Ярослав Астахов.

Красная строка

(страница 1 из 2)

скачать книгу бесплатно

 -------
| bookZ.ru collection
|-------
|  Ярослав Астахов
|
|  Красная строка
 -------


   Клялся… что Времени уже не будет.
 Откровение Иоанна, 10:6

 //-- 1 --// 
   Я дал обещание родственникам его, что не буду называть его имени.

   Ему снилось темное.
   Кажется, это была… ночь.
   Но – живая, пульсирующая вокруг и в его сознании колким хохотом. Пронизывающая как тысячами стальных, льдистых глаз. И словно бы поворачивающая медленно его в своих цепких, неощутимых пальцах.
   А он был во сне ребенком, оставленным на ее произвол. Он звал… сжигаемый бесконечным страхом – просил, чтобы взошло солнышко.
   И вот оно поднялось… Раскачиваясь посреди этой тьмы как страшный слоновий лоб. Оно приблизилось и хлестнуло его глаза – словно тряпкой, намоченной в кислоте, – светом. Невыносимая костяная тоска свела его душу, как судорогою, и

   разбудила. Вокруг, разорванная, полыхала, плотнимая мечущимся пламенным клубом, мгла. Экспедиционная машина горела! Мерцающие абрисы фигур, замерших, вычернялись метаниями бесящегося огня и тень, разбрасываемая по травам поляны, рвалась… то прядала…
   Он вскочил, проламываясь из распадающегося пространства сна – в явь. Пошел, покачнувшись и выровнявшись, на трепетное мерцание фигур, в слепящее…
   Неистовое полыхание огня прекратилось, внезапно, пока он шел. В напряженный и одиноко вытянувшийся язык собралось все пламя. И так стояло теперь, колеблемое едва лишь, как жуткий – огромностию своею – огонь свечи. Как если б окружающий мрак, сплотившийся словно каменными стенами вокруг, создал тягу.
   И ветер, пригибаясь к самой земле, все бежал в огонь… И вздрагивали черные полотна теней… и близко, невероятно близко к пылающему средоточию стояли товарищи его, как в детской игре «замри» – неподвижные.
   И он не понял тогда.
   Он и теперь не в состоянии постичь, как это оно получилось, что тогда он – не понял. Ему ведь не впервой приходилось видеть это оцепенение, сродное параличу, обмороку. И он бы мог догадаться сразу, что происходит! Но нет, почему-то все думалось тогда только: просвистом… это всего лишь просвистом их вот так завораживает огонь! Тихим, непрестанным и странным… с которым летит, летит – обрываясь, как бесящаяся в бездну вода, с наклонной…
   Внезапно он увидал – через жалящий отблеск треснувшего в кабине стекла – Петра! Их водитель… как малые дети боялся он отчего-то этих ночей, безлунных… Зачем же не покинул он духоты машины, как все, хоть на эту ночь?!
   Он выхватил карабин – у кого-то из этих, которые стояли, тупо и неподвижно, около. И принялся методично бить, направляя приклад в край дверцы – герметичного люка, чуть скошенного у колеса.
Он думал: заело герметизирующий замок. Но люк… вдруг отворился свободно. И – видел он: в иссеканиях скалывающегося, дрожащего воздуха несет Петр… огонек к самокруточке.
   И тут огонь добрался до баков.
   Он вовсе ничего не услышал, как это ни странно.
   Только: сияющая тугая лента свивается во столб, клуб… раз-искривание, распад, небытие слепящего.
   И тьма перед глазами его. И – словно перемешалось время в эти мгновения: тогда? или сразу после? – клонящаяся плоскость поляны, несущаяся ладонь, бьет… и он, отброшенный жестоким ударом – летит, летит… летит за какой-то зияющий бешенным белым предел бездонный.
 //-- 2 --// 
   И было что-то еще. Но запечатлелось в сознании, только: они идут. Не малое уже время. Не останавливаясь. По щиколотку в завалах тяжелой хвои.
   Их меньше… Это не удивительно, разумеется. Нет Петра. Но – вдруг он осознает – их всего лишь четверо, нет и Владимира еще, их радиста! Что-то произошло и с Владимиром. Что? Мысль эта не отпускает… Казалось бы, он может это легко узнать, спросив идущего рядом. Но почему-то не в состоянии он оборвать молчания, в котором они идут. Как будто это во сне. Страх чего-то, не обнаруживаемого чувствами, но… обволакивающего, крадущегося вокруг – оковал его.
   И он не может заставить глаза свои не метаться, пытая мрак.
   И слух, обострившийся до предела, процеживает напряженно шорохи игл, тревожимых их ногами…
   Что понуждает сердце так биться? Чем странны эти пространства, сквозящие вязь ветвей? Тонкие метелочки игл, колеблемые нечувствительным ветром… резные звездочки мха… трещинки на коре… О, Боже!
   Так вот ведь оно в чем дело! Как может быть, что он видит – видит вот это все в безлунную эту ночь?! Под сводами глухих крон… Теперь – наконец – он

   понял.
   Единственному на всей Земле знакома ему… ОНА. Сила, в присутствии которой делаются видны предметы, хотя и невозможно понять, откуда падает на них свет. Он первый обнаружил ЕЕ, производя отвлеченные, казалось бы, вычисления.
   И стал ЕЕ первой жертвой.
   «ЕЕ присутствие имеет форму ядра». Фраза из его дневника. Она представляет собой простое описание наблюдения, но выглядит нелепо и странно. Впрочем, такое впечатление производит всякое вообще неведомое доселе. Не вписывающееся в картину.
   Во времена Колумба Америка, вероятно, смотрелась несуразно на карте мира. Но восприятие скорректировалось. Картина знания человеческого изменится и теперь. Если только… если вообще она теперь будет, какая-либо картина!
   Ядро… Наверное, не совсем удачное наименование для того, что обладает сознанием. Интересно, как называет ОНА сама это проявление свое здесь – метастаз, который ОНА дала в наше время? И нужно ль ЕЙ вообще имя… наползающей абсолютной Тьме, для которой нет никаких преград?
   Он обнаружил ЕЕ, как это говорится, «на кончике пера». А после наблюдал и ядро. По-видимому, это величайшее научное открытие всех времен. (Времен…) Ему «принадлежит честь»… о, как он проклинает судьбу, что не кому-то другому!
   Теперь за ним ведется охота. Особая… Такого не встречается и в аду, возможно. Он выработал тонкую наблюдательность – свойство дичи, всегда преследуемой. Как прочно признаки охотящегося ядра впечатаны в его мозг.
   Первый: когда ядро, черное, перетекает медленно и бесшумно в полной темноте около каких угодно предметов – предметы начинают излучать слабый свет. Чуть красноватый. Практически не заметный глазу неискушенному. (Но как же он – то не опознал сразу? Наверное – затуманили головная боль, тошнота… Последствия контузии. Ее он получил точно: стоять так близко к взорвавшемуся баку… еще удача, что отделался так легко.)
   Второй признак… Его проявлений более, чем достаточно! Теперь он сознает это. Огневой столп, летящий в кромешное… И малый огонечек Петра, несомый бережно к самокрутке посреди волн жара… за миг до взрыва! Пожар, который произошел, вероятно, именно потому, что…
   Течение его мыслей обрывает вдруг голос, шероховатый и требовательный:
   – Какой пожар? Какой огонь-огонечек? Что там еще за Петр? О чем ты бубнишь все время?!
   Командир группы. Старший, как это повелось у них называть его. Остановился перед ним резко и развернулся, и смотрит… Кажется, он может потрогать рукою этот непонимающий, раздраженный взгляд.
   Он что-то произнес вслух, задумавшись! Как можно было вот так забыться?
   И замерли остальные двое. Они расслышали все, что сказано ему Старшим – все заданные вопросы. И эти двое тоже повернулись и смотрят. И так отчетливо изумление в напряженных позах. Тревожное… и, он знает, они сейчас изумляются не тому, что Старший обнаружил неведенье о вещах, произошедших вот только что. Нет, напротив, они вполне солидарны в чувствах своих со Старшим.
   И это есть третий признак.
   И это остается вечно, как шрам.
   Так именно должно быть, потому что рядом плывет ядро. Начавшее – и сколько ведь уже времени назад – дьявольскую свою работу. Ядро… по результатам деятельности оно напоминает лесной пожар! Не оставляет по себе ничего, а только: ему – этот яд в глазах… Жестокую кислоту слепого, немного даже брезгливого изумления других перед тем, что для него очевидно.
   Пусть будет ответом его молчание, если так.
   И вот оно полыхает, молчание, огненною стеной разделяя этих троих и его, четвертого…
   Вопрос давно позабыт. Безумно – будто и не ему в глаза, а в бездну какую-то сквозь его глаза – глядит Старший… И даже вдруг является мысль: а может быть Старший – знает?
   Но неоткуда же ему знать. А просто: шаги их смолкли, и вот уже нельзя не заметить – ни шороха ночного обычного вокруг них! А словно это пустыня, мертвая земля, лунный кратер…
   Живое затаилось или ушло. Пытаясь оградиться кошмара, который стягивается, сейчас, вокруг них.
   И даже и настолько самоуверенный человек, как Старший, чует неладное.
   Оно ведь изменяет любого в ладонях своих

   безмолвие. Старший медлит…
   – Ну, раз уж встали – осмотримся.
   Вокруг убегают в тьму, в невидимое запредельное небо – шероховатые толстые стволы. Старший, как будто отогнав морок, вдруг поворачивается резко к тому из них, который наиболее массивен. Идет, подпрыгивает, карабкается, хватая ветви у основания и впивая ребра подошв. Исчезает… Сухие сучья, содранные кусочки коры сыплются еще какое-то время, шурша и легко постукивая…
   Они ждут. Тяжелой вертикальной водой замерла темнота меж дальних деревьев. Остры снующие искры в перенапряженных глазах. Обыкновенная темнота, просто темнота – или?..
   Нет! Он лучше вообще не будет туда смотреть! Лучше – вот, на вздрагивающие огоньки сигарет, которые товарищи его, Иван и Руф, сжали в пальцах.
   Приветливые теплые огоньки.
   Дрожащие…
   Они бы и не так еще задрожали, – он думает, глупо, вдруг. – Сумей бы они представить, хоть приблизительно, что именно сейчас ходит рядом!
   Они… А сам-то он сумел бы рассказать в точности, какое оно – ядро? Оно подобно воронке. Черной… типа «абсолютно черного тела». Поставленной вертикально… Кромсающей попадающее в нее как вертящийся слепой нож!!
   Кошмарный образ пронзает сердце.
   Не выдержав, он кричит, вдруг, неожиданно для самого себя:
   – Старший!
   И повторяет, и повторяет крик, запрокидывая лицо туда, в иглы, сросшиеся в одну ленивую бездонную массу, в непроглядные клубы. Не веря, что получит ответ. А просто не сдержать ему уже этого, рвущегося струною:
   – Старший!!!
   …Вцепившиеся чьи-то руки трясут его:
   – Я же здесь!
   – Здесь я, – повторяет надсадно голос, – почему ты смотришь туда? Опомнись!
   Но только голос не тот.
   Он отрывает, наконец, взгляд от невозвратимо сомкнувшихся, омутовой водою, игл.
   Он видит искаженное страхом, и криком, и оторопью лицо

   И в а н а…
 //-- 3 --// 
   …И снова они бредут. Иван умчался вперед, Руф держится позади. Течение темно-багряных пятен по сторонам тошнотворно однообразно. И кружатся в голове мысли. Непрошенные… И эти думы – они его палачи. Они казнят его обвинениями в таком, чего и в кошмарном сне не изведают эти двое.
   Что делают они все – и мертвые уже, и живые – здесь? Расплачиваются за его опрометчивость! За его поспешность.
   Ну почему это он решил, что вдали от больших скоплений людей потеряет силу ЕЕ ядро? Зачем позволил увлечь себя произвольной мысли, не только что не проверенной – не продуманной?
   Господи, прости раба своего… Чем был виноват Петр, который был обращен баком, взорвавшимся, на его глазах – в пыль? И чем провинился Старший, так легко не отделавшийся? И чем – Владимир?
   А ведь никакого сомнения – никакого – в том, что и Владимир затянут. В точности, как и Старший! Да потому же он и вспыхнул, наверное, этот пожар, что самым последним осознанным движением Владимира, который всегда любил баловаться с огоньком зажигалки, было…
   Вдруг распадается круженье казнящих мыслей.
   Что изменилось? что сделалось, вот недавно, во внешнем мире другим?
   Произошла какая-то тревожная перемена… И некоторое время он думает, что не сможет сообразить, что именно поменялось в мерном и завораживающем течении темных пятен. Внезапно осознает: Ивана, идущего впереди – нет.
   Возможно, он всего только ускорил шаги. Унесся, заводная пружина – и его силуэт потерялся, пропал меж этих дурацких призраков, складывающихся из шаров игл, меж черных и напряженных, как остановившийся взрыв, шишковатых клубов?
   К несчастию – это просто проверить.
   – Руф! Я чего-то не вижу впереди Ивана.
   Молчание.
   – Я не вижу…
   Руф замер перед ним, обернувшимся. Сзади – стволы, стволы… Как будто наклоненные лбы, застывшие на века в немо, исконно копимой злобе.
   – Кого это ты… не видишь? Какого Ивана? Ты… бессмысленно как-то шутишь, напарничек… Шутишь? Ты шутишь, Старший??
   Но он не может ответить.
   Потому что хватило, уже, ему.
   И он теперь способен только бежать, не разбирая дороги, усмиряя безумие, рвущееся в мозг – розгой ветвей.
   Бездумно обтекая стволы, кулаками летящие намертво, встреч, в лицо. Спотыкаясь о корни. Крича – и не слыша крика.
   Как будто сразу же легче. Да: сдался – не надо думать. Его как подхватило и понесло. Слепою мертвой волной, огромно, по-слоновьи вдруг вздыбившейся со дна души. Из неизбывных затхлых глубин, где копился ужас.
   Легко… вот именно так легко и уносит вал, оскаляемый пеной, выхватываемой молниевой игрою в шторм – эту пену… Не страх то был. А подобрался он к нему потом, потихоньку, страх. Когда он уже не бежал, а медленно плелся, сорвав дыхание. И вот тогда он шептал, поднимая в сознании жалкие, лишенные смысла, случайные сколы слов. Вот как ладонь козырьком – защититься от слепящего страха. «Ведь ты не знаешь

   Владимира… ни Петра, и ни Старшего, который у тебя был… правда, Руф? Не знаешь никакого другого, чем тот, который у тебя сейчас, Старшего? Хочу поздравить тебя: вполне разумная мера, коль новое – равно зло. Ведь потому что иначе ты обворован. И понимаешь это. И больно, больно…»
   И продолжал шептать еще что-то. А впереди уже проступало… как черное солнце сквозь космы игл.
   И он пытался не верить. Но солнышко это пило его глаза, обнажая… да, обнажая – как это показалось ему в те мгновенья – глазное дно. А вздрагивающие тяжи боли тянулись дальше – в виски, в затылок…
   Внезапно проступил дурманящий визг. Размыкая сознание. Словно визг… колес, которые становились ближе, все ближе… И он не понял, ну как же это вот вдруг сразу настал, вместо ночи – день? и почему полетел под щеку шершавый асфальт в параллельных полосах? и что это за слепящие холмы ваты вдруг полыхнули над скрещиваньями стальных жил? А между ними сияло, зовущее к себе синим, но меркнущее ему
   небо.
 //-- 4 --// 
   Такое вот рассказывал он. Да, в точности, слово в слово. За что могу поручиться. Все, произносимое им, я сразу же фиксировал скорописью.
   Да, этот пожилой весьма пациент был тяжелым, как это мы называем. Его состояние было критическое. Его организм настолько ослабили кровопотеря и болевой шок, что он не мог и сидеть. Он говорил полулежа, и голос иногда почти пропадал, терялся, истончаясь до шепота.
   И я тогда наклонялся ниже.
   Почти приникая ухом к его губам, чтобы слышать.
   Вся голова его спелената была коконом из бинтов и кровь

   розовыми полукружиями проступала на белом по краям уже высохших бурых пятен. Так сильно было волнение его. Он будто переживал заново, облекая в слова, каждый миг.
   Его рассказ оказал на меня какое-то непонятное, небывалое действие. Цепенящее. (Я вовсе не впечатлителен! Вовсе – а то бы поискал иную профессию.) Наверное, я около минуты потом не мог… сказать ли – возвратиться в себя? Буквально: не мог понять, где я сейчас и кто я.
   Когда же наконец вернулся к реальности, то я вспомнил, что с пациентами нас учили держаться профессионально. И я решил, поразмыслив, что наиболее профессионально будет спросить его, где, он думает, находится он сейчас?
   Он ответил: «в Кандалахской районной».
   И это озадачило еще больше. Бред, который иногда случается после шока физического, бывает краток. И несистемен… А вот его реакция больше напоминала манию, чем лишь бред. Я предпринял и еще попытку помочь его разуму проясниться. Поинтересовался с улыбкой: полагает ли он, что будто в том Кандалахе, им выдуманном, он и родился?
   Наверное, он расслышал меня не полностью. Он отвечал так, цитирую: «Нет, я родился отсюда довольно-таки далеко. В Москве. Я от нее и бежал…» И он рассказал мне, что, якобы, произошло с ним «в этой самой Москве». Он состоял сотрудником закрытого НИИ. Биофизиком. И у него была оригинальная тема научного изыскания. Необыкновенная даже для секретного института. Он изучал биополе. Точнее – математическую его модель…
   В его распоряжении был мощный компьютер. Какой-то очень… Наверное, большинство ученых даже и не подозревают о существованье таких машин! И вот, на нем он и проигрывал математическую модель биополя, задавая разнообразные тесты. И он открыл…
   Но только не могу я упомнить всех этих специальных (им выдуманных самим?) терминов!
   Попробую хоть передать суть. Им обнаружено было, что при определенных условиях человеческие биополя… срастаются.
   При этом образуется какое-то единое Суперполе.
   И свойства этого Суперполя совершенно другие, чем у обыкновенных биополей.
   Они…
   Нет, будет все-таки лучше, если я снова буду приводить его слова совсем точно. Ведь был момент, когда я снова начал конспектировать скорописью. Я даже и не заметил, как это оно случилось, что вот, я опять сижу и торопливо покрываю бумагу знаками.
   А он прочел мне целую лекцию. Несмотря на то, что все клинические показатели были на грани комы. Но далеко не только потому эта лекция была удивительнейшая из всех, какие мне довелось услышать…
   Рассмотрим простой пример, говорил он. Вот, вещество растворено в воде и существует оно как ионы. Мельчайшие частицы, которые невозможно видеть ни в какой микроскоп. Которые даже меньше молекул самой воды. Вода чиста и прозрачна… Теперь допустим – по некоторой причине этих ионов делается в растворе много. Так много, что раствор оказывается перенасыщен, как называют химики. Так вот, в какое-то мгновение все эти ионы – слипаются. Схлопываются в кристалл. Рождают из своей массы образование несоизмеримо огромное по сравнению с размером каждого из ионов. Образование, которое делается видно в растворе невооруженным глазом. То есть: изменяется скачком агрегатное состояние вещества.
   Причиной может послужить малейший толчок, сказал он. Или изменение влажности в комнате, в которой стоит сосуд, где налит раствор. Или температуры. Все, что угодно.
   Биополя живых организмов, он продолжал, подобны таким ионам. Аналогия правомерна. Проигрывание модели на компьютере полностью правомерность эту доказывает. Модель имеет предсказательную силу, что подтвердили ограниченные эксперименты и, затем… практика. (Нечего и описывать, как он произнес это слово.)
   Итак, наша социальная жизнь, продолжал он, представляет собой состояние неперенасыщенного, пока, раствора. Внутренний мир каждого существует сам по себе. Как герметическая ячейка. «Упасть в соседнюю – нельзя!» посетовал однажды русский поэт. Посетовал… Было бы лучше, если бы он за это поблагодарил Бога!
   Но это агрегатное состояние может перемениться. На некоторое другое агрегатное состояние. Компьютер выдал критические параметры, предельные величины, за которыми эта смена окажется неизбежной.
   Значение имеют два фактора. Рост плотности населения и возрастание числа информационных связей между отдельными индивидуумами. (Последнее, пояснил он, это как если бы возросла степень притяжения частиц в растворе друг к другу.) То и другое может придать «раствору» характер перенасыщенного. Биополя схлопнутся. Родится энергетический «кристалл» из биополей, то есть: в единый миг вспыхнет новое – не вообразимое с точки зрения никакого теперешнего нашего опыта – агрегатное состояние бытия!
   Природа ставила такие эксперименты, говорил он. Осиное гнездо. Муравейник. Термитный холм… Уже от одного вида подобных образований идет подчас холодок по коже. И это заявляет свои права какой-то древний инстинкт. Ужас чуждого. И это – до вопроса еще о том, что находится там, внутри? Что представляет собой она, эта Сила, возникшая от слияния живых искорок тысяч малых существ? Сила, предопределяющая им теперь по команде: рождаться, преобразовываться, как это будет потребно ей, умирать…
   Плотность населения некоторых участков Планеты возрастает стремительно, возвратился он к теме. А это значит, с такой же скоростью приближается время, когда Планета преобразится… в один гигантский термитник! И вот как именно будут развиваться события, скорее всего. Представьте: какой-либо крупный город… и вот – террористический акт, существенный перебой в снабжении электроэнергией, эпидемия… Любое, словом, что способно вызвать массовый стресс. Жестокий «праздник общей беды», как это метко названо в одной песне. Идет заразная страсть, и она немедленно превращает людей – в толпу. Вот это вам и есть аналог легкого сотрясения сосуда, содержащего перенасыщенный раствор. Состояние биополей меняется! Они вдруг начинают слипаться… схлопываться… Возможно, по началу внешний вид бытия не особенно и изменится. Но этот город… он сделается уже не город в человеческом смысле слова! Теперь там никогда больше уже не будет людей… А затем пойдет цепная реакция! Которая распространится вмиг по всем континентам. Охватит все человечество, как единое целое. Словно лесной пожар…
   Да, время близко! И люди чувствуют подступающую опасность. Не так, чтобы они осознавали все это, но… Красноречива очень статистика самоубийств: их пики все приходятся на перенаселенные города. Живая человеческая душа как-то чувствует: условие ее бытия – несоприкосновенность ее – расшатывается… Душа неудержимо перетекает во что-то уже иное, нежели душа… и не хочет жить!
   Предпринимаются даже некие полуосознанные попытки предотвратить катастрофу. И это бы могло дать надежду, когда бы не… Но дальше он заговорил о вещах, которые уже совсем не укладывались в сознание!
   Ведь произойдет не просто смена одного агрегатного состояния социального бытия другим. В результате этой смены будет рожден иной разум. Слияние биополей Планеты приведет к тому, что индивидуальность каждого из людей исчезнет. Каждый индивидуальный разум сделается лишь одним из миллиардов нейронов, складывающих бесконечный мозг! Неповторимое каждой личности будет стерто. Человека не станет. Произойдет полная, абсолютная Катастрофа.
   Но так воспринимается это нами – несоприкосновенной, личностной формой состояния бытия. Грядущая безликая Сила, напротив, рассматривает все это как первый миг. Духовный крах Человека означает ее рождение.


скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2

Поделиться ссылкой на выделенное