Анна Богданова.

Юность под залог

(страница 3 из 20)

скачать книгу бесплатно

И вот я, вся такая влюбленная и окрыленная, уехала отдыхать на море с дядей Ваней, Галиной Тимофеевной и Любахой, а пока я купалась и загорала, мамаша подала мои документы в швейное училище, и весь год Юрка встречал меня возле него. Отработает ночную смену на станкостроительном заводе и в три дня уже ждет меня. Мама с Геней были поначалу очень против него настроены, но потом я забеременела и все-таки вышла за твоего тезку! Так-то!

– Ах! Так этот Метелкин и есть мой тезка! Понятно, понятно! А дальше что? – не унимался Юрий. – Что дальше-то было?

– А дальше? Вот стол мне привезете – и будет вам дальше! – воскликнула Аврора Владимировна и, попрощавшись с любопытным менеджером, положила трубку.

Спустя два дня Дроздомётова вальяжно сидела в кресле (в той же самой позе, что и знаменитая сочинительница любовных романов) и, положив руку на необъятную поверхность стола, ощущала себя не иначе как главным писателем если не мира, то уж России точно. Наконец она взглянула на экран ноутбука и решила, что пришло время продолжить свой грандиозный труд.

– На чем это я остановилась? Так, так, так... – И Аврора Владимировна сосредоточенно перечитала первую страницу второго тома своих мемуаров, лицо ее озарилось довольной улыбкой, но через секунду помрачнело, приобрело злобное выражение. Дело в том, что главная писательница России вспомнила об основной загвоздке – о том самом чисто техническом литературном вопросе, не решив который она не сможет двигаться дальше. А именно: как ненавязчиво и не утомляя многоуважаемого читателя, пересказать в новой книге содержание предыдущего тома?

– Тьфу! – плюнула она в сторону от нового стола, выругалась, и вдруг совершенно неожиданно ей в голову пришла поистине гениальная идея. Таким образом, ее теория относительно того, что ежедневная плитка шоколада способна сделать из обыкновенного мальчишки первоклассного шахматиста, а дорогой настоящий письменный стол для руководителей из самой заурядной женщины – великую романистку всех времен и народов, сработала.

Наша героиня ни на йоту не сомневалась, что именно стол помог ей выйти с честью – достойно и оригинально – из той заковыристой литературной ситуации, в которой она вдруг оказалась, взявшись за второй том мемуаров. И вместо того чтобы подробно излагать содержание первого романа, она назвала второй вызывающе настоятельно, требовательно, кричаще даже, однако заглавие это, по крайней мере, не вводило многоуважаемых читателей в заблуждение. Аврора Владимировна назвала будущее творение: «Купите мою предыдущую книгу!!!» Потом, повнимательнее вглядевшись в заголовок, удалила слово «предыдущую», поскольку оно показалось ей корявым, шепелявым, короче говоря, неподходящим, и в восторге от себя самой принялась очень подробно описывать годы, когда ее мужа, восемнадцатилетнего Юрия Метелкина, призвали в ряды Советской армии. О чем она тогда думала, чем жила, какие письма писала любимому (даже пару из них воспроизвела в памяти и привела в тексте как образец), как специально ходила в фотоателье, отказываясь от услуг отца – фанатичного фотографа-полупрофессионала, и щелкалась для обожаемого Юрашки и т.

д. и т. п.

На этом месте автор, с позволения достопочтенного читателя, оставит Аврору Владимировну наедине с ее текстом и новым столом и продолжит повествование самостоятельно, лишь изредка сверяя факты и события из жизни своей героини, незаметно просачиваясь в ее мысли и воспоминания. И так же как в первой книге, самые интересные, забавные и ключевые из них будут отфильтрованы, сгруппированы, обработаны и занесены в конце концов по порядку в нижеследующий том.

* * *

Итак, в прошлой книге мы остановились на том, как беременная, счастливая Аврора вышла из загса под руку с не менее счастливым и довольным законным супругом – Юркой Метелкиным, бывшим двоечником и главным хулиганом школы. Гости радовались, улыбались, смеялись, отчего показались тогда нашей героине самыми замечательными людьми в мире.

Однако свадебная эйфория прошла очень быстро – стоило только Авроре поселиться в семействе мужа, которое до бракосочетания казалось ей почтенным, уравновешенным и в отличие от собственного не скандальным, а чрезвычайно спокойным.

Только когда она с головой окунулась в жизнь тихой заводи метелкинской квартиры, именно это спокойствие и невозмутимость, граничащие с равнодушием, ее обитателей стали поначалу раздражать нашу героиню, а впоследствии, когда Юрия призвали в армию, попросту сводить с ума.

Каждый новый день тут был совершеннейшей копией предыдущего, никаких новостей, взрывов эмоций, радости, даже негодования – ничего этого не было в новой семье.

Утром Ульяна Андреевна и Алексей Павлович – родители Метелкина – медленно и нехотя, словно полусонные осенние мухи, вылезали из постели и начинали столь же неторопливо собираться на работу (служили они оба на кондитерской фабрике). Ульяна, накинув рваный замызганный халат, шаркая тапками, отправлялась на кухню пить холодный чай (она была настолько ленива, что ей в тягость было даже поставить чайник на плиту) с ворованным зефиром. Алексей, сидя на кровати, долго не мог разлепить веки, промаргивался, ковырял толстым мизинцем сначала в одном ухе, затем неспешно переходил ко второму, после чего, крякнув раз пять, нехотя поднимался и шел в ванную. Оттуда он выходил с блестящими глазами, весьма довольный наступившим утром и собой, и присоединялся к незатейливому Ульяниному завтраку.

– Тьфу! Опять в ванной был! – без злобы, раздражения, просто констатируя факт, говорила она.

Алексей Павлович, казалось, совсем не слыша ее замечания, принимался монотонно рассуждать на свою любимую тему – о смысле жизни.

– Вот все говорят, – затягивал он, – что человек живет и не знает, зачем он живет. И все мучаются, бьются над этой, так скыть, проблемой...

Ульяна Андреевна смотрела на него в такие моменты, как на дурака, часто моргая, собрав губы в малюсенькую точку, которая будто бы завершала ее мысль об идиотизме своей второй половины.

– А я вот знаю, в чем смысл жизни! – хвастался он. – Потому что нет никакого смысла! Это сам человек выдумал о каком-то смысле! – хитро стреляя глазками по грязным, засаленным стенам кухни, говорил он. – Человек ведь существо глупое – ему надоть все время мучиться. Вот он и мучается, гадая, в чем смысл жизни? А нетути никакого смысла. Ногами в состоянии перебирать – вот он и весь ваш загадочный смысл!

– Зачем по утрам в ванную-то ходишь? Дурень! – безэмоционально вопрошала Ульяна Андреевна.

– Уже, того-этого, глаза продрали? – спрашивал Парамон Андреевич. Каждый день именно в этот самый момент, после вопроса младшей сестры о том, зачем ее супруг ходит в ванную по утрам, дядя Моня появлялся на кухне с портновскими ножницами в руках, держа их как свечку в церкви. Это был тщедушный мужчина маленького роста (приходился сестре по плечо) шестидесяти семи лет. Он вечно ходил по дому в косынке, завязанной концами назад, в длинной холщовой рубашке по колено, смахивающей на ночную сорочку, из-под которой виднелись поносно-коричневые отвисшие «коленки» вконец изношенных тренировочных штанов. Если же в семье был какой-то праздник или ждали гостей, Парамон Андреевич освежал свой неказистый наряд яркой алой лентой, неизменно перекинутой от левого плеча к правому бедру вокруг неразвитой, ссохшейся какой-то грудной клетки. – Я тоже чайку, этого-того, похлебаю, – докладывал он и пристраивался на ящике с картошкой. – Сегодня осталось три простыни отстрочить и, того-этого... – делился он, разгрызая рафинад единственным передним зубом. Удивительно, но в любой день, какой ни возьми, Парамону Андреевичу оставалось отстрочить всего три простыни и «того-этого».

Жизнь метелкинской семьи напоминала Авроре званое сумасшедшее чаепитие у Сумасбродного Шляпника из сказки Льюиса Кэрролла «Алиса в Стране чудес».

Побродив по квартире, супруги наконец уходили на работу, а дядя Моня садился за швейную машинку у окна и строчил, строчил, строчил... Казалось, он был рожден лишь для того, чтобы сделать в своей жизни один нескончаемый шов и обмотать им несколько раз земной шар – в этом он видел тайный смысл своего существования.

Когда наша героиня училась на втором курсе швейного училища, она не так остро переносила этот монотонный, давящий, буквально губительный образ жизни нового семейства. Хотя после бурных проводов мужа в армию она сразу ощутила дикую пустоту как в квартире Метелкиных-Пеньковых (Пеньков – фамилия Парамона Андреевича и девичья Ульянина), так и в своей душе. Однако учеба и общение с единственной верной подругой и сокурсницей Тамарой Кравкиной – чрезвычайно упрямой девицей с телячьим взором рыбьих глаз, которая и на втором курсе, сохраняя поистине болезненную верность Авроре, встречала ее каждое утро на остановке и буквально ловила у троллейбуса, для чего выезжала из подмосковного города Видное на полчаса раньше, – развлекали и отвлекали нашу героиню от повседневных серых будней. Более того, Кравкина настолько вошла в интересное положение подруги, что, казалось, сама забеременела. Тамара бегала в ближайший от училища магазин за глазированными сырками, «холодком», а иногда и томатным соком в стеклянных литровых банках для Авроры. Очень скоро Аврора не мыслила себе жизни без преданной и отзывчивой Кравкиной и так приросла к подруге сердцем и душой, что проводила с ней все свободное время.

Тут ваша покорнейшая слуга вынуждена переключиться на близких Авроре Владимировне людей, отступить, так сказать, от наиважнейшей, основополагающей, центральной линии сентиментальной прозы – а именно темы любви главных героев – по той простой причине, что один из них служил в армии, другая – вынашивала в своем чреве его ребенка. О какой всепоглощающей страсти тут может идти речь?! Отношения между возлюбленными развивались исключительно в письмах друг к другу, которые были довольно однообразны и скучны: «Я тебя люблю! Я скучаю! Жду! Ночами не сплю!» и т. д. и т. п. А родственники героини нам пригодятся! О! Как они нам еще пригодятся! Поверьте, было бы неразумным со стороны автора терять их из виду!

Что касается Аврориной матери (Зинаиды Матвеевны Гавриловой) – она с беременностью дочери как-то заметно поутихла, помрачнела, погрустнела. Ее роман с бывшим супругом, отцом нашей героини (Владимиром Ивановичем Гавриловым), ранее то угасающий, то воспламеняющийся с новой силой, заглох, похоже, окончательно. И на это была довольно веская причина.

Дело в том, что Владимир Иванович вскоре после свадьбы дочери выкинул очередной безумный фортель в своем духе – он ведь и дня прожить не мог, чтобы не напакостить и не сцепиться с кем-нибудь. События, которые последовали за его подарком Клавдию Симоновичу Люлькину (бывшему начальнику, заведующему фотосекцией ГУМа), не только обрадовали, умиротворили и удовлетворили гавриловские амбиции. И если Владимир Иванович три дня и три ночи своего отпуска где-то в низовьях Волги потратил на то, что, сидя в засаде, с неимоверным энтузиазмом и упорством охотился на жирных лягушек оливкового цвета с темными пятнами наподобие родинок с целью преподнести сих бесхвостых земноводных в коробке, обернутой золотистой бумагой, перевязанной голубой атласной лентой, в день шестидесятилетия ненавистному начальнику, то теперь он просто заболел подобными паскудными подарками. Все произошедшее вдохновило и воодушевило его на новые лихие и бездумные подвиги. Это и понятно. Вместо того чтобы с треском уволить Аврориного отца, на заслуженный отдых отправили гермафродита Люлькина, а наш орел благодаря своей хитрости и дипломатии занял пост бедного Клавдия Симоновича. Ну как после такого не зажечься, как не почувствовать подъема духа и прилива энергии?! Стоило кому-то погладить Гаврилова против шерсти, как тот начинал фантазировать да размышлять, чего бы такого интересненького преподнести обидчику по случаю ближайшего праздника.

Лишенный последней ежеквартальной премии по причине невыполнения плана, поставленного государством перед фотосекцией, Владимир Иванович затаил злобу на заместителя директора крупнейшего магазина столицы – Федора Карповича Кукурузина – и направил все свои недюжинные силы и способности на восстановление справедливости и уплаты (пусть с опозданием) денежного вознаграждения за праведный и самоотверженный труд (свой и сослуживцев). Напомню, что Аврорин отец патологически не выносил несправедливости в особенности по отношению к собственной персоне.

Гаврилов, подмазавшись к «девочкам» из отдела кадров, узнал, когда у злопыхателя день рождения, и решил подготовиться к этому событию тщательнейшим образом. Идею с лягушками он отверг сразу. Слишком уж тягомотно с ними – сначала наловить нужно, потом еще мухами их корми... К тому же как пить дать в декабре все они пребывают в состоянии зимней спячки. Где ж их сыскать? Он подумал было о тараканах – этих-то Гаврилов мог без проблем наловить целую коробку у дочери, в квартире Метелкиных, – их там, особенно на обдрызганной кухне, было пруд пруди! – и через две недели поставить у двери «новорожденного» Кукурузина. Но за время передержки возникала опасность распространения прусаков в собственном доме. Поэтому, поразмыслив два дня над этим вариантом, Гаврилов бесповоротно отверг его. Пару дней он разрывался между дохлой кошкой и убиенным из рогатки голубем, которых вот уж второй день видел безмятежно лежащими у помойки. На третий – его озарило! Он придумал для Федора Карповича подарок тонкий, изощренный, со смыслом... Мысль о таком подарке не всякому в голову придет, уверяю вас!

И на четвертый день Владимир Иванович решился воплотить свою смелую идею в жизнь – не жалеть на это ни денег, ни времени.

После работы (в три часа пополудни) Гаврилов отправился на Калитниковское кладбище. Постояв на могиле матери, он вкратце рассказал ей о своей несчастной, одинокой жизни. О том, что дочь Аврора вот уж на седьмом месяце беременности. Что она в какой-то мере предала его, поменяв великолепную, красивую русскую фамилию на дрянную и паскудную (он так и сказал – паскудную, мол, и дрянную) – Метелкина, и что род их, вероятнее всего, на нем, Владимире, и остановился, потому как его потомки только и будут всю жизнь заниматься тем, что менять фамилии, а если и нет, то навсегда останутся Метелкиными.

– А мне что от этого? Мать! Ты сама-то посуди? Т-п, т-п, т-п, т-п, т-п! – нервно сплюнул он, постучав костяшками пальцев по чугунной ограде: тук, тук, тук, тук! – Вот такие дела! Зинка, лярва, спать со мной спит, а жить не желает – Геню своего как огня боится! Падлу эту! Так-то, мать! Не удалась судьба у твоего сына! Зря ты его, видать, на белый свет воспроизводила! Зря, выходит, рожала мучаясь! Пустая у него жизнь вышла! У сына-то твоего! А что впереди? Что? – с наигранной патетикой возопил он на все кладбище и, опустив очи долу, на печальном выдохе молвил: – Недолго мне осталось! Скоро лягу рядом с тобой в сырую землю и упокоюсь с миром под березкой! – Гаврилов смахнул со щеки скупую мужскую слезу и, суетливо посмотрев на часы, прокричал так, что, наверное, мертвых перебудил: – Ну, пора мне, мать, пора! Долг зовет! Т-п, т-п, т-п, т-п, т-п. Тук, тук, тук, тук, тук! – И он, отбив напоследок мелкую дробь по плакучей березке, опрометью пустился к ритуальной конторе.

Влетев в низенькую темную комнатку, которая отчего-то Гаврилову напомнила гроб, он огляделся и, увидев человечка, что сидел за столом у маленького решетчатого окошка, завопил в возбужденном неистовстве – весь его лиричный настрой после монолога у могилы матери будто рукой сняло:

– Вы делаете на заказ венки? Мне нужен большой венок с надписью!

– У нас есть венки из искусственных цветов, есть венки из живых цветов, которые мы делаем на заказ, но это дорого. Есть искусственные венки, которые мы тоже делаем на заказ, учитывая пожелания клиента. Можем написать на ленте стандартный текст, например: «От родных и близких». Можем учесть пожелания клиента и сделать ленту с его собственными пожеланиями покойному... – монотонно, растягивая слова, как слабую резинку от трусов, расставляя «пожелания», как капканы, из которых не выбраться, словно обмазывая собеседника приторным, тягучим медом, затуманивая ему мозги, навевая сон – сон глубокий, почти вечный, говорил работник ритуальной конторы. Так что Владимир Иванович в первые минуты и вовсе забыл, с какой целью он приехал на кладбище и зачем, в частности, зашел сюда. Странное оцепенение охватило его, а голова стала пустой-пустой, настолько безмысленной, что он даже не удивился – о каких это пожеланиях глаголет маленький человечек с маслеными, умиротворенными глазками, съехавший со своего стула под стол так, что виднелась одна лишь его блестящая лысина.

И тут в одно мгновение Владимир Иванович словно сбросил с себя всю эту обволакивающую и потустороннюю тягучесть, вскинул голову и, уставившись на ритуального работника своим характерным цепким взглядом, который говорил: «Хе, да я о тебе все, шельмец, знаю! Все твои грешки, желания да пороки насквозь вижу!» – прокричал:

– Вот только не надо мне мозги пудрить! Нечего меня гипнотизировать! Я те не жмурик! Я живой человек!

– Да-да, я это понял, судя по тому, что вас не внесли сюда вперед ногами! Я понял, – равнодушно заметил «гипнотизер».

– О! Да ты, я вижу, философ! Т-п, т-п, т-п, т-п, т-п! Тук, тук, тук, тук, тук. Но шутки в сторону! Мне нужен искусственный венок среднего размера для безвременно ушедшего из жизни Федора Карпыча Кукурузина, моего начальника. Самый дешевый и страшный, с желтыми цветами! – высказался Гаврилов – он знал, что заместитель заведующего крупнейшим магазином Москвы больше всего на свете не любит желтых цветов. Федор Карпович не переносит, не переваривает и прямо-таки панически боится их из-за случая, произошедшего с ним в детстве. А детские впечатления и страхи, как известно, самые сильные – именно из них в дальнейшем формируются комплексы, мании и фобии.

Феденьке Кукурузину было лет шесть, когда он отдыхал у своей бабки в деревне и, несмотря на предостережения взрослых о том, что после праздника Ильи-пророка в воду не залезает ни один нормальный человек, улучил момент, когда старушка была занята, и сбежал на речку. Раздевшись до синих полосатых панталон, он с разбегу нырнул и быстро заработал ногами и руками – невпопад, по-собачьи, подгребая под себя торфяную буро-кирпичного цвета полупрозрачную воду. Он плыл меж островков уже вовсю цветущей реки, и душу его наполняло странное смешанное чувство – радости, пожалуй, даже восторга, и страха, и опасности оттого, что купаться-то уже нельзя, а он сподобился. Тут, конечно, немаловажную роль сыграла так называемая свобода выбора – мол, захотел и сделал! Как вдруг будто что-то или кто-то с невероятной силой ухватило Феденьку за ноги и потащило вниз, на самое дно. Он отчаянно работал всем телом – пытался выкарабкаться, пытаясь грести даже подбородком, пробовал кричать, но ничего, кроме глубокого бульканья, не выходило у него. Вода уже попала, просочилась в горло, уши, заполнила носовые пазухи, но ему так хотелось спастись – он настолько близко ощутил присутствие собственной смерти, что, пребывая в панике и смятении, сумел осознать: не приложи он сейчас усилий – и не увидит никогда ни неба, ни лесов, ни полей, ни родных, ни бабкиного дома. И это самое чувство острой опасности и безысходности придало ему неожиданно такую недетскую силу, настолько мобилизовало все его возможности, что мальчик сумел выпутать ноги из цепких губчатых подводных стволов. Феденька вынырнул и первое, что увидел, – это омерзительные, ярко-желтые кувшинки. С того самого момента желтые цветы для Кукурузина являлись своеобразным символом, сигналом опасности и верным признаком близкой смерти, несмотря на то что та давняя история запретного купания практически стерлась из его памяти, оставив после себя лишь след угрозы и панического, необъяснимого для самого Федора Карповича страха.

Сотрудники узнали о негативном отношении своего начальника к желтым цветам после того, как они однажды, то ли на именины, то ли по случаю энного количества лет, отданных службе в центральном магазине столицы, подарили ему роскошный букет ярко-лимонных крупных роз. Федор Карпович, только завидев цветы, повел себя крайне странно, неадекватно даже. Он вдруг заерзал на своем кресле и, схватив со стола газету, буквально вырвал букет у заведующего отделом кожгалантерии. Он даже прикоснуться к цветам побрезговал, а схватил их с яростью газетой, смял, сломал и отправил в урну, переколов все пальцы шипами. Этот факт принял к сведению наблюдательный Владимир Иванович – он всегда обращал внимание на подобные мелочи, поскольку они, эти мелочи, говорят о слабых сторонах человека. А слабые стороны людей для Гаврилова – настоящая слабость. Простите за тавтологию, но иначе не скажешь.

И вот теперь, когда Кукурузин лишил его премии, пришло время этим воспользоваться.

– Вы так не любили своего начальника, что хотите преподнести ему самый уродливый дешевый венок? – вязко проговорил «философ» и ухмыльнулся. Странное дело, но для работника конторы ритуальных услуг покинувшие наш бренный мир были, казалось, вполне живыми людьми – куда реальнее нас с вами. Им можно было чего-то пожелать или, к примеру, преподнести.

– Не твое дело, змий! Тебе говорят, что нужно, – вот и выполняй заказ-то, выполняй! – Владимир Иванович начал выходить из себя.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20

Поделиться ссылкой на выделенное