Аркадий Аверченко.

Избранные страницы

(страница 10 из 14)

скачать книгу бесплатно


   Недавно он влетел ко мне и с порога озабоченно вскричал:
   – К тебе не дозвонишься!
   – Звонок оборвал кто-то. Вот приглашу монтера и заведу электрические.
   – Дружище! И ты это говоришь мне? Мне, который рожден электротехником… Кто же тебе и проведет звонки, если не я…
   На глазах его блестели слезы искренней радости.
   – Усатов! – угрюмо сказал я. – Ты меня брил – и я после этого приглашал двух докторов. Настраивал пианино – и мне пришлось звать настройщика, столяра и полировщика.
   – Ах, ты звал полировщика?! Миленький! Ты мог бы сказать мне, и я бы…
   Он уже снял сюртук и, не слушая моих возражений, засучивал рукава:
   – Глаша! Пойди купи тридцать аршин проволоки. Иван! Беги в электротехнический магазин на углу и приобрети пару кнопок и звонков двойного давления.
   Так как я сам ничего не понимал в проведении звонков, то странный термин «звонок двойного давления» вызвал во мне некоторую надежду, что электротехника – именно то, что можно было бы доверить моему странному другу.
   «Возможно, – подумал я, – что в этом-то он и специалист». Но когда принесли проволоку, я недоверчиво спросил специалиста:
   – Слушай… Ведь она не изолированная?
   – От чего? – с насмешливым сожалением спросил Усатов.
   – Что – от чего?
   – От чего не изолированная?
   – Ни от чего! Сама от себя.
   – А для чего тебе это нужно?
   Так как особенной нужды в этом я не испытывал, то молча предоставил ему действовать.
   – Отверстие в двери мы уже имеем. Надо протащить проволоку, привязать к ней кнопку, а потом прибить в кухне звонок. Видишь, как просто!
   – А где же у тебя элементы?
   – Какие элементы?
   – Да ведь без элементов звонок звонить не будет!
   – А если я нажму кнопку посильнее?
   – Ты можешь биться об нее головой… Звонок будет молчалив, как старый башмак.
   Он задумался.
   – Брось проволоку, – сказал я. – Пойдем обедать.
   Ему все-таки было жаль расставаться со звонком. Он привязался к этому несложному инструменту со всем пылом своей порывистой, дикой души…
   – Я возьму его с собой, – заявил он. – Вероятно, можно что-нибудь еще с ним сделать.
   Кое-что ему действительно удалось сделать.
   Он привязал звонок к висячей лампе, непосредственно затем оторвал эту лампу от потолка и непосредственно затем обварил моего маленького сына горячим супом.

   Недавно мне удалось, будучи в одном обществе, подслушать разговор Усатова с худой, костлявой старухой болезненного вида.
   – Вы говорите, что доктора не могут изгнать вашего застарелого ревматизма? Я не удивляюсь… К сожалению, медицина теперь – синоним шарлатанства.
   – Что вы говорите!
   – Уверяю вас.
Вам бы нужно было обратиться ко мне. Лучшего специалиста по ревматизму вы не найдете.
   – Помогите, батюшка…
   – О-о… должен вам сказать, что лечение пустяковое: ежедневно ванны из теплой воды… градусов так 45 – 50… Утром и вечером по чайной ложке брауншвейгской зелени на костяном наваре… или еще лучше по два порошка цианистого кали в четыре килограмма. Перед обедом прогулка – так, три-четыре квадратных версты, а вечером вспрыскивание нафталином. Ручаюсь вам, что через неделю вас не узнаешь!..



   Однажды беспартийный житель Петербурга Иванов вбежал, бледный, растерянный, в комнату жены и, выронив газету, схватился руками за голову.
   – Что с тобой? – спросила жена.
   – Плохо! – сказал Иванов. – Я левею.
   – Не может быть! – ахнула жена. – Это было бы ужасно… тебе нужно лечь в постель, укрыться теплым и натереться скипидаром.
   – Нет… что уж скипидар! – покачал головой Иванов и посмотрел на жену блуждающими, испуганными глазами. – Я левею!
   – С чего же это у тебя, горе ты мое?! – простонала жена.
   – С газеты. Встал я утром – ничего себе, чувствовал все время беспартийность, а взял случайно газету…
   – Ну?
   – Смотрю, а в ней написано, что в Ченстохове губернатор запретил читать лекцию о добывании азота из воздуха… И вдруг – чувствую я, что мне его не хватает…
   – Кого это?
   – Да воздуху же!.. Подкатило под сердце, оборвалось, дернуло из стороны в сторону… Ой, думаю, что бы это? Да тут же и понял: левею!
   – Ты б молочка выпил… – сказала жена, заливаясь слезами.
   – Какое уж там молочко… Может, скоро баланду хлебать буду!
   Жена со страхом посмотрела на Иванова.
   – Левеешь?
   – Левею…
   – Может, доктора позвать?
   – При чем тут доктор?!
   – Тогда, может, пристава пригласить?
   Как все почти больные, которые не любят, когда посторонние подчеркивают опасность их положения, Иванов тоже нахмурился, засопел и недовольно сказал:
   – Я уж не так плох, чтобы пристава звать. Может быть, отойду.
   – Дай-то Бог, – всхлипнула жена.
   Иванов лег в кровать, повернулся лицом к стене и замолчал.
   Жена изредка подходила к дверям спальни и прислушивалась. Было слышно, как Иванов, лежа на кровати, левел.

   Утро застало Иванова осунувшимся, похудевшим… Он тихонько пробрался в гостиную, схватил газету и, убежав в спальню, развернул свежий газетный лист.
   Через пять минут он вбежал в комнату жены и дрожащими губами прошептал:
   – Еще полевел! Что оно будет – не знаю!
   – Опять небось газету читал, – вскочила жена. – Говори! Читал?
   – Читал… В Риге губернатор оштрафовал газету за указание очагов холеры…
   Жена заплакала и побежала к тестю.
   – Мой-то… – сказала она, ломая руки. – Левеет.
   – Быть не может?! – воскликнул тесть.
   – Верное слово. Вчерась с утра был здоров, беспартийность чувствовал, а потом оборвалась печенка и полевел!
   – Надо принять меры, – сказал тесть, надевая шапку. – Ты у него отними и спрячь газеты, а я забегу в полицию, заявку господину приставу сделаю.

   Иванов сидел в кресле, мрачный, небритый, и на глазах у всех левел. Тесть с женой Иванова стояли в углу, молча смотрели на Иванова, и в глазах их сквозили ужас и отчаяние.
   Вошел пристав.
   Он потер руки, вежливо раскланялся с женой Иванова и спросил мягким баритоном:
   – Ну, как наш дорогой больной?
   – Левеет!
   – А-а! – сказал Иванов, поднимая на пристава мутные, больные глаза. – Представитель отживающего полицейско-бюрократического режима! Нам нужна закономерность…
   Пристав взял его руку, пощупал пульс и спросил:
   – Как вы себя сейчас чувствуете?
   – Мирнообновленцем!
   Пристав потыкал пальцем в голову Иванова:
   – Не готово еще… Не созрел! А вчера как вы себя чувствовали?
   – Октябристом, – вздохнул Иванов. – До обеда – правым крылом, а после обеда левым…
   – Гм… плохо! Болезнь прогрессирует сильными скачками…
   Жена упала тестю на грудь и заплакала.
   – Я, собственно, – сказал Иванов, – стою за принудительное отчуждение частновладельч…
   – Позвольте! – удивился пристав. – Да это кадетская программа…
   Иванов с протяжным стоном схватился за голову.
   – Значит… я уже кадет!
   – Все левеете?
   – Левею. Уходите! Уйдите лучше… А то я на вас все смотрю и левею.
   Пристав развел руками… Потом на цыпочках вышел из комнаты.
   Жена позвала горничную, швейцара и строго за-претила им приносить газеты. Взяла у сына томик «Робинзона Крузо» с раскрашенными картинками и понесла мужу.
   – Вот… почитай. Может, отойдет.

   Когда она через час заглянула в комнату мужа, то всплеснула руками и, громко закричав, бросилась к нему.
   Иванов, держась за ручки зимней оконной рамы, жадно прильнул глазами к этой раме и что-то шептал…
   – Господи! – воскликнула несчастная женщина. – Я и забыла, что у нас рамы газетами оклеены… Ну, успокойся, голубчик, успокойся! Не смотри на меня такими глазами… Ну, скажи, что ты там прочел? Что там такое?
   – Об исключении Колюбакина… Ха-ха-ха! – проревел Иванов, шатаясь, как пьяный. – Отречемся от старого ми-и-и…
   В комнату вошел тесть.
   – Кончено! – прошептал он, благоговейно снимая шапку. – Беги за приставом…

   Через полчаса Иванов, бледный, странно вытянувшийся, лежал в кровати со сложенными на груди руками. Около него сидел тесть и тихо читал под нос эрфуртскую программу. В углу плакала жена, окруженная перепуганными, недоумевающими детьми.
   В комнату вошел пристав.
   Стараясь не стучать сапогами, он подошел к постели Иванова, пощупал ему голову, вынул из его кармана пачку прокламаций, какой-то металлический предмет и, сокрушенно качнув головой, сказал:
   – Готово! Доспел.
   Посмотрел с сожалением на детей, развел руками и сел писать проходное свидетельство до Вологодской губернии.



   Это была самая скучная, самая тоскливая сессия Думы.
   Вначале еще попадались некоторые неугомонные читатели газет, которые после долгого сладкого зевка оборачивались к соседу по месту в трамвае и спрашивали:
   – Ну, как Дума?
   А потом и эти закоренелые политики как-то вывелись…
   Голодным, оборванным газетчикам приходилось долго и упорно бежать за прохожим, заскакивая вперед, растопыривая руки и с мольбой в голосе крича:
   – Интересная газета!! Бурное заседание Государственной Думы!!
   – Врешь ты все, брат, – брезгливо говорил прохожий. – Ну, какое там еще бурное?..
   – Купите, ваше сиятельство!
   – Знаем мы эти штуки!..
   Отодвинув рукой ослабевшего от голода, истомленного нуждой газетчика, прохожий шагал дальше, а газетчик в слепой, предсмертной тоске метался по улице, подкатывался под извозчиков и, хрипло стеная, кричал:
   – Интересная газета! На Малой Охте чухонка любовника топором зарубила!! Купите, сделайте милость!
   И жалко их было, и досадно.

   Неожиданно среди общего сна и скуки, как удар грома, грянул небывалый скандал в Думе.
   Скандал был дикий, нелепый, ни на чем не основанный, но все ожило, зашевелилось, заговорило, как будто вспрыгнуло живительным летним дождиком.
   Негодованию газет не было предела.
   – После долгой спячки и пережевывания никому не нужной вермишели Дума наконец проснулась довольно своеобразно и самобытно: правый депутат Карнаухий закатил такой скандал, подобного которому еще не бывало… Встреченный во время произнесения своей возмутительной речи с трибуны общим шиканьем и протестами, Карнаухий выругался непечатными словами, снял с ноги сапог и запустил им в председательствующего… Когда к нему бросились депутаты, он выругал всех хамами и дохлыми верблюдами и потом, схватив стул, разбил голову депутату Рыбешкину. Когда же наконец прекратятся эти возмутительные бесчинства черносотенной своры?! Исключение наглого хулигана всего на пять заседаний должно подлить лишь масла в огонь, так как ободрит других и подвинет на подобные же бесчинства! Самая лучшая мера воздействия на подобных господ – суд и лишение депутатского звания!
   Газетчики уже не бегали, стеная, за прохожими. Голодное выражение сверкавших глаз сменилось сытым, благодушным…

   Издателю большой ежедневной газеты Хваткину доложили, что к нему явился депутат Карнаухий и требует личного с ним свидания.
   – Какой Карнаухий? Что ему надо? – поморщился издатель. – Ну, черт с ним, проси.
   Рассыльный ушел. Дверь скрипнула, и в кабинет, озираясь, тихо вошел депутат Карнаухий.
   Он подошел к столу, придвинув к себе стул, сел лицом к лицу с издателем и, прищурившись, молча стал смотреть в издателево лицо.
   Издатель подпер голову руками, облокотился на стол и тоже долго, будто любуясь, смотрел в красное широкое лицо своего гостя.
   – Ха-ха-ха! – раскатился издатель неожиданным хохотом.
   – Хо-хо-хо! – затрясся всем своим грузным телом Карнаухий.
   – Хи-хи-хи!
   – Го-го-го!
   – Хе!
   – Гы!
   – Да и ловкач же ты, Карнаухий!
   Сквозь душивший его хохот Карнаухий скромно заявил:
   – Чего ж ловкач… Как условлено, так и сделано. Доне муа того кельк-шозу, который в той железной щикатулке лежит!
   Издатель улыбнулся.
   – Как условлено?
   – А то ж!
   Издатель встал, открыл шкапчик, вынул несколько кредиток и, осмотревшись, сунул их в руку Карнаухому.
   – Эге! Да тут четвертной не хватает!
   – А ты министрам кулак показывал, как я просил? Нет? То-то и оно, брат. Ежели бы показал, так я, тово… Я честный – получай полностью! А раз не показал – согласись сам, брат Карнаухий…
   – Да их никого и не было в ложе.
   – Ну, что ж делать – значит, мое такое счастье!
   Карнаухий крякнул, покачал укоризненно головой, сунул деньги в карман и взялся за шапку.
   – Постой, брат, – остановил его издатель, потирая лоб. – Ты ведь, тово… Исключен на пять заседаний? Это хорошо, брат… Так и нужно. Пока ты забудешься. А там я б тебе еще работку дал. Скажи… не мог бы ты какого-нибудь октябриста на дуэль вы-звать?
   – Так я его лучше просто отдую, – добродушно сказал Карнаухий.
   – Ну, вот… Придумал тоже! Дуэль – это дело благородное, а то – черт знает что – драка.
   Карнаухий пощелкал пальцами, почесал темя и согласился:
   – Что ж, можно и дуэль. На дуэль своя цена будет. Сами знаете…
   – Не обижу. Только ты какой-нибудь благовидный предлог придумай… Подойди, например, к нему и привяжись: «Ты чего мне вчера на пиджак плюнул? Дрянь ты октябристская!» Можешь толкнуть его даже.
   – А ежели он не обидится?
   – Ну, как не обидится. Обидится. А потом, значит, ты сделай так…

   Долго в кабинете слышался шепот издателя и гудящий бас Карнаухого.
   Провожая его, издатель сделал страшное лицо и сказал:
   – Только ради Создателя – чтобы ни редактор, ни сотрудники ничего не знали… Они меня съедят.
   – Эге!
   Когда Карнаухий вышел на улицу, к нему подскочил веселый, сытый газетчик и крикнул:
   – Грандиозный скандал! Исключение депутата Карнаухого на пять заседаний!!
   Карнаухий улыбнулся и добродушно проворчал:
   – Тоже кормитесь, черти?!



   К октябристу Чикалкину явился околоточный надзиратель и объявил, что предполагавшееся им, Чикалкиным, собрание в городе Битюги с целью сообщения избирателям результатов деятельности его, Чикалкина, в Думе – не может быть разрешено.
   – Почему? – спросил изумленный Чикалкин.
   – Потому. Неразрешенные собрания воспрещаются!
   – Так вы бы и разрешили!
   Околоточный снисходительно усмехнулся:
   – Как же это можно: разрешить неразрешенное собрание. Это противозаконно.
   – Нo ведь, если вы разрешите, оно уже перестанет быть неразрешенным, – сказал, подумавши немного, Чикалкин.
   – Так-то оно так, – ответил околоточный, еще раз усмехнувшись бестолковости Чикалкина. – Да как же его разрешить, если оно пока что – неразрешенное? Посудите сами.
   – Хорошо, – сказал зловеще спокойным тоном Чикалкин. – Мы внесем об этом в Думе запрос.
   – Распишитесь, что приняли к сведению, – хладнокровно кивнул головой околоточный.

   Когда октябрист Чикалкин остался один, он долго, взволнованный и возмущенный до глубины души, шагал по комнате…
   – Вы у меня узнаете, как не разрешать! Ладно!! Запрос надо формулировать так: известно ли… И тому подобное, что администрация города Битюга своими не закономер…
   Чикалкин вздохнул и потер бритую щеку.
   – Гм. Резковато. За версту кадетом несет… Может, так: известно ли и тому подобное, что ошибочные действия администр… А что такое ошибочные? Ошибка – не вина. Тот не ошибается, кто ничего не делает. Да что ж я в самом деле, дурак… Запрос! За-прос! Не буду же я его один вносить. А фракция – вдруг скажет: несвоевременно! Ну, конечно, скажет… Такие штуки всегда несвоевременны. Запрос! Эх, Чикалка! Тебе, брат, нужно просто министру пожаловаться, а ты… Право! Напишу министру этакое официальное письмецо…

   Октябрист Чикалкин сел за стол.
   – Ваше высокопревосходительство! Сим довожу до вашего сведения, что произвол властей…
   Перо Чикалкина застыло в воздухе. В столовой гулко пробило два часа.
   – …что произвол властей…
   В столовой гулко пробило половину третьего.
   – …что произвол властей, которые…
   Рука онемела. В столовой гулко пробило пять.
   – …что произвол властей, которые…
   Стало смеркаться.
   – Которые… произвол, котор…
   И вдруг Чикалкину ударило в голову:
   – А что, если…
   Он схватил начатое письмо и изорвал его в клочья.
   – Положим… Не может быть!.. А вдруг!
   Октябрист Чикалкин долго ходил по комнате и наконец, всплеснув руками, сказал:
   – Ну, конечно! Просто нужно поехать к исправнику и спросить о причине неразрешения. В крайнем случае – припугнуть.

   Чикалкин оделся и вышел на улицу.
   – Извозчик! К исправнику! Знаешь?
   – Господи! – с суеверным ужасом сказал извозчик, – да как же не знать-то! Еще позавчерась оны меня обстраховали за езду. Такого, можно сказать, человека, да не знать! Скажут такое.
   – Что же он – строгий? – спросил Чикалкин, усаживаясь в пролетку.
   – Он-то? Страсть. Он, ваше высокоблагородие, будем прямо говорить – строгий человек. И-и! Порох! Чиновник мне один анадысь сказывал… Ему – слово, а он сейчас ножками туп-туп да голосом: в Сибирь, говорит, вас всех!! Начальство не уважаете!!
   – Что ж он – всех так? – дрогнувшим голосом спросил Чикалкин.
   – Да уж такие господа… Строгие. Если что – не помилуют.
   Октябрист Чикалкин помолчал.
   – Ты меня куда везешь-то? – неожиданно спросил он извозчика.
   – Дык сказывали – к господину исправнику…
   – Дык сказывали! – передразнил его Чикалкин. – А ты слушай ухом, а не брюхом. Кто тебе сказывал? Я тебе, дураку, говорю – вези меня в полицейское управление, а ты к самому исправнику!.. Мало штрафуют вас, чертей. Заворачивай!

   – Да, брат, – заговорил Чикалкин, немного успокоившись. – В полицейское управление мне надо. Хе-хе! Чудаки эти извозчики… ему говоришь туда, а он тебя везет сюда. Так-то, брат. А мне в полицейское управление и надо-то было. Собрание, вишь ты, мне не разрешили. Да как же! Я им такое неразрешение покажу! Сейчас же проберу их хорошенько, выясню, как и что. Попляшут они у меня! Это уж такая у нас полиция – ей бы только придраться. Уже… приехали?.. Что так скоро?
   – Старался, как лучше.
   – Могу я видеть пристава? – спросил Чикалкин, входя. – То есть… господина пристава… можно видеть?
   – Пожалуйте.
   – Что нужно? – поднялся навстречу Чикалкину грузный мужчина с сердитым лицом и длинными рыжими усами.
   – Я хотел бы этого… спросить вас… Могу ли я здесь получить значок для моей собачки на предмет уплаты городского налога?
   – Э, черт! – отрывисто вскричал пристав. – Шляются тут по пустякам! В городской управе нужно получать, а не здесь. Герасимов, дубина стоеросовая! Проводи.



   Однажды, тихим вечером, на берегу морского залива очутились два человека.
   Один был художник Рюмин, другой – неизвестно кто.
   Рюмин, сидя на прибрежном камне, давно уже с беспокойством следил за поведением неизвестного человека, который то ходил нерешительными, заплетающимися ногами вдоль берега, то останавливался на одном месте и, шумно вздыхая, пристально смотрел в воду.
   Было заметно, что в душе неизвестного человека происходила тяжелая борьба…
   Наконец он махнул рукой, украдкой оглянулся на Рюмина и, сняв потертый, неуклюжий пиджак, – очевидно, с чужого плеча, – полез в воду, ежась и испуская отчаянные вздохи.
   – Эй! – закричал испуганно Рюмин, вскакивая на ноги. – Что вы там делаете?
   Незнакомец оглянулся, сделал рукой прощальный жест и сказал:
   – Не мешайте мне! Уж я так решил…
   – Что вы решили? Что вы делаете?!
   – Ослепли вы, что ли? Не видите – хочу утопиться…
   – Это безумие! Я не допущу вас до этого!..
   Неизвестный человек, балансируя руками, сделал нерешительный шаг вперед и воскликнул:
   – Все равно – нет мне в жизни счастья. Прощайте, незнакомец! Не поминайте лихом.
   Рюмин ахнул, выругался и бросился в воду. Вытащить самоубийцу не представляло труда, так как в том месте, где он стоял, было неглубоко – немного выше колен.
   – Безумец! – говорил Рюмин, таща неизвестного человека за шиворот.
   – Что вы задумали?! Это и грешно и глупо.
   Извлеченный на берег самоубийца сопротивлялся Рюмину лениво, без всякого одушевления. Брошенный сильной рукой художника на песок, он встал, отряхнулся и, потупившись, сунул художнику в руку свою мокрую ладонь.
   – Пампасов! – сказал он вежливо.
   – Каких пампасов? – изумленно спросил Рюмин.
   – Это я – Пампасов. Нужно же нам познакомиться.
   – Очень приятно, – все еще дрожа от напряжения, отвечал Рюмин. – Моя фамилия – Рюмин. Надеюсь, вы больше не повторите своей безрассудной попытки?
   Пампасов неожиданно схватился за голову и завопил:
   – Зачем вы меня спасли? Кто вас просил?! Пустите меня туда, в эти прозрачные зеленоватые волны… Я обрету там покой!..
   Рюмин дружески обхватил его за талию и сказал:
   – Ну, успокойтесь… Чего, в самом деле… Я уверен, все обойдется. Самое сильное горе, самое ужасное потрясение забываются…
   – Да у меня никакого потрясения и не было, – проворчал, уронив голову на руки, Пампасов.
   – Тогда чего же вы…


скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14

Поделиться ссылкой на выделенное