Анна и Сергей Литвиновы.

Ледяное сердце не болит

(страница 4 из 24)

скачать книгу бесплатно

Он не ждал от Юли никаких писем. Их и не было – шесть дней.

А на седьмой – пришли все семь. Семь толстенных конвертов, переполненных Москвой, бытом – и любовью.

«…Я спать боюсь, потому что мне снишься ты, и мне больно от этих снов. Жутко знать, что ты далеко, Димушка. Не думай сейчас ни о чем плохом и трудном, помни одно: никого у меня нет нужнее тебя, и я очень жду, когда ты вернешься…»

И далее в том же духе. Полуянов не испугался столь сильного накала чувств, но – напрягся. Слегка напрягся. Отписался коротким юмористическим произведением. Воспевал (цитируя устав) «тяготы и лишения воинской службы».

А потом послания от Юлии бесперебойно поступали с каждой почтой. Градус любви не снижался. «…Письмо, о котором ты писал, что весь день таскал в своей гимнастерке, я десять раз поцеловала, а теперь оно лежит у меня под подушкой…» Столь горячее чувство льстило воину, чуть не впервые столь надолго оторванному от дома.

Всерьез насторожило его пришедшее на сборы послание матери. «Мамочка, мамочка, как ты беспокоилась всегда обо мне – и о возможной злой жене тоже!» Тогда Евгения Станиславовна еще была жива, работала врачом, и они с Димой жили вместе.

«Сегодня ко мне домой приходила твоя новая девушка – Юля. Она очень мила, очень худа, приветлива – и очень юна. О тебе, Дима, она говорит с нескрываемым восхищением, даже с каким-то придыханием. Из контекста ее речей я поняла, что она считает вашу свадьбу делом решенным. Юля уже чуть ли не называет меня мамой. Я, конечно, всегда подчеркивала, что женитьба – это дело твое, и только твое, но если ты собрался совершить сей важный шаг в твоей жизни, я думаю, тебе надо было предварительно поставить в известность меня…»

Вот тут Полуянов взъярился. «Какого черта! Что это девица себе вообразила?! Как смеет являться без спросу в мой дом?! Травмировать маму разговорами о женитьбе?!. И откуда она вообще домашний адрес мой узнала?!. Да она сумасшедшая, в конце концов!..»

Письма от Юли и далее поступали с редким постоянством: раз в день. Дима, в свою очередь, решил ей больше не писать. Он не станет объясняться с ней на пятисоткилометровом расстоянии. Он даст ей отповедь лично. В Москве.

«Я знаю, когда вы прибываете в Москву, и уже считаю часы до этого момента. Конечно, тебе надо повидаться с мамой – и это еще как минимум плюс два часа нашей разлуки… Но потом… Потом, я думаю, ты сразу приедешь ко мне; родители мои – как, впрочем, и все время – на даче; но ты не бойся, я тоже сумею тебя накормить, поэтому ты у своей мамы ешь, пожалуйста, немного; я тебе приготовлю кое-что вкусненькое – а что, это секрет…»

Последнее письмо почему-то произвело самое неприятное впечатление – может быть, оттого, что было написано красными чернилами. А еще два письма, поступившие в часть в последний день сборов, Полуянов решил даже не вскрывать. Сунул в свой рюкзак: «Когда-нибудь после прочту!..»

А дальше все развивалось по сценарию, предсказанному Юлией в письме, написанном красным.

Дима действительно заехал на пару часов на проезд Шокальского к маме, где принял душ, переоделся, а мамочка его накормила, – а потом помчался на Кутузовский к Юле. Если быть честным, его вело не одно только намерение дать ей отповедь и покончить с этой историей. Ох, не только. Месяц в казарме, месяц без женщин – а ему только двадцать один исполнился… Бушует, волнуется кровь, играют гормоны… И еще он думал (что греха таить!): может, он не разглядел подлинной, настоящей, великой любви? Может, Юлия, несмотря на некоторую бредовинку, – та самая избранница, которая и нужна его мятущейся душе?

…Едва он вошел во двор, как увидел ее фигурку. Юля стояла на том самом балконе и в печальном ожидании смотрела на арку, в которой он должен был появиться. Едва только она увидела Полуянова, ее лицо исказилось радостью, и она тут же исчезла с балкона. И не успел Дима подойти к подъезду – Юля выскочила оттуда, как была, в халате и тапочках, и с криком: «Ди-имушка-а!..» – повисла у него на шее.

Конечно, мужчина слаб. Правда, сейчас в свои тридцать с хвостиком Полуянов сумел бы выдержать характер. И в последний день – вечером, намеченным для расставания, – не стал бы укладываться с девушкой в постель. Но в двадцать один год… После месяца воздержания… После всех шуточек и анекдотов казарменных жеребцов… Короче, не успел Дима опомниться, как они оказались на диване в той же комнате – там уже было расстелено накрахмаленное белье, курились восточные благовония, а у изголовья поджидала бутылка французского шампанского в серебряной чаше со льдом… После того как все кончилось, Юля сначала истерически расхохоталась, а потом разрыдалась на его груди…

Спустя пару минут, чувствуя себя последней сволочью, Полуянов выскользнул из-под одеяла и стал натягивать джинсы.

– Ты что, уходишь?! – потрясенно спросила Юля, сверкая глазками из-под одеяла.

– Да, ухожу, – бухнул Дима. – Навсегда.

– В смысле?!

– Нам надо расстаться.

– Расстаться?! Почему?! Зачем?! Да ты что?! Мы же… Мы же только что встретились!..

– Извини, Юль, я, наверное, гад и скотина и совершенно тебя не стою… Но я не могу ответить на твои чувства, – наконец выдавил он заготовленную фразу. И припечатал: – Ничем не могу.

– Но ты же… Мы же… – Девушка от шока не могла произнести ничего членораздельного. – Ты же говорил… Ты же хотел…

– Ничего я тебе не говорил, ничего не хотел и ничего не обещал, – тоном сурового судьи провозгласил Полуянов.

– Не-ет!! – отчаянно выдохнула Юля. А потом вскочила, голая, на ноги на диване и закричала еще громче, так, что у Димы в ушах зазвенело: – Не-е-ет!!!

Руки и ноги ее подрагивали, словно в лихорадке.

Полуянов лишь пожал плечами.

И тогда Юля схватила так и не раскупоренную бутылку шампанского и запустила ею прямо в Диму. Он еле успел уклониться. Бутыль бухнула о стену и с грохотом, с пенными брызгами разорвалась на десятки осколков. Один из них, острый словно шило, вонзился в Димино плечо – но в первый момент он не почувствовал боли. Тем более что за бутылкой последовала ледница со всем своим содержимым. Чаша ударилась о стену, издав сильнейший металлический звон, а затем рассыпала кубики льда по всему полу. А потом девушка сама тигрицей бросилась на Диму, целя растопыренными пальцами с острыми ногтями прямо в глаза. Полуянов еле успел перехватить ее за локти – и швырнул обратно на постель. Несмотря на Юлины маленькие габариты и худобу, справиться с оскорбленной женщиной было не просто. Она успела зацепить Диму ногтями по груди. Из плеча, куда вонзился осколок бутылки, текла кровь. Дима и Юля тяжело дышали.

– Все, с меня хватит, – холодно произнес Дима. – Я ухожу. Мы больше не увидимся.

– Поберегись, Полуянов! – зловеще прошептала Юлия. – От меня еще никто просто так не уходил!

Дима пожал плечами, стер кровь рукой. Надел рубашку и, застегивая пуговицы, пошел к входной двери. И тут Юля издала отчаянный вопль, вскочила с кровати – но бросилась не к своему обидчику, а в другую сторону, в глубь прохладной квартиры. Мгновение – и она оказалась уже в столовой, выходящей окнами на проспект. Еще через секунду распахнула настежь широкие рамы и запрыгнула на подоконник. Затем, развернувшись, обиженно, но победоносно взглянула на вбежавшего за ней Полуянова.

Что ему еще оставалось? Не убегать же. Юноша подошел поближе. Тогда он проклинал тот день, час и секунду, когда связался с этой бешеной.

– Я прыгну, – исступленно прошептала она. – Если ты уйдешь, я прыгну.

В ее глазах сверкал нездоровый огонек.

Не приближаясь к Юле, Дима сел в старинное, сороковых годов, кожаное кресло. Сказал спокойно, медленно, степенно:

– Сейчас воскресенье, вечер. Все возвращаются с дач. На проспекте полно машин. Куча народу.

Юля против воли оглянулась, посмотрела вниз, побледнела. Закусила губу.

Дима тем временем продолжал тихо и смиренно:

– И что же они увидят? На асфальте лежит девушка. Непричесанная. Неприбранная. С расплывшейся тушью. К тому же – голая, все изъяны фигуры на виду…

Только тяжелое дыхание да сцепленные в замок руки могли выдать волнение Полуянова, но его голос, он надеялся, звучал спокойно и ровно.

– К тому же ты порезалась. Об осколок от бутылки. Из ноги кровь идет.

Юля посмотрела на свои ноги. Ойкнула. Села на подоконник. Слава богу, подумал Дима, один шаг навстречу жизни она сделала. Юлия водрузила раненую ногу на коленку другой. Стала вытаскивать из подошвы застрявший стеклянный осколок. Перемазала руку кровью.

– Давай я помогу, – предложил Полуянов и подошел к ней вплотную. – Я сын врача, а значит, сам почти что врач.

Дима нащупал стеклянную занозу, ухватил ее ногтями и вытащил.

– Ай! – вскрикнула Юля отчаянно, а потом вдруг словно обмякла и повалилась вперед, в объятия юноши. Он едва успел ее ухватить, а не то она свалилась бы на пол.

Девушка почти ничего не весила, и все ее мышцы были расслабленны. Дима подхватил ее на руки и отнес в ту самую постель, что предназначалась им в качестве брачного ложа. Уложил, укрыл одеялом, заботливо его подоткнул. Глаза Юли были закрыты. «Ей нужна нянька, а не муж, – подумал он одновременно и со злостью, и с состраданием. – Где, интересно, пропадают ее родители? У нее, похоже, истерика – если не что-нибудь похуже…»

Юлю под одеялом стала бить дрожь.

– Сейчас я принесу тебе чаю, – ровным голосом сказал Полуянов. Достал из шкафа еще одно одеяло, навалил на девушку сверху. Досадливо затушил восточные благовония. Отправился на кухню, поставил на плиту чайник. На сковородке засохли жареные пельмени из пакетика. Очевидно, то было праздничное блюдо, которым юная хозяйка собиралась его удивить.

Чайник вскипел, Дима налил в кружку некрепкой заварки, положил в напиток четыре столовые ложки меда. Вернулся в спальню. Юля лежала без движения, с закрытыми глазами. Однако по тому, как напряженно вытянулось ее тело, Полуянов понял, что она не спит.

– Ну, давай выпей чайку, – миролюбиво сказал он.

– Уходи, – протянула она глухо, не открывая глаз. – Немедленно уходи.

Дима поставил чай на прикроватную тумбочку.

– Он горячий и очень сладкий. Как раз такой тебе сейчас нужен.

– Убирайся, – проговорила Юля, не пошевелившись. – Я не желаю тебя больше видеть. Никогда.

– У тебя все будет хорошо, – сказал Дима. Его затопила жалость к ней. И досада на самого себя: как он мог с такой связаться!

– Уходи, – еще раз повторила она. – И забудь мой адрес, и телефон, и дорогу ко мне. Я тебя ненавижу!

– Хорошо.

Полуянов вышел из комнаты, обулся в прихожей. Посмотрел на себя в зеркало. Глаза ошалевшие, на рукаве рубашки кровь. Непроизвольно подумалось: «Связался черт с младенцем. Вот только если, по большому счету, разбираться, то непонятно: кто из нас двоих – черт, а кто – младенец?»

Он захлопнул дверь в квартиру, сбежал по ступенькам. В те годы Полуянов зачитывался Фрейдом, Юнгом, Леонгардом. Поэтому он без труда поставил Юле «диагноз»: «Демонстративно-застревающий тип личности. Когда нет зрителей, она, сто процентов, не станет повторять попытки суицида…»

После всех психологических испытаний ему потребовалось немедленно выпить. Выскочив из подъезда, Дима направился в сторону ДАСа, где ему наверняка удастся найти собутыльников – среди тех иногородних сокурсников, кто, как и он, оттрубил сегодня военные сборы…

…Однако точку в той истории, как оказалось, ставить было рано. Через три дня на домашний адрес Полуяновых пришло письмо – в конверте, подписанном знакомым почерком, красными чернилами. Дима, не читая, порвал его и выбросил обрывки в мусоропровод. Спустя два дня пришло еще одно послание. Той же рукой, опять же в багровых тонах, был выведен адрес. Змей-искуситель подтолкнул Полуянова под локоть: открой! Дима распечатал конверт, пробежал послание глазами:

«Я встретила Его вчера в баре «Гиннесс». Он высокий, красивый, мускулистый. У Него очень красивые руки и плечи (не то что у тебя, Дима!) и чувственные губы. Его глаза манили меня, возбуждали, призывали. Между нами без единого слова установилась незримая связь, едва только я вошла в бар. Не успела я выпить свой кофе по-ирландски, как Он склонился над моим столиком…»

«Какая мерзость!» – подумал Дмитрий. Его взгляд против воли выхватил еще несколько строк из середины письма: «…Его губы оказались теплыми и мягкими. Раньше я никогда не знала столь восхитительных, столь нежных губ! Он медленно целовал меня, и я одновременно возбуждалась и расслаблялась…» А потом еще ниже: «…Это был взрыв сверхновой, звездопад, огненный дождь. Кажется, я кричала, не помню что, и извивалась под Его губами… Ни с одним мужчиной в мире я не испытывала никогда такого наслаждения, как с Ним!..»

Читать дальше Диме не хотелось. «Неважно, правда ли это. Скорее всего, вымысел. Случай так называемого вранья. Она пытается задеть меня, уязвить, вывести из себя. Не бывать этому!»

Распечатанное письмо постигла та же участь, что и первое, – порванное на клочки, оно улетело в дыру мусоропровода.

Мама, Евгения Станиславовна, не подзывала Диму ни на чьи телефонные звонки. Мобильника тогда у него еще не было.

Вскоре он должен был уезжать в университетский турлагерь «Буревестник» под Туапсе.

В день отъезда в их квартире в десятом часу утра раздался звонок. Он разбудил Полуянова. Мама, слава богу, работала в первую смену. Встрепанный небритый, Дима, едва успев накинуть халат, отворил дверь.

В полусумраке лестничной площадки он различил сухопарую женскую фигуру. На пороге стояла дама лет сорока с пышной прической.

– Вы – Дмитрий Полуянов, – утвердительно произнесла она с брезгливостью в голосе.

– Я самый, – пробормотал студент.

– Вы позволите мне войти, – столь же безапелляционно проговорила дама, делая шаг в прихожую. Не проснувшемуся окончательно Полуянову оставалось лишь посторониться.

– Я – мама Юлии, – представилась дама, и голос ее прозвучал величественно, словно говорила королева в изгнании.

Дама оказалась модно одета, правда, всего в ней было чересчур: слишком эффектный красный костюм, под ним – не сочетающаяся по цвету малиновая водолазка, излишне высокие каблуки, а также чрезмерно короткая (для ее возраста) юбка, открывающая неожиданно полноватые ножки. На пальцах женщины блистало несколько бриллиантовых колец, рубиновое колье полыхало поверх водолазки, а из ушей свисали безмерно тяжелые золотые серьги. С ее воцарением в тесной прихожей Полуяновых словно заполыхал пожар.

– Чем обязан? – пробормотал Дима, не ожидая от явления Юлиной маман ровным счетом ничего хорошего.

– Он еще спрашивает! – аффектированно, хорошо поставленным голосом проговорила дама. – Он соблазняет мою дочь, морочит ей голову, обещает на ней жениться, и он! – меня! – еще спрашивает!..

– Я не несу никакой ответственности, – пожал плечами Полуянов, – за все то, что нафантазировала себе ваша дочь.

– Нафантазировала?! Да ты самый настоящий негодяй! Как жаль, что я не мужчина!.. Я бы вызвала тебя на дуэль!.. На пистолетах!.. Или хотя бы на драку на кулаках! Я бы научила тебя, как положено обращаться с девушками!..

«Еще одна истеричка», – подумал Полуянов и устало спросил:

– Чего вы от меня хотите?

– Ничего! Ровным счетом ничего мне от тебя не нужно! Разве что – взглянуть в твои молодые, но уже такие бесстыжие глаза!

– Взглянули? – кротко поинтересовался студент, потихоньку напирая на дамочку – так, чтобы при первой возможности выдворить ее из квартиры.

– Негодяй! – воскликнула маман. – Ты должен вернуть мне письма, написанные моей дочерью! Я не позволю, чтобы их перелистывала чужая и равнодушная рука!

– Пожалуйста, никаких проблем, – пожал плечами Полуянов. – Я их верну. Только без двух последних, где ваша дочь расписывала мне прелести секса с другими мужчинами. Их я порвал.

– Каков мерзавец! – словно апеллируя к полному залу зрителей, промолвила дама. – Он оскорбил мою дочь, а теперь пытается унизить и меня!

«Спокойствие, только спокойствие», – сказал самому себе Дима, покинул прихожую, а через минуту вернулся со стопкой писем от Юлии.

Видимо, того времени, что он отсутствовал в коридоре, даме хватило.

Спустя полгода, намывая пол в прихожей, Димина мама обнаружила под обувной тумбой иголку с почерневшим, прокаленным над огнем острием. Кроме как из рук оскорбленной матроны, заговоренному амулету в полуяновской квартире взяться было неоткуда. «Какая низость и какая дикость!» – печально прокомментировала тогда сей факт Димина мама, от которой он не стал таить историю с визитом «неудавшейся тещи» (по возможности окрашивая его в юмористические тона).

А тогда, летом, Полуянов сунул в руки матроны стопку писем:

– Получите, и до свидания.

– Н-да, а он быстр, – оскорбленным тоном произнесла маман. – Он очень скор на расправу!

Она повернулась к Диме спиной – студент открыл даме дверь.

– Прощайте! – величественно бросила дама, переходя на «вы». – Надеюсь, что никогда больше не увижу вас.

– А я – вас, – чистосердечно сказал Полуянов.

– А вы к тому же еще и хам, – изрекла напоследок дама – впрочем, студент последнюю реплику почти не расслышал, захлопнув за незваной гостьей дверь.

…Вся эта история оставила неприятный осадок. И хотя Полуянов, видит бог, не считал, что поступил тогда слишком уж дурно, – почему-то вспоминал ее с чувством вины. Но за двенадцать лет неприятное приключение почти забылось, стерлось из памяти, и вот только теперь, при получении двух страшных писем с отрубленным мизинцем и с изуродованным Надиным фото, оно вновь всплыло во всех подробностях из глубин памяти.

Почему первыми вдруг пришли в голову те две тетки – юная Юля и пожилая франтиха, ее мать?.. Потому что один из проделанных трюков – выжигание глаз на фото Нади – был вполне в духе матери, подсунувшей соблазнителю дочери закопченную иголку? Или оттого, что настолько личные (до неприличия!) письма он в последний раз получал именно от Юлии?

«Но давай разберемся в ситуации спокойно и непредвзято, – сказал сам себе Полуянов. – Выжигание глаз на фото счастливой соперницы было бы, пожалуй, для парочки истеричек актуально, когда бы со времени нашего разрыва с Юлией прошло две недели или месяц… Хотя бы – два… Но – двенадцать лет?! Да Юля с тех пор встретилась с десятком (а может, судя по ее темпераменту, и сотней) мужчин, девяносто девять раз испытала разочарование, а на сотый – нашла подходящую себе душу. И, наверно, из несчастного жилы тянет и вьет веревки. А тот, страдалец, подтыкает ей одеяло и чай приносит в постель… С какой вдруг стати ей вспоминать через двенадцать лет меня?!. Узнавать о существовании Нади, следить за ней, фотографировать ее?.. А палец?.. Неужели кто-то из этих двоих, мать или дочка, сам себе отрубил мизинец?.. Это вообще в голове не укладывается… К тому же в обоих жутких письмах чувствуется рука настоящего, конкретного психа. А если взять холодную статистику, то она говорит нам, что женщины сходят с ума примерно в три раза реже, чем мужчины».

Дима не помнил, откуда он почерпнул последний факт – где-то слышал или читал. Он, как и большинство журналистов, знал «немногое о многом». И не знал «многое о немногом». Или, как говорилось в редакции о том же самом, но в ироническом ключе, «знал все, но неточно».

Конечно, Юлия и ее мамашка – парочка еще та. (Как, кстати, звали маманю? Полуянов даже если и знал, то прочно забыл.) Но подозревать их… Спустя столько лет…

А с другой стороны, не зря же немедленно по получении письма с Надиной фотографией в его голове всплыла та самая история? Дима привык доверять своей интуиции и понимал, что, коль скоро ему вспомнились именно те две истерички, значит, их надо, по меньшей мере, проверить.

Что ж, посему хватит рефлексий. Пора действовать.

Дима за всю жизнь не выкинул ни единого своего блокнота. Значит, и тот, где записан телефон Юлии, живущей у Триумфальной арки, валяется где-то дома. В глубине стола, в секретере, на антресолях – где-нибудь.

Дима начал поиски, и, несмотря на полный бардак в собственных архивах, спустя всего полчаса они увенчались успехом. Вот она, адресная книжка, которую он вел в институте. Устроившись на полную ставку в «Молодежные вести», он приобрел себе новую. Лишь немногие счастливцы или счастливицы из прежней записнухи удостоились чести быть занесенными в следующий кондуит.

Итак, открываем страничку на букву Ю. И вот, пожалуйста, меж номерами журналов «Юность» и «Юный натуралист» (ныне практически умерших), как курица лапой, записано: «Юлия». И – телефон тот самый, домашний: 243-…

Та-ак… Ну, номер, наверное, сменился, а вот место жительства, возможно, что и нет. Шестикомнатную квартиру на Кутузовском проспекте без чрезвычайной нужды не разменивают.

Недолго думая, журналист взял телефон и набрал номер.

Сначала долго никто не отвечал, а потом вдруг раздался голос, удивительно похожий властными интонациями на голос Юлиной маман, каким Дима его помнил. Как там, бишь, ее звали?

– Здравствуйте, могу я поговорить с Юлией?

Голос на другом конце линии мгновенно стал настороженным. Даже нет, не настороженным, а, скорее, подозрительным:

– А кто ее спрашивает?

– Знакомый.

– Какой знакомый?!

– Старый знакомый, еще по институту.

– Как вас зовут, молодой человек?

Голос его собеседницы теперь звучал не просто подозрительно – в нем, можно сказать, появились панические нотки.

– Меня зовут Миша, – легко соврал Полуянов.

– Миша?! Это который Миша?

– Может быть, хватит меня допрашивать?! – вдруг неожиданно для самого себя рявкнул Дима. – Может, вам уже пора просто позвать Юлю?!



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24

Поделиться ссылкой на выделенное