Аркадий Аверченко.

Избранные страницы

(страница 11 из 14)

скачать книгу бесплатно

   – С голоду… С нужды… Со стыда перед людьми за это рубище, которое я принужден носить на плечах…
   – Только-то? – оживился Рюмин. – Да ведь это сущие пустяки! Этому горю можно помочь в десять минут! Вы будете одеты, накормлены и все такое.
   – Я милостыни не принимаю, – угрюмо проворчал Пампасов.
   – Какая же это милостыня? Заработаете – отдадите. Пойдем ко мне. Я здесь живу недалеко.
   Пампасов встал, стряхнул со своей мокрой грязной одежды песок, вздохнул и, спрятав голову в плечи, зашагал за своим спасителем.



   Рюмин дал Пампасову новое платье, предоставил в его распоряжение диван в мастерской и вообще старался выказать ему самое деликатное внимание, будто чувствуя себя виноватым перед этим несчастным, затравленным судьбой неудачником, смотревшим с нескрываемым восхищением на сигары, куриные котлеты, вино, тонкого сукна пиджак и прочее, чем заботливо окружил его Рюмин.
   Пампасов жил у Рюмина уже несколько дней, и художник, принявший в бедняге самое искреннее, деятельное участие, рыскал по городу, отыскивая работу своему протеже. Так как Пампасов однажды в разговоре сказал: «Мы, братья-писатели», то Рюмин искал главным образом литературной работы…
   Через две недели такая работа нашлась в редакции небольшой ежедневной газеты.
   – Пампасов! – закричал с порога оживленный Рюмин, влетая в комнату. – Ликуйте! Нашел вам работу в газете!
   Пампасов медленно спустил ноги с дивана, на котором лежал, и, подняв на Рюмина глаза, пожал плечами.
   – Газета… Литературная работа… Ха-ха! Сегодня один редактор – работаешь. Завтра другой редактор – пошел вон! Сейчас газета существует – хорошо, а сейчас же ее закрыли… Я вижу, Рюмин, что вы хотите от меня избавиться…
   – Господи!.. – сконфуженно закричал Рюмин. – Что вы этакое говорите… Да живите себе, пожалуйста. Я думал, вам скучно – и хотел что-нибудь…
   – Спасибо, – сказал Пампасов, тронутый. – Должен вам сказать, Рюмин, что труд – мое призвание, и я без какой-нибудь оживленной, лихорадочной работы как без воздуха. Эх! – Он размял свои широкие, мускулистые плечи и, одушевившись, воскликнул: – Эх! Такую силищу в себе чувствую, что кажется, весь мир бы перевернул… Труд! Какая в этом односложном слове мощь…
   Он опустил голову и задумался.
   – Так бы хотел пойти по своему любимому пути… Работать по призванию…
   – А какой ваш любимый путь? – несмело спросил Рюмин.
   – Мой? Педагогика. Сеять среди детей семена знания, пробуждать в них интерес к науке – какое это прекрасное, высокое призвание…



   Однажды Рюмин писал картину, а Пампасов, по обыкновению, лежал на диване и читал книгу.
   – Дьявольски приходится работать, – сказал Рюмин, выпуская на палитру свежую краску. – Картины покупаются плохо, платят за них дешево, а писать как-нибудь, наспех, не хочется.
   – Да, вообще живопись… В сущности, это даже не труд, а так что-то.
Самое святое, по-моему, труд!
   Рюмин ударил себя кулаком по лбу.
   – Совсем забыл! Нашел для вас целых два урока! И условия довольно невредные… Хотите?
   Пампасов саркастически засмеялся.
   – Невредные? Рублей по двадцати в месяц? Ха-ха! Возиться с маленькими идиотами, которым только с помощью хорошего удара кулаком и можно вдолбить в голову, что дважды два – четыре. Шлепать во всякую погоду ногами, как говорится, за семь верст киселя хлебать… Прекрасная идея, что и говорить.
   Изумленный Рюмин опустил палитру.
   – Да вы ведь сами говорили…
   – Рюмин! – страдальчески наморщив брови, сказал Пампасов. – Я вижу, я вам надоел, я вам в тягость. Конечно, вы вырвали меня из объятий смерти, и моя жизнь всецело в ваших руках… Ну, скажите… Может быть, пойти мне и положить свою голову под поезд или выброситься из этого окна на мостовую… Что же мне делать? В сущности, я ювелир и безумно люблю это благородное занятие… Но что делать? Где выход? Что, спрошу я, – есть у меня помещение, инструменты, золото и драгоценные камни, с которыми можно было бы открыть небольшое дело? Нет! Будь тысяч пятнадцать – двадцать…
   Пампасов шумно вздохнул, повалился навзничь и, подняв с полу книгу, погрузился в чтение…



   Рюмину опротивела своя собственная квартира и ее постоянный обитатель, переходивший от дивана к обеденному столу и обратно, чем вполне удовлетворялась его неугомонная жажда лихорадочного труда. Рюмин почти перестал курить сигары и пить вино, так как то и другое уничтожалось бывшим самоубийцей, а платье и ботинки изнашивались вдвое быстрее, потому что облекали два тела и четыре ноги – попеременно…
   Рюмин давно уже ухаживал за какой-то интересной вдовой, с которой познакомился на прогулке… Он был несколько раз у нее и приглашал ее к себе, рассчитывая на время ее визита услать куда-нибудь назойливого самоубийцу.
   Однажды, возвращаясь из магазина красок домой и войдя в переднюю, Рюмин услышал в мастерской голоса:
   – Но ведь я не к вам пришла, а к Николаю Петровичу! Отстаньте от меня.
   – Ну, один раз поцелуйте, что вам стоит!..
   – Вы говорите глупости! Я вас не знаю… И потом, если об этом узнает Николай Петрович…
   – Он? Он придет, уткнет нос в берлинскую лазурь, возьмет в зубы палитру и ухом не поведет. Это простак чрезвычайный! Миледи! Если вы дадите поцелуй – я его сейчас же отдам вам обратно. А?
   – Сумасшедший! Что вы… делаете?..
   Послышался тихий смех и звук сочного поцелуя.
   «Негодяй! – заскрежетал зубами Рюмин. – Ему мало моего платья, квартиры, еды и моих нервов… Он еще пользуется и моими женщинами!» Рюмин повернулся и ушел. Вернулся поздно вечером. Разбудил спавшего Пампасова и сурово сказал, смотря куда-то в сторону:
   – Эй! Вы видите, нос мой не уткнут в берлинскую лазурь и в зубах нет палитры. Завтра утром можете уходить от меня.
   – Зачем же вы меня спасли? – удивился Пампасов. – Сначала спасал, потом прогоняет. Очень мило, нечего сказать.
   Голова его упала на подушки, и через минуту послышалось ровное дыхание спящего человека.
   С ненавистью посмотрел Рюмин в лицо Пампасову, заскрипел зубами и злобно прошипел:
   – У, проклятый! Так бы и дал тебе по голове…



   Утром Пампасов проснулся веселый, радостный, совершенно забыв о вчерашнем разговоре.
   – Встали? – приветствовал его стоявший перед картиной Рюмин. – Помните, что я вам вчера сказал? Можете убираться.
   Пампасов побледнел.
   – Вы… серьезно? Значит… вы опять толкаете меня в воду?
   – Пожалуйста! Пальцем не пошевелю, чтобы вытащить вас. Да вы и не будете топиться!..
   – Не буду? Посмотрим!
   Пампасов взглянул на мрачное, решительное лицо Рюмина, опустил голову и стал одеваться.
   – Прощайте, Рюмин! – торжественно сказал он. – Пусть кровь моя падет на вашу голову.
   – С удовольствием! Пойду еще смотреть, как это вы топиться будете.
   Вышли они вместе.
   На берегу залива виднелись редкие фигуры гуляющих. У самого берега Пампасов обернул к Рюмину решительное лицо и угрюмо спросил:
   – Так, по-вашему, в воду?
   – В воду.
   Рюмин хладнокровно отошел и сел поодаль на камень, делая вид, что не смотрит… А Пампасов принялся ходить нерешительными, заплетающимися ногами вдоль берега, изредка останавливаясь, смотря уныло в воду и шумно вздыхая. Наконец он махнул рукой, украдкой оглянулся на приближавшихся к нему двух гуляющих, снял пиджак и, нерешительно ежась, полез в воду.
   – Что он делает? – в ужасе воскликнул один из гуляющих… – Это безумие! Нельзя допустить его до этого.
   Со своего места Рюмин видел, как к Пампасову подбежал один из гуляющих, вошел по колено в воду и стал тащить самоубийцу на берег. Потом приблизился другой, все трое о чем-то заспорили…
   Кончилось тем, что двое неизвестных взяли под руки Пампасова и, дружески в чем-то его увещевая, увели с собой.
   До Рюмина донеслись четыре слова:
   – Я милостыни не принимаю!..




 //-- Из жизни художников  --// 

   Художник Семиглазов решил выставить на весенней выставке «Союза молодежи» две картины:
   1) Автопортрет.
   2) Nu – портрет жены художника.
   Обе картины, совсем законченные, стояли на мольбертах в его мастерской, радуя взоры молодого художника и его подруги жизни.
   Изредка художник обвивал любящей рукой талию жены и, подняв гордую голову, надменно говорил:
   – О, конечно, критика не признает их! Конечно, эти тупоголовые кретины разнесут их в пух и прах! Но что мне до того! Искусство выше всего, и я всегда буду писать так, как чувствую и понимаю. Ага! Как сейчас, вижу я их. «Почему, – будут гоготать они бессмысленным смехом, – почему у этой женщины живот синий, а груди такие большие, что она не может, вероятно, двигать руками? Почему на автопортрете один глаз выше, другой ниже? Почему все лицо написано красным с черными пятнами»… О, как я хорошо знаю эту тупую напыщенную человеческую пыль, это стадо тупых двуутробок, этот караван идиотов в оазисе искусства!
   – Успокойся, – ласково говорила любящая жена, гладя его разгоряченный лоб. – Ты мой прекрасный гений, а они форменные двуутробки!…

   В дверь мастерской постучались.
   – Ну? – спросил художник. – Входите.
   Вошел маленький болезненный старикашка. Голова его качалась из стороны в сторону, ноги дрожали от старости, подгибались и цеплялись одна за другую… Дряхлые руки мяли красный фуляровый платок. Только глаза юрко и проворно прыгали по углам, как мыши, учуявшие ловушку.
   – А-а! – проскрипел он. – Художник! Люблю художников… Живопись – моя страсть. Вот так хожу я, старый дурак, из одной мастерской в другую, из одной мансарды в другую и ищу, облезлый, я, глупый крот, гениальных людей. Ах, дети мои, какая хорошая вещь – гениальность.
   Жена художника радостно вспыхнула.
   – В таком случае, – воскликнула она, – что вы скажете об этих картинах моего мужа?!
   – Ага, – оживился старик. – Где же они?
   – Вот эти!
   Он остановился перед картинами и замер. Стоял пять минут… десять…
   Супруги, затаив дыхание, стояли сзади.
   Медленно повернул старик голову, заскрипев при этом одеревеневшей шеей.
   Медленно, шепотом спросил:
   – Это… что же… такое?
   – Это? – сказал художник. – Я и моя жена. Эта вот мужская голова – я, а эта обнаженная женщина – моя жена.
   Старик изумленно замотал головой и вдруг крикнул:
   – Нет! Это не вы.
   – Нет, я.
   – Уверяю вас – это не вы!
   Художник нахмурился.
   – Тем не менее это я.
   – Вы думаете, что вы такой?
   – Да.
   – Смотрите: почему на картине ваше прекрасное молодое лицо покрыто зловещими черными пятнами на красном фоне? Почему один глаз у вас затек, а руки сведены и растут: одна из лопатки, а другая из шеи… Почему рот кривой?
   – Потому что я такой…
   – А вы… сударыня… Вы такие? Я не поверю, чтобы ваше тело было похоже на это.
   – Разденься! – бешено крикнул художник. – Докажи этому слепому слизняку!
   И, не задумываясь, разделась любящая жена и обнажила себя всю.
   Стояла молодая, прекрасная, сверкая юным белым телом и стройной, едва расцветшей грудью.
   – И она, по-вашему, похожа, – прищурился старичок. – У нее синий кривой живот? Красные толстые ноги без икр, зловещие рубцы на шее, переломанные руки и громадные почерневшие груди с сосками величиною в апельсин.
   – Да! – торжественно сказал художник. – Она такая.
   – Да! – крикнула любящая жена. – Я такая.
   Старичок неожиданно упал на колени.
   – Ты! – воскликнул он, простирая руки к потолку. – Ты, которому я всегда верил и который обладает силой творить чудеса! Сделай же так, чтобы эта молодая чета имела полное сходство с этими портретами. Сделай их подобными порожденным творчеством этого гениального художника.
   Жена взглянула на мужа и вдруг пронзительно закричала: на нее в ужасе глядело искаженное лицо мужа, красное, с черными пятнами, с затекшим глазом и сведенными в страшную гримасу губами… Руки несчастного покривились, как у калеки, и на груди вырос горб, точь-в-точь такой, как художник по легкомыслию изобразил на портрете.
   – Что с тобой? – вскричал бешено муж. – О Боже! Что сделала ты с собой?!
   С непередаваемым чувством отвращения смотрел единственный незатекший глаз художника на жену…
   Перед ним стояла уродливая страшная багровая баба с громадными черными грудями и толстыми красными ногами. Синий живот вздулся, и чудовищные соски на прекрасной прежде, почти девственной груди распухли и пожелтели. Это была чума, проказа, волчанка, ревматизм и тысяча других самых отвратительных болезней, сразу накинувшихся на прекрасное прежде тело. И… удивительная вещь: теперь ужасное лицо мужа и отвратительное тело жены как две капли воды были похожи на портреты…
   – Ну, я пойду, – сказал равнодушно старичок, пряча в карман свой громадный платок. – Пора, знаете, как говорится: посидел – пора и честь знать…
   – Милосердный Боже! – вскричал художник, падая на колени в порыве ужаса и отчаяния. – Что вы с нами сделали?
   – Я? – удивился старик. – Я? Подите вы! Это разве я? Это вы сами с собой сделали. Разве вы теперь не похожи? Как две капли воды.
   Прощайте, мои пикантные красавцы.
   Он прищелкнул пальцами и умчался с быстротой, несвойственной его возрасту.
   Супруги остались одни. Художник стер слезу с единственного глаза и обвил синий стан супруги искалеченной рукой.
   – Бедная моя… Погибли мы теперь.
   – Не смей ко мне прикасаться! – крикнула жена. – У тебя глаз вытек и на лице черные пятна.
   – Сама ты хороша! – злобно сказал художник. – На двухнедельный труп похожа…
   – Ага… Так? – крикнула жена.
   Она бросилась, как бешеная тигрица, на свой портрет и в мгновение изорвала его в клочки. И совершилось второе чудо: снова стала она молода и прекрасна. Снова тело ее засверкало белизной.
   И, увидев это, с визгом бросился художник Семиглазов на свой «автопортрет». И, растерзав его, сделался он через минуту так же молод и здоров, как и прежде.
   От картин же остались жалкие обрывки.

   Недавно я был на выставке «Союза молодежи».
   Устроитель выставки сказал мне:
   – Да, штуки тут все любопытные. Прекрасная живопись. Но нет гвоздя, на который мы так надеялись. Можете представить – наша слава, наша гордость – художник Семиглазов в припадке непонятного умоисступления изорвал свои лучшие полотна, которые могли быть гвоздем выставки: Nu – портрет своей жены и свой автопортрет.




   – Хотите пойти на выставку нового искусства? – сказали мне.
   – Хочу, – сказал я.
   Пошли.



   – Это вот и есть выставка нового искусства? – спросил я.
   – Эта самая.
   – Хорошая.
   Услышав это слово, два молодых человека, долговязых, с прекрасной розовой сыпью на лице и изящными деревянными ложками в петлицах, подошли ко мне и жадно спросили:
   – Серьезно, вам наша выставка нравится?
   – Сказать вам откровенно?
   – Да!
   – Я в восторге.
   Тут же я испытал невыразимо приятное ощущение прикосновения двух потных рук к моей руке и глубоко волнующее чувство от созерцания небольшого куска рогожи, на котором была нарисована пятиногая голубая свинья.
   – Ваша свинья? – осведомился я.
   – Моего товарища. Нравится?
   – Чрезвычайно. В особенности эта пятая нога. Она придает животному такой мужественный вид. А где глаз?
   – Глаза нет.
   – И верно. На кой черт действительно свинье глаз? Пятая нога есть – и довольно. Не правда ли?
   Молодые люди, с чудесного тона розовой сыпью на лбу и щеках, недоверчиво поглядели на мое простодушное лицо, сразу же успокоились, и один из них спросил:
   – Может, купите?
   – Свинью? С удовольствием. Сколько стоит?
   – Пятьдесят…
   Было видно, что дальнейшее слово поставило левого молодого человека в затруднение, ибо он сам не знал, чего пятьдесят: рублей или копеек? Однако, заглянув еще раз в мое благожелательное лицо, приободрился и смело сказал:
   – Пятьдесят ко… рублей. Даже, вернее, шестьдесят рублей.
   – Недорого. Я думаю, если повесить в гостиной, в простенке, будет очень недурно.
   – Серьезно, хотите повесить в гостиной? – удивился правый молодой человек.
   – Да ведь картина же. Как же ее не повесить!
   – Положим, верно. Действительно картина. А хотите видеть мою картину «Сумерки насущного»?
   – Хочу.
   – Пожалуйте. Она вот здесь висит. Видите ли, картина моего товарища «Свинья как таковая» написана в старой манере, красками; а я, видите ли, красок не признаю; краски связывают.
   – Еще как, – подхватил я. – Ничто так не связывает человека, как краски. Никакого от них толку, а связывают. Я знал одного человека, которого краски так связали, что он должен был в другой город переехать…
   – То есть как?
   – Да очень просто. Мильдяевым его звали. Где же ваша картина?
   – А вот висит. Оригинально, не правда ли?



   Нужно отдать справедливость юному маэстро с розовой сыпью – красок он избегнул самым положительным образом: на стене висел металлический черный поднос, посредине которого была прикреплена каким-то клейким веществом небольшая дохлая крыса. По бокам ее меланхолически красовались две конфетные бумажки и четыре обгорелые спички, расположенные очень приятного вида зигзагом.
   – Чудесное произведение, – похвалил я, полюбовавшись в кулак. – Сколько в этом настроения!.. «Сумерки насущного»… Да-а… Не скажи вы мне, как называется ваша картина, я бы сам догадался: э, мол, знаю! Это не что иное, как «Сумерки насущного»! Крысу сами поймали?
   – Сам.
   – Чудесное животное. Жаль, что дохлое. Можно погладить?
   – Пожалуйста.
   Я со вздохом погладил мертвое животное и заметил:
   – А как жаль, что подобное произведение непрочно… Какой-нибудь там Веласкес или Рембрандт живет сотни лет, а этот шедевр в два-три дня, гляди, и испортится.
   – Да, – согласился художник, заботливо поглядывая на крысу. – Она уже, кажется, разлагается. А всего только два дня и провисела. Не купите ли?
   – Да уж и не знаю, – нерешительно взглянул я на левого. – Куда бы ее повесить? В столовую, что ли?
   – Вешайте в столовую, – согласился художник. – Вроде этакого натюрморта.
   – А что, если крысу освежать каждые два-три дня? Эту выбрасывать, а новую ловить и вешать на поднос?
   – Не хотелось бы, – поморщился художник. – Это нарушает самоопределение артиста. Ну, да что с вами делать! Значит, покупаете?
   – Куплю. Сколько хотите?
   – Да что же с вас взять? Четыреста… – Он вздрогнул, опасливо поглядел на меня и со вздохом докончил: – Четыреста… копеек.
   – Возьму. А теперь мне хотелось бы приобрести что-нибудь попрочнее. Что-нибудь этакое… неорганическое.
   – «Американец в Москве» – не возьмете ли? Моя работа.
   Он потащил меня к какой-то доске, на которой были набиты три жестяные трубки, коробка от консервов, ножницы и осколок зеркала.
   – Вот скульптурная группа: «Американец в Москве». По-моему, эта вещица мне удалась.
   – А еще бы! Вещь, около которой можно заржать от восторга. Действительно, эти приезжающие в Москву американцы, они тово… Однако вы не без темперамента… Изобразить американца вроде трех трубочек…
   – Нет, трубочки – это Москва! Американца, собственно, нет; но есть, так сказать, следы его пребывания…
   – Ах, вот что. Тонкая вещь. Масса воздуха. Колоритная штукенция. Почем?
   – Семьсот. Это вам для кабинета подойдет.
   – Семьсот… Чего?
   – Ну, этих самых, не важно. Лишь бы наличными.



   Я так был тронут участием и доброжелательным ко мне отношением двух экспансивных, экзальтированных молодых людей, что мне захотелось хоть чем-нибудь отблагодарить их.
   – Господа! Мне бы хотелось принять вас у себя и почествовать как представителей нового чудесного искусства, открывающего нам, опустившимся, обрюзгшим, необозримые светлые дали, которые…
   – Пойдемте, – согласились оба молодых человека с ложками в петлицах и миловидной розовой сыпью на лицах. – Мы с удовольствием. Нас уже давно не чествовали.
   – Что вы говорите! Ну и народ пошел. Нет, я не такой. Я обнажаю перед вами свою бедную мыслями голову, склоняю ее перед вами и звонко, прямо, открыто говорю: «Добро пожаловать!» – Я с вами на извозчике поеду, – попросился левый. – А то, знаете, мелких что-то нет.
   – Пожалуйста! Так, с ложечкой в петлице и поедете?
   – Конечно. Пусть ожиревшие филистеры и гнилые ипохондрики смеются – мы выявляем себя, как находим нужным.
   – Очень просто, – согласился я. – Всякий живет как хочет. Вот и я, например. У меня вам кое-что покажется немного оригинальным, да ведь вы же не из этих самых… филистеров и буржуев!
   – О, нет. Оригинальностью нас не удивишь.
   – То-то и оно.



   Приехали ко мне. У меня уже кое-кто: человек десять – двенадцать моих друзей, приехавших познакомиться поближе с провозвестниками нового искусства.
   – Знакомьтесь, господа. Это все народ старозаветный, закоренелый, вы с ними особенно не считайтесь, а что касается вас, молодых, гибких пионеров, то я попросил бы вас подчиниться моим домашним правилам и уставам. Раздевайтесь, пожалуйста.
   – Да мы уж пальто сняли.
   – Нет, чего там пальто. Вы совсем раздевайтесь.
   Молодые люди робко переглянулись:
   – А зачем же?
   – Чествовать вас будем.
   – Так можно ведь так… не раздеваясь.
   – Вот оригиналы-то! Как же так, не раздеваясь, можно вымазать ваше тело малиновым вареньем?
   – Почему же… вареньем? Зачем?


скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14

Поделиться ссылкой на выделенное