. Разделся, как самый обыкновенный человек, сел за столик, как самый обыкновенный человек, и ему, как обыкновенному человеку, подали вина и закусок.
   Мимо него проходила какая-то венгерка.
   – Садитесь со мной, – сказал писатель. – Выпьем хорошенько и повеселимся.
   – Хорошо, – согласилась венгерка. – Познакомимся, интересный мужчина. Я хочу рябчиков.
   Через минуту ее отозвал распорядитель.
   Когда она вернулась, писатель недовольно спросил:
   – Какой это дурак отзывал вас?
   – Это здесь компания сидит в углу. Они расспрашивали, зачем вы сюда приехали и о чем со мной говорили. Я сказала, что вы предложили мне «выпить и повеселиться». А они смеялись и потом говорят: «Эта Илька всегда напутает. Перезвонов не мог сказать так!» – Черррт! – прошипел писатель. – Вот что Илька… Вы сидите – кушайте и пейте, а я расплачусь и уеду. Мне нужно.
   – Да расплачиваться не надо, – сказала Илька. – За вас уже заплачено.
   – Что за глупости?! Кто мог заплатить?
   – Вон тот толстый еврей-банкир. Подзывал сейчас распорядителя и говорит: «За все, что потребует тот господин, – плачу я! Перезвонов не должен расплачиваться». Мне дал пятьдесят рублей, чтобы я ехала с вами. Просил ничего с вас не брать.
   Она с суеверным ужасом посмотрела на Перезвонова и спросила:
   – Вы, вероятно… переодетый пристав?..
   Перезвонов вскочил, бросил на стол несколько трехрублевок и направился к выходу.
   Сидящие за столиками посетители встали, обернулись к нему, и – гром аплодисментов прокатился по зале… Так публика выражала восторг и преклонение перед своим любимцем, знаменитым писателем.
   Бывшие в зале репортеры выхватили из карманов книжки и со слезами умиления стали заносить туда свои впечатления. А когда Перезвонов вышел в переднюю, он наткнулся на лакея, который служил ему. Около лакея толпилась публика, и он продавал по полтиннику за штуку окурки папирос, выкуренных Перезвоновым за столом. Торговля шла бойко.



   Оставив позади себя восторженно гудящую публику и стремительных репортеров, Перезвонов слетел с лестницы, вскочил на извозчика и велел ему ехать в лавчонку, которая отдавала на прокат немудрые маскарадные костюмы…
   Через полчаса на шумном маскарадном балу в паре с испанкой танцевал веселый турок, украшенный громадными наклеенными усами и горбатым носом.
   Турок веселился вовсю – кричал, хлопал в ладоши, визжал, подпрыгивал и напропалую ухаживал за своей испанкой.
   – Ходы сюда! – кричал он, выделывая ногами выкрутасы. – Целуй менэ, барышна, на морда.
   – Ах, какой вы веселый кавалер, – говорила восхищенная испанка. – Я поеду с вами ужинать!..
   – Очин прекрасно, – хохотал турок, семеня возле дамы. – Одын ужин – и никаких Перезвонов!
   Было два часа ночи.
   Усталый, но довольный Перезвонов сидел в уютном ресторанном кабинете, на диване рядом с хохотушкой-испанкой и взасос целовался с ней. Усы его и нос лежали тут же на столе, и испанка, шутя, пыталась надеть ему турецкий нос на голову и на подбородок.
   Перезвонов хлопал себя по широким шароварам и пел, притоптывая:

     Ой, не плачь, Маруся, – ты будешь моя!
     Кончу мореходку, женюсь я на тебя…

   Испанка потянулась к нему молодым теплым телом.
   – Позвони человеку, милый, чтобы он дал кофе и больше не входил… Хорошо?
   Перезвонов потребовал кофе, отослал лакея и стал возиться с какимито крючками на лифе испанки…



   В дверь осторожно постучались.
   – Ну? – нетерпеливо крикнул Перезвонов. – Нельзя!
   Дверь распахнулась, и из нее показалась странная процессия…
   Впереди всех шел маленький белый поваренок, неся на громадном блюде сдобный хлеб и серебряную солонку с солью. За поваренком следовал хозяин гостиницы, с бумажкой в руках, а сзади буфетчица, кассир и какие-то престарелые официанты.
   Хозяин выступил вперед и, утирая слезы, сказал, читая по бумажке:
   – «Мы счастливы выразить свой восторг и благодарность гордости нашей литературы, дорогому Ивану Алексеичу, за то, что он почтил наше скромное коммерческое учреждение своим драгоценным посещением, и просим его от души принять по старорусскому обычаю хлеб-соль, как память, что под нашим кровом он вкусил женскую любовь, это украшение нашего бытия»…
   В дверях показались репортеры.



   Вернувшись домой, Перезвонов застал жену в слезах.
   – Чего ты?!
   – Милый… Я так беспокоилась… Отчего ты такой бледный?.. Я думала – ушел… Там женщины разные!.. Масленица… Думаю, изменит мне…
   – Где там! – махнув рукой, печально вздохнул знаменитый писатель. – Где там!




   Первый раз в жизни я имел свой собственный телефон. Это радовало меня, как ребенка. Уходя утром из дому, я с напускной небрежностью сказал жене:
   – Если мне будут звонить, – спроси кто и запиши номер.
   Я прекрасно знал, что ни одна душа в мире, кроме монтера и телефонной станции, не имела представления о том, что я уже восемь часов имею свой собственный телефон, но бес гордости и хвастовства захватил меня в свои цепкие лапы, и я, одеваясь в передней, кроме жены, предупредил горничную и восьмилетнюю Китти, выбежавшую проводить меня:
   – Если мне будут звонить, – спросите кто и запишите номер.
   – Слушаю-с, барин!
   – Хорошо, папа!
   И я вышел с сознанием собственного достоинства и солидности, шагал по улицам так важно, что нисколько бы не удивился, услышав сзади себя разговор прохожих:
   – Смотрите, какой он важный!
   – Да, у него такой дурацкий вид, как будто он только что обзавелся собственным телефоном.



   Вернувшись домой, я был несказанно удивлен поведением горничной: она открыла дверь, отскочила от меня, убежала за вешалку и, выпучив глаза, стала оттуда манить меня пальцем.
   – Что такое?
   – Барин, барин, – шептала она, давясь от смеха. – Подите-ка, что я вам скажу! Как бы только барыня не услыхала…
   Первой мыслью моей было, что она пьяна; второй – что я вскружил ей голову своей наружностью и она предлагает вступить с ней в преступную связь.
   Я подошел ближе, строго спросив:
   – Чего ты хочешь?
   – Тш… барин. Сегодня к Вере Павловне не приезжайте ночью, потому ихний муж не едет в Москву.
   Я растерянно посмотрел на загадочное, улыбающееся лицо горничной и тут же решил, что она по-прежнему равнодушна ко мне, но спиртные напитки лишили ее душевного равновесия и она говорит первое, что взбрело ей на ум.
   Из детской вылетела Китти, с размаху бросилась ко мне на шею и заплакала.
   – Что случилось? – обеспокоился я.
   – Бедный папочка! Мне жалко, что ты будешь слепой… Папочка, лучше ты брось эту драную кошку, Бельскую.
   – Какую… Бельс-ку-ю? – ахнул я, смотря ей прямо в заплаканные глаза.
   – Да твою любовницу. Которая играет в театре. Клеманс сказала, что она драная кошка. Клеманс сказала, что, если ты ее не бросишь, она выжжет тебе оба глаза кислотой, а потом она просила, чтобы ты сегодня обязательно приехал к ней в шантан. Я мамочке не говорила, чтобы ее не расстраивать, о глазах-то.
   Вне себя я оттолкнул Китти и бросился к жене.
   Жена сидела в моем рабочем кабинете и держала в руках телефонную трубку. Истерическим, дрожащим от слез голосом она говорила:
   – И это передать… Хорошо-с… Можно и это передать. И поцелуи…
   Что?.. Тысячу поцелуев. Передам и это. Все равно уж заодно.
   Она повесила телефонную трубку, обернулась и, смотря мне прямо в глаза, сказала странную фразу:
   – В вашем гнездышке на Бассейной бывать уже опасно. Муж, кажется, проследил.
   – Это дом сумасшедших! – вскричал я. – Ничего не понимаю.
   Жена подошла ко мне и, приблизив свое лицо к моему, без всякого колебания сказала:
   – Ты… мерзавец!
   – Первый раз об этом слышу. Это, вероятно, самые свежие вечерние новости.
   – Ты смеешься? Будешь ли ты смеяться, взглянув на это?
   Она взяла со стола испещренную надписями бумажку и прочла:
   – Номер 349–27 – «Мечтаю тебя увидеть хоть одним глазком сегодня в театре и послать хоть издали поцелуй». Номер 259–09 – «Куда ты, котик, девал то бриллиантовое кольцо, которое я тебе подарила? Неужели заложил подарок любящей тебя Дуси Петровой?» Номер 317–01 – «Я на тебя сердита… Клялся, что я для тебя единственная, а на самом деле тебя видели на Невском с полной брюнеткой. Не шути с огнем!» Номер 102–12 – «Ты – негодяй! Надеюсь, понимаешь». Номер 9–17 – «Мерзавец – и больше ничего!» Номер 177–02 – «Позвони, как только придешь, моя радость! А то явится муж, и нам не удастся уговориться о вечере. Любишь ли ты попрежнему свою Надю?»
   Жена скомкала листок и с отвращением бросила его мне в лицо.
   – Что же ты стоишь? Чего же ты не звонишь своей Наде? – с дрожью в голосе спросила она. – Я понимаю теперь, почему ты с таким нетерпением ждал телефона. Позвони же ей – Номер 177–02, а то придет муж, и вам не удастся условиться о вечере. Подлец!
   Я пожал плечами.
   Если это была какая-нибудь шутка, то эти шутки не доставили мне радости, покоя и скромного веселья.
   Я поднял бумажку, внимательно прочитал ее и подошел к телефону.
   – Центральная, номер 177–02? Спасибо. Номер 177–02?
   Мужской голос ответил мне:
   – Да, кто говорит?
   – Номер 300–05. Позовите к телефону Надю.
   – Ах, вы номер 300–05. Я на нем ее однажды поймал. И вы ее называете Надей? Знайте, молодой человек, что при встрече я надаю вам пощечин… Я знаю, кто вы такой!
   – Спасибо! Кланяйтесь от меня вашей Наде и скажите ей, что она сумасшедшая.
   – Я ее и не виню, бедняжку. Подобные вам негодяи хоть кому вскружат голову. Ха-ха-ха! Профессиональные обольстители. Знайте, номер 300 – 05, что я поколочу вас не позже завтрашнего дня.
   Этот разговор не успокоил меня, не освежил моей воспаленной головы, а, наоборот, еще больше сбил меня с толку.



   Обед прошел в тяжелом молчании.
   Жена за супом плакала в салфетку, оросила слезами жаркое и сладкое, а дочь Китти не отрываясь смотрела в мои глаза, представляя их выжженными, и, когда жена отворачивалась, дружески шептала мне:
   – Папа, так ты бросишь эту драную кошку – Бельскую? Смотри же! Брось ее!
   Горничная, убирая тарелки, делала мне таинственные знаки, грозила в мою сторону пальцем и фыркала в соусник. По ее лицу было видно, что она считает себя уже навеки связанной со мной ложью, тайной и преступлением.
   Зазвонил телефон. Я вскочил и помчался в кабинет.
   – Кто звонит?
   – Это номер 300–05?
   – Да, что нужно?
   Послышался женский смех.
   – Это говорю я, Дуся. Неужели у тебя уже нет подаренного мною кольца? Куда ты его девал?
   – Кольца у меня нет, – отвечал я. – И не звони ты мне больше никогда, чтоб тебя дьявол забрал!
   И повесил трубку.
   После обеда, отверженный всей семьей, я угрюмо занимался в кабинете и несколько раз говорил по телефону.
   Один раз мне сказали, что если я не дам на воспитание ребенка, то он будет подброшен под мои двери с соответствующей запиской, а потом кто-то подтвердил свое обещание выжечь мне глаза серной кислотой, если я не брошу «эту драную кошку» – Бельскую.
   Я обещал ребенка усыновить, а Бельскую бросить раз и навсегда.



   На другой день утром к нам явился неизвестный молодой человек с бритым лицом и, отрекомендовавшись актером Радугиным, сказал мне:
   – Если вам все равно, поменяемся номерами телефонов.
   – А зачем? – удивился я.
   – Видите ли, ваш номер 300–05 был раньше моим, и знакомые все уже к нему привыкли.
   – Да, они уж очень к нему привыкли, – согласился я.
   – И потому, так как мой новый номер мало кому известен, происходит путаница.
   – Совершенно верно, – согласился я. – Происходит путаница. Надеюсь, с вами вчера ничего дурного не случилось? Потому что муж Веры Павловны не поехал ночью в Москву, как предполагал.
   – Да? – обрадовался молодой человек. – Хорошо, что я вчера запутался с Клеманс и не попал к ней.
   – А Клеманс-то собирается за Бельскую выжечь вам глаза, – сообщил я, подмигивая.
   – Вы думаете? Хвастает. Никогда из-за нее не брошу Бельскую.
   – Как хотите, а я обещал, что бросите. Потом тут вам ребенка вашего хотел подкинуть номер 77–92. Я обещал усыновить.
   – Вы думаете, он мой? – задумчиво спросил бритый господин. – Я уже, признаться, совершенно спутался: где мои – где не мои.
   Его простодушный вид возмутил меня.
   – А тут еще один какой-то муж Нади обещался вас поколотить палкой. Поколотил?
   Он улыбнулся и добродушно махнул рукой:
   – Ну уж и палка. Простая тросточка. Да и темно. Вчера. Вечером. Так как же, поменяемся номерами?
   – Ладно. Сейчас скажу на станцию.



   Я вызвал к нему в гостиную жену, а сам пошел к телефону.
   Разговаривая, я слышал доносившиеся из гостиной голоса.
   – Так вы артист? Я очень люблю театр.
   – О, сударыня. Я это предчувствовал с первого взгляда. В ваших глазах есть что-то такое магнетическое. Почему вы не играете? Вы так интересны! Вы так прекрасны! В вас чувствуется что-то такое, что манит и сулит небывалое счастье, о чем можно грезить только в сне, которое… которое…
   Послышался слабый протестующий голос жены, легкий шум, все это покрылось звуком поцелуя.




   Когда долго живешь с человеком, то не замечаешь главного и существенного в его отношении к тебе. Заметны только детали, из которых состоит это существенное.
   Так, нельзя рассматривать величественный храм, касаясь кончиком носа одного из его кирпичей. В таком положении чрезвычайно затруднительно схватить общее этого храма. В лучшем случае можно увидеть, кроме этого кирпича, еще пару других соседних – и только.
   Поэтому мне стоило многих трудов и лет кропотливого наблюдения, чтобы вынести общее заключение, что жена очень меня любит.
   С деталями ее отношения ко мне приходилось сталкиваться и раньше, но я все никак не мог собрать их в одно стройное целое.
   А некоторые детали, надо сознаться, были глубоко трогательны.

   Однажды жена лежала на диване и читала книгу, а я возился в это время с крахмальной сорочкой, ворот которой с ослиным упрямством отказался сойтись на моей шее.
   «Сойдись, проклятое белье, – бормотал я просящим голосом. – Ну, что тебе стоит сойтись, чтоб ты пропало!» Сорочка, очевидно, не привыкла к брани и попрекам, потому что обиделась, сдавила мое горло, а когда я, задыхаясь, дернул ворот, петля для запонки лопнула.
   «Чтоб ты лопнула! – разозлился я. – Впрочем, ты уже сделала это. Теперь, чтобы досадить тебе, придется снова зашить петлю».
   Я подошел к жене.
   – Катя! Зашей мне эту петлю.
   Жена, не поднимая от книги головы, ласково пробормотала:
   – Нет, я этого не сделаю.
   – Как не сделаешь?
   – Да так. Зашей сам.
   – Милая! Но ведь я не могу, а ты можешь.
   – Да, – сказала она грустно. – Вот именно, поэтому ты и должен сам сделать это. Конечно, я могла бы зашить эту петлю. Но ведь я не долговечна! Вдруг я умру, ты останешься одинок – и что же! Ничего не умеющий, избалованный, беспомощный перед какой-то лопнувшей петлей – будешь ты плакать и говорить: «Зачем, зачем я не привыкал раньше к этому?..» Вот почему я и хочу, чтобы ты сам делал это.
   Я залился слезами и упал перед женой на колени.
   – О, как ты добра! Ты даже заглядываешь за пределы того ужасного, неслыханного случая, когда ты покинешь этот мир! Чем отблагодарю я тебя за эту любовь и заботливость?!
   Жена вздохнула, снова взялась за книгу, а я сел в уголку и, достав иголку, стал тихонько зашивать сорочку. К вечеру все было исправлено.
   Не забуду я и другого случая, который еще с большей ясностью характеризует это кроткое, любящее, до смешного заботливое существо.
   Я получил от одного из своих друзей подарок ко дню рождения: бриллиантовую булавку для галстука.
   Когда я показал булавку жене, она испуганно выхватила ее из моих рук и воскликнула:
   – Нет! Ты не будешь ее носить, ни за что не будешь!
   Я побледнел.
   – Господи! Что случилось?! Почему я не буду ее носить?
   – Нет, нет! Ни за что. Твоей жизни будет грозить вечная опасность! Эта булавка на твоей груди – слишком большой соблазн для уличных разбойников. Они подсмотрят, подстерегут тебя вечером на улице и отнимут булавку, а тебя убьют.
   – А что же мне… с ней делать? – прошептал я обескураженно.
   – Я уже придумала! – радостно и мелодично засмеялась жена. – Я отдам ее переделать в брошку. Это к моему синему платью так пойдет!
   Я задрожал от ужаса.
   – Милая! Но ведь… они могут убить тебя!
   Лицо ее засияло решительностью.
   – Пусть! Лишь бы ты был жив, мой единственный, мой любимый. А я – что уж… Мое здоровье и так слабое… я кашляю…
   Я залился слезами и бросился к ней в объятия. «Не прошли еще времена христианских мучениц», – подумал я.
   Я видел ее заботливость о себе повсюду. Она сквозила во всякой мелочи. Всякий пустяк был пронизан трогательной памятью обо мне, во всем и везде первое было – ее мысль о том, чтобы доставить мне какое-нибудь невинное удовольствие и радость.
   Однажды я зашел к ней в спальню, и первое, что бросилось мне в глаза, – был мужской цилиндр.
   – Смотри-ка, – удивился я. – Чей это цилиндр?


скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14

Поделиться ссылкой на выделенное