Анри де Ренье.

По прихоти короля

(страница 7 из 18)

скачать книгу бесплатно

То были ливрейные скороходы и конюшенные пажи. В руках у них светились зажженные факелы. Они расположились в несколько рядов вдоль всей главной улицы, на площади и при въезде на мост. Многие из них, спешившись, забрались на тумбы. Красные перья на их шляпах, казалось, горели от огня; было светло как днем.

Г-жа Даланзьер раздвинула жалюзи, чтобы лучше видеть. Плотная толпа теснилась около домов. Площадь кишела народом, хотя многие помчались на городские окраины. Ветер разносил искры от факелов. Вдруг в конце улицы, занимая почти всю ее ширину, показалась конная гвардия.

Серебряные галуны на синих мундирах у них поблескивали. Они проходили, прямо сидя в седлах, рукою в перчатке держа узду лошади; лошади грызли удила. Длинные хвосты били по мохнатым бокам. Затем камзолы легкой кавалерии залили красным всю дорогу. Они приближались, стуча копытами. Колокола удвоили звон, к прежним присоединилась колокольня Сен-Ламбера. Когда прошли красные жандармы, образовалось пустое пространство и наступило молчание.

Вскоре к отдаленному и все усиливающемуся гулу присоединился большой колокол Сен-Ламбера. Он звонил только по большим праздникам. Звон его, полный и глубокий, наполнял весь воздух. Г-жа Даланзьер не выдержала, распахнула жалюзи и вышла на балкон. Махали факелами, чтобы они разгорелись, и наконец, в красноватом блеске появились головы шестерки лошадей, запряженных попарно в большую карету, золоченая верхушка которой возвышалась над ними. Сбруя у них была из красной кожи с золотыми гвоздиками, шлеи украшены огненными лентами. Голова кучера, правившего ими, приходилась вровень с окнами второго этажа. Он был огромным и плечистым. Карета, поддерживаемая широкими колесами, представляла собою сооружение с великолепными лепными украшениями и с прозрачными стеклами. Они проезжали как раз под балконом. Г-жа Даланзьер, захлопав в ладони, так перевесилась с балкона, что Антуан ухватил ее за рубашку.

На пунцовых подушках сидело трое господ. Один из них, в глубине, одет был в камзол из золотой материи поверх красного жилета. Кисейный галстук окружал его шею. Шляпа с несколькими рядами перьев покоилась поверх большого черного парика, ниспадавшего на плечи, где красные ленты сплетались бантом. Профиль сильного лица, багрового и солнцеподобного, с тяжелой отвисшей губой и горбатым мясистым носом, силуэтом выделялся при свете. Выражение славы и величия дополняло эту личность. Дым от факелов поднимался как ладан. Большой колокол наполнял небо медным звуком. Антуан испытывал большое волнение.

Г-жа Даланзьер выходила из себя. В одной рубашке, не боясь быть узнанной, забыв прикрыться, наполовину свесившись с балкона, она показывала свою пышную грудь. Она так громко и весело кричала «Да здравствует король!», что король поднял глаза к балкону, откуда неслись эти крики и улыбнулся этой красивой женщине, сдобной и свежей, в небрежности ночного туалета. Он пальцем указал на нее двум сидевшим с ним вельможам.

Карета продолжала свой путь.

Королевский профиль исчез за поворотом. Г-жа Даланзьер разглядела еще плечо в лентах, на которое струились локоны парика. Большой колокол Сен-Ламбера заглушал крики. Сотня дворян с крючковатыми носами замыкала шествие. На площади дверца королевской кареты открылась перед городскими чинами, ставшими на колени. Они представляли смешное зрелище: платья надеты наспех, парики нахлобучены кое-как. Г-н Ландражо, старшина, совсем забыл надеть свой парик, голый и гладкий череп его лоснился при свете факелов.

Карета выехала на мост между двух рядов факелов. Золотой купол ее колыхался, и огромный кучер, до половины освещенный, казался безголовым великаном. Лошади прибавили шагу. Длинные парики крючконосых господ запрыгали по их пестро расшитым спинам.

В эту минуту подошли мушкетеры. Они снова наполнили улицу лошадиным стуком. Черные и серые прошли одни за другими. Мост застонал. Серебряные кресты пересекали синее сукно безрукавок. Блистали мощные крупы. Из одного упал золотистый помет, как медаль с изображением какого-нибудь властителя. Затем все смешалось во мраке вместе с факелоносцами, потрясавшими своими дымящимися головнями. Звук смолк вдали.

Улицы понемногу опустели. Окна закрылись, огни погасли. Слышно было, как захлопываются двери.

Только колокола упорствовали. У Сент-Этьена и маленький колокол Сент-Николь умолкли первыми, Остальные вслед за ними. Трезвон большого колокола Сен-Ламбера замедлился, сделался более редким и вдруг прекратился. Виркур снова погрузился в сон, темный, спокойный, молчаливый, меж тем как королевская карета на широких колесах с золочеными ободьями мчалась через ночные поля к границам, битвам и славе.

VIII

В течение почти целого месяца Антуан не получал никаких известий от г-на маршала де Маниссара. Он мог подумать, что о нем позабыли, и очень мучился этим. Лицезрение короля возбудило в нем благородный пыл и непреодолимое желание отличиться. Пожертвовать частью своего тела не казалось ему чрезмерной ценой за такую милость. Он охотно дал бы что-нибудь большее, столь она казалась ему драгоценной. Королевское солнце обогрело его своим лучом, и он должен был вследствие этого всю свою жизнь чувствовать внутреннее пламя.

Старый Анаксидомен узнал от Корвизо о проезде короля через Виркур и о появлении на балконе Антуана с г-жою Даланзьер в полуголом виде. Игумен Валь-Нотр-Дама поздравил по этому поводу Антуана, который по-прежнему расспрашивал его о военной и придворной жизни. Игумен отвечал между двумя затяжками своей маленькой трубки. Понравиться королю – единственное средство иметь успех. Король – единственный источник всех почестей и милостей. Все зависит от его благоусмотрения. Вот все, что мог вывести и чему мог научиться Антуан из игуменских речей. Они запали ему глубоко в душу. Он как сейчас видел старшину Ландражо и все городские чины на коленях среди мостовой, перед дверцами раззолоченной кареты, при свете факелов, под звуки восклицаний и трезвон колоколов, – и это положение показалось ему самым естественным. Он сам готов был стать в такое же и только искал случая к этому.

Случай медлил. Никаких известий о г-не де Маниссаре не поступало. Антуан предпочитал приписывать эту задержку военным заботам. Конечно, маршал ждал, когда пули сделают в рядах бреши, которые могли бы заполнить г-да де Поканси. Среди различных слухов, походивших до Виркура, главные были до сих пор насчет разных передвижений взад и вперед, так как очевидно присутствие его величества налагало обязанность воздерживаться от решительных действий, которые могли бы поставить его величество в неловкое положение. Славу и неприкосновенность его личности нужно было оберегать в равной степени.

Антуан запасся терпением. Он осматривал свое вооружение и лошадей, на которых от нечего делать ездил его отец. Старый Анаксидомен рассказывал ему историйки. Большое место занимала в них любовь, и у Антуана появилось сомнение, не лучше ли было бы посвятить остальную часть своей молодости женщинам и наслаждению вместо того, чтобы подвергать ее опасностям войны. Слова Корвизо звучали у него в ушах.

Корвизо часто бывал в Аспревале. Антуан расспрашивал его, что говорят в Виркуре относительно войны и короля. Нигде в другом месте с Корвизо не говорилось так охотно, как в маленьком погребе, ключ от которого был у него. Антуан входил туда вслед за ним. Корвизо, поставив свечу, снимал с гвоздя висевшую там кружку. По краям она была украшена выпуклыми гроздьями. От вина Корвизо делался болтлив. Его сухой и высокий голос гулко раздавался в подвале. Антуан слушал, как тот изрекал нравоучения и сальности. Он говорил их вперемежку, присоединяя к ним обычные свои рассуждения о бедственности нашей природы.

– Что за жалкое и скаредное положение, сударь, быть человеком, – говорил он, поднимаясь по ступенькам обратно. – Все в нем преходяще, даже тот маленький жар, что возбуждает в нем бургундское. Хмель от него почти тотчас же проходит, едва мы перестаем ощущать вкус. Нечего пытаться превысить меру: нет более отвратительной картины, чем пьяница с шатающимися ногами и винной отрыжкой. Сама природа враждебна нашим наслаждениям, и если мы хотим ее насиловать, жестоким образом мстит нам, предлагая нам зрелище наших немощей. Самой необходимостью наших органов она унижает нас в наших собственных глазах и делает постыдными в глазах других, и какое бы прекрасное вино мы ни пили, нужно сознаться, что в результате проявляется наименее лестная для нас сторона нашей природы, рабство по отношению к самим себе.

После этих слов он выпивал мускатное вино из кружки, которую он поворачивал между пальцев, рассматривал на серебре выпуклые листья и гроздья, потом вешал ее на гвоздик и прислушивался, в свежей и гулкой тени подвала, к тихому звяканью, чистому и металлическому. Поднявшись к старому Анаксидомену, он щупал у него пульс, рассказывал какую-нибудь вольную историйку или изрекал смешную нелепость и отправлялся на своем муле обратно в Виркур.

Подъезжал и отъезжал он от Аспреваля всегда с некоторым страхом: Жером и, Жюстен буйствовали около замка. С той минуты, как было решено, что они идут на войну, оба беспрерывно упражнялись в стрельбе из мушкета. Удивительно, как еще они никого не убили. Корвизо всякий раз казалось, что у него мимо ушей свистят пули, и он еще больше возненавидел двух братьев за тот страх, который перед ними испытывал.

Курьер от маршала прибыл только к концу апреля. Вот уже несколько дней как Антуан был на себя непохож: окрестности облетела весть о победе. Г-н де Маниссар подтверждал событие. Король имел удовольствие обратить неприятелей в бегство, и его величество был так доволен оборотом, какой принимали дела, что постановил всю тяжесть кампании переложить на маршала и вернуться в Версаль.

Антуан был в отчаянии, но маршал убеждал его, что в случаях отличиться не будет недостатка и чтобы он ехал к нему в Дортмюде, к осаде которого он собирался приступить. Он прибавлял, что так как г-н Даланзьер приезжает на несколько дней в Виркур и затем возвращается обратно в войска, то они могли бы совершить путь вместе.

Возвращение толстого комиссара имело следствием то, что прощание Антуана с г-жою Даланзьер происходило на лоне природы. Она отправилась посетить хутор Бюрон, и Антуан встретился там с нею как бы случайно. Луговая трава мягка была для них в последний раз. Они долго просидели друг подле друга. Воздух был теплый и легкий. Каждый думал о своем, в чем уже есть начало забвения. Любовь, основанная только на взаимном наслаждении, не переживает его, и отсутствие Антуана полагало ей естественный и насильственный конец.

Если прощание с г-жою Даланзьер было легко, то расставание г-на Поканси с сыновьями было коротко. Жером и Жюстен удостоились с его стороны только довольно сухого кивка головой. Старый Анаксидомен удержал Антуана за руку и закрыл дверь на лестницу, по которой, толкаясь, спускались младшие братья.

– Настала минута, сударь, – сказал он, – расстаться, причем неизвестно, увидимся ли мы еще раз.

Антуан сделал движение. Г-н де Поканси засмеялся.

– Успокойтесь, сударь, я боюсь за себя.

Г-н де Поканси ходил по комнате. Длинная хламида в цветочках хлопала по его тонким икрам. Со своими широкими рукавами, пестрыми и раздувающимися, он имел вид старой бабочки, блестящей и вылинявшей.

Он снова начал:

– Я должен извиниться перед вами за то, что так долго продержал вас в этом старом замке, где единственным занятием вашим было слушать мои россказни о прошлых временах. Они не должны были внушить вам высокого мнения обо мне. Вы не будете там об этом вспоминать! Мне бы хотелось, чтобы вы нашли в них заслуги, которые я, как и всякий другой, мог бы оказать государству, и чтоб это послужило вам подспорьем, но там нет ничего подобного, и вы должны рассчитывать на себя одного. Вам достаточно будет вашей наружности и ваших достоинств. Если я имею некоторое отношение к первому, то ко второму не причастен. Я сделал вас одним из Поканси, ваше дело – сделать Поканси кое-чем. В моем лице он был только старым Анаксидоменом. Выпейте за его здоровье и за ваше и возвращайтесь к нам рано или поздно.

Он поставил бокал, окрашивавший его руку красноватыми бликами и подставил молодому человеку свою Щеку. Тот почтительно поцеловал розовую, гладкую и свежую скулу, влажную от слезинки.

Отъезд произошел без всяких помех. Антуан предложил г-ну Даланзьеру место у себя в карете, которое тот без церемоний принял, чего бы он не сделал, будь ему известно приключение на балконе с его женой. Антуан быстро успокоился. Даланзьер ничего не знал. Проведение времени с утра до вечера, с глазу на глаз и коленка в коленку сближает. Вскоре Антуан узнал от Даланзьера состояние его доходов и разные особенности его вкусов. Даланзьер любил звонкую монету, хороший стол и полных женщин. Собственная жена его представляла минимальный объем, которым он мог довольствоваться, но он предпочитал большие и среди других женщин, уроженок Голландии и Фландрии. Там в изобилии встречаются тела молочные, приятной мягкости. Прекрасные рыжие пряди волос рассыпаются по полным плечам. Он расхваливал изобильные прелести и широкие формы, делающие эту страну весьма удобной для ведения войны: там можно найти роскошную и основательную поживу. И толстяк воодушевлялся при воспоминании о голландских, фламандских и брабансонских девицах, которыми он удовлетворял свой голод в предшествовавшем походе. Покончив с воспоминаниями, он снова перешел на г-жу Даланзьер. Он выставлял на вид ее физические и умственные достоинства. Антуан молчал. Толстый комиссар, казалось, был удивлен.

– Вы думаете, без сомнения, сударь, слушая менял что не совсем безопасно хвалить то, что нам принадлежит. Ха, ха! Но с вами я охотно рискую. Мы, горожане, знаем наш долг перед дворянином и смотрим благосклонно, если наши жены придутся ему по вкусу. Если бы моя понравилась вам, я бы ничего дурного в этом не видел; но я бы не потерпел, если бы она вздумала влюбиться в какого-нибудь Корвизо. Буквоед этот страшно к ней лезет. Он проникает в дом и под предлогом лекарств вмешивается в то, что его совсем не касается. Но я скоро наведу порядок, я много кое-что знаю про этого молодчика. В Льеже он занимался странным лечением, а когда он служил на голландских судах, что отправляются за море…

И Даланзьер продолжал говорить, мешая Корвизо, жену, девиц из Фландрии в болтовню, прерываемую сообщениями цен на муку и припасы. Антуан едва его слушал, глядя в дверцы экипажа.

Местность, по которой они теперь проезжали, была сильно опустошена. Поля голы, на постоялых дворах нельзя было найти ни одной курицы – ни в печке, ни в курятнике. А петухов можно было видеть только на остриях колоколен.

Колокольни виднелись или в глубине долин, или за лесами на горах, так как почва в Замёзье очень неровная.

В деревнях крыши из серого шифера блестели над стенами из желтой глины. Дорога шла или вдоль возделанной земли, или вилась между лесными участками. Она была так выбита колеями и так испорчена, что карета раз десять чуть не опрокидывалась. Дня через два такой езды достигли завоеванных земель. Это заметно было по сожженным домам с провалившимися крышами, по тому, что навстречу попадались или оборванные крестьяне, или подозрительные личности. Они пускали вслед карете косые взгляды или улюлюкали. Нужно было иметь, по крайней мере, семь или восемь конных и хорошо вооруженных слуг, чтобы держать этих негодяев на приличном расстоянии. До лошадей даже долетали камни.

Один раз пришлось пустить в ход оружие, дело принимало дурной оборот. Человек двадцать занимали дорогу и, по-видимому, хотели помешать проезду. Слуги обнажили оружие, и г-н Даланзьер разрядил пистолет. Толпа от выстрела разбежалась. Один из бродяг продолжал приближаться. Это был бедняк с завязанными глазами и опоясанный какими-то лохмотьями. Он протягивал к карете шляпу. В ту минуту, как Антуан бросал туда монету, человек раскинул руки и упал навзничь. Жером у дверец другой кареты, в которой он вместе с Жюстеном следовали за Антуаном, держал еще дымящийся пистолет, из которого он только что прицелился в оборванца. Вышли из экипажей, он был мертв. Жером и Жюстен с любопытством рассматривали лужу крови на земле.

Все снова сели в экипажи. Только сделали несколько шагов, как раздался страшный шум. Бродяги опять собрались вокруг своего товарища и с бешеными криками спорили, кому достанутся серебряные монеты, которые убитый продолжал держать зажатыми в заскорузлой руке. Они образовывали неистовую группу, беснующуюся посреди пыли.

Выехав из Веруанского леса, очутились на Могенской равнине. Она простиралась на довольно большое пространство, но ее всю можно было окинуть взглядом. Почва необыкновенно исковеркана. Местами земля была вытоптана и затвердела. Там и сям большие кучи недавно выкопанной земли образовывали горбы. Две деревни, Моген-новый и Моген-старый, представляли собой или груду развалин, или скелеты обуглившихся стен. Колокольня в Могене-старом еще стояла как с распоротым животом. Около кареты ближайшее поле было усыпано всевозможными обломками. Обрывки материи валялись вперемешку со сломанным оружием. Тощая собака, выставив хребет, лизала кость.

Ветер доносил приторный, смрадный и тошнотворный запах. Он слышался не все время, но минутами бросался в нос. Подошел старик, только что подобравший что-то. В руках у него был металлический нагрудник, от которого он отдирал зеленоватые клочья разложившегося мяса.

Антуан с восторгом взирал на поле битвы, где король одержал победу. Может быть, как раз с этого места тот наблюдал, как бежали неприятельские эскадроны, нарушив стройную линию. Антуан представлял себе платье из золотой парчи, высокий парик, красноватый и мощный профиль. Был превосходный закат, наполнявший воздух золотым величием. Лошади зафыркали. Большие мухи, жужжа, перелетали с места на место. Деревцо, сломанное пулей, оканчивалось обломком ветки, где как раз качался маленький, сморщенный, нежный листочек, только что распустившийся.

На следующее утро, двадцать седьмого апреля, прибыли в Домден. Армия стояла в двух верстах отсюда и, следовательно, самое большее в семи-восьми от Дортмюде, который собирались брать.

IX

Г-н маршал де Маниссар занимал, неподалеку от Домдена, уединенный дом, на некотором расстоянии позади лагеря и на полусклоне небольшого холма. Дорога к нему была оживлена постоянным движением всадников и экипажей. К счастью для Антуана, одним из первых лиц, встреченных им, было отдающее желтизной лицо г-на де Берлестанжа. Строгая внешность этой личности обещала неожиданную помощь. Г-н де Берлестанж делал вид, что имеет большое значение, но кончилось тем, что он ввел Антуана и его братьев в сад и обещал, что придет туда за ними, как только г-н маршал будет иметь свободное время их принять.

В ожидании Антуан стал осматривать местность. Дом был из серого камня, хорошо построен по местной моде, с двумя угловыми павильонами. Довольно обширный сад состоял из ровных цветников и аллеи, усыпанных разноцветными камешками, которые скрипели под ногами. Далее тянулась терраса с балюстрадой, украшенной вазами. В каждом конце ее стояло по статуе, на одну из которых, вероятно для шутки, была напялена шляпа с перьями, надет мундир и рядом поставлен мушкет. Это были остатки бала, данного накануне прекраснейшей из домденских дам. Танцевали при лунном свете, как Антуан узнал от г-на Берлестанжа, пришедшего ему сообщить, что г-н маршал их примет, как только окончит дела с офицерами. Г-н де Берлестанж с большим порицанием относился к подобным увеселениям и, по-видимому, был настроен враждебно по отношению к домденским дамам, считая их причиной данного праздника, устроенного г-ном Маниссаром в благодарность за присылку ему прохладительных напитков, печенья и лакомств. Г-н де Берлестанж недолюбливал подобный обмен учтивостями. По его мнению, было известное бесстыдство развлекаться подобным образом при стечении столь важных обстоятельств и перед полным боевым аппаратом, один вид которого мог бы вернуть к серьезным мыслям самого ветреного человека. И движением длинной своей руки он указал на лагерь, разбитый в образцовом порядке на равнине.

Он покрывал широкое пространство, окруженное правильным валом. Палатки пеших полков тянулись отдельно от кавалерийских. Видны были привязанные лошади и мушкеты, составленные в козлы. Дым от костров прямо поднимался в спокойном воздухе. Все похоже было на шахматную доску с расставленными перед игрой шахматами. В артиллерийском парке на своих местах виднелись пушки. Ядра, сложенные кучами, симметрично высились небольшими пирамидами. Дальше обоз, заставленный телегами, имел простонародный вид базара, возвращалась партия фуражиров с большими вязанками сена за седлами. Вестовые выезжали галопом.

Когда маршал принимал молодых людей, перед ним на столе лежала развернутая карта. Он любезно поговорил с ними. Находившийся там г-н де Керленг взял на себя Жерома и Жюстена, чтобы сейчас же отвести их в роту, где они должны были служить волонтерами.

– Что же касается вас, сударь, – сказал г-н маршал Антуану, – я вас сохраняю при себе и надеюсь, что вы не будете об этом жалеть. Помещение и стол вы будете иметь у меня. Г-н де Берлестанж получил от меня распоряжение. К тому же, мы не навсегда останемся здесь. Скоро нам нужно будет сниматься с места. Я жалею об этом, так как этот дом весьма благоустроен. Шкафы в нем полны белья и в погребах много вина.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18

Поделиться ссылкой на выделенное