Анна Бялко.

На той неделе: купить сапоги, спасти страну, выйти замуж

(страница 3 из 18)

скачать книгу бесплатно

   Свекровь моя (я зову ее Таней, а Костька – Татой) и сейчас тут живет, она вообще прожила всю жизнь в одном и том же доме. Даже я за свои двадцать три уже не раз успела переехать из одной квартиры в другую, то есть сначала с родителями, а потом уже сама. Да вообще-то тоже не так много – сперва мы с мужем жили у Тани, а потом уехали в квартиру на «Южной». Это жилье досталось нам просто чудом, у мамы на работе образовался строительный кооператив, она в него вступила, мы поназанимали денег и через год уже въехали, а еще через полгода начались все эти экономические пертурбации, деньги подешевели, а квартиры строиться вообще перестали. Так что нам с квартирой сказочно повезло. Повезло-то повезло, и квартира очень хорошая (и, кстати, как права была мама, отказавшись взять деньги на квартиру у Димкиных родных, хотя они предлагали, а денег нам не хватало; но я разошлась с мужем почти сразу после переезда, и квартира осталась нам с Костькой, а так бы пришлось ее разменивать, ну неважно), квартира отличная, но я сильно тоскую по жизни в центре. Хотя мне сейчас от метро два шага, а в магазинах везде одинаково пусто, но просто глянешь в одно окно – Варшавское шоссе, ветер свистит, вдали горит здоровенными синими буквами надпись «Автобаза», глянешь в другое – чужой дом равнодушно смотрит сотнями окон. Разве это город? Нет, город – это здесь, в центре, тут он живой, настоящий, именно тут его сущность и суть. Дома все разные, и окошки разные, и кажется, что там, за окошками, у всех происходит какая-то такая уютная замечательная жизнь, совсем как в детстве, когда ни проблем тебе, ни забот. Жизнь происходит, а я сижу где-то на окраине с надписью «Автобаза», и даже телефона у меня нет. А может, дело вовсе не в том, в центре или на окраине, а просто мне тоскливо оттого, что я там одна. Вот вернусь сейчас домой, и что? Ребенка и того нету. Определенно не хочу.
   Я медленно иду по боковой аллее бульвара, под ногами похрустывает иголочками зарождающийся ледок, поблескивая в желтоватом свете фонарей. Может, все-таки уже наступит зима? Все-таки будет не так уныло, не люблю я позднюю осень, вся она серая, размытая, неясная. А зима – это снег и мороз, все сверкает, можно уехать куда-нибудь в лес, кататься там на лыжах и лепить для Костьки снежную бабу.
   Впереди уже светится огнями Пушкинская площадь, бульвар кончается, пришла. Ну и куда мне теперь? Подхожу к автомату возле магазина «Армения», набираю все тот же номер. Никого. Смотрю на часы, времени без двадцати семь, решительно сую в щель последнюю двушку и звоню своей институтской подружке Ляле. Гудок, еще один, трубку снимают.
   – Ляль, привет, это я. Вы дома, можно к вам? Я на Пушке, еду, прямо сейчас.
   Все, по крайней мере на этот вечер у меня есть приют и компания, мы будем пить чай, петь песни под гитару и трепаться за жизнь.
   Домой я возвращаюсь около полуночи. Ко мне с плачем и повизгиванием кидается собака, бедная девочка, сидела тут все это время одна голодная.
Бегом выгуливаю ее, кормлю, чтобы не возиться, остатками супа, стелю себе постель в Костькиной комнате – когда я одна, мне там уютнее. Будильник, душ, спать. Собака, пользуясь моим чувством вины, залезает на кровать и возится, пыхтя, в ногах. Пихаю ее пяткой сквозь одеяло, она затихает, и я тоже проваливаюсь в мягкое, теплое облако сна.


   Сегодня я просыпаюсь без десяти семь сама, безо всяких посторонних вмешательств вроде будильника или той же собаки. Собака, кстати, вообще еще спит, даже похрапывает. Еще бы ей не спать, со мной-то в кровати. Костьки нет, поэтому можно было бы немного поваляться в постели, времени на все хватит – без ребенка я могу собраться мгновенно. Но искушение в кои-то веки самой разбудить собаку пересиливает. Пусть тоже узнает, противная, думаю я, и начинаю ее тормошить. Проснувшись, она, ясное дело, тут же вспоминает, что ей до зарезу нужна прогулка, и далее утро развивается по известному сценарию.
   Погода решила временно исправиться, сегодня в виде исключения нет ни снега, ни дождя, небо ясное, солнышко светит. Ночью подморозило, нет противного хлюпанья под ногами, и вдоль обочин поблескивает немного снежка. У собаки мерзнут с непривычки лапы, она смешно поджимает их все по очереди, пытаясь передвигаться на трех ногах. Моим ногам в резиновых ботах тоже не жарко, да и плащ, надетый по привычке прямо на халат, продувается довольно-таки ощутимо. Днем, конечно, будет теплее, весь снег растает и потечет, но все равно, пожалуй, формально уже можно переходить на зимнюю форму одежды.
   На самом деле мне ужасно хочется влезть поскорее в зимние наряды, вернее, в зимний наряд. К этой зиме я разжилась замечательным кроличьим полушубком, жутко красивым – он такой яркий, черно-бело-серый, весь полосатый. Точнее, даже не полосатый, а кусотчатый, то есть весь из кусочков, но если не вглядываться уж очень пристально, то кажется, что полосатый.
   Как я им обзавелась – это целая история. В начале лета на даче, перетряхивая сундуки, мама обнаружила среди прочего добра примерно с десяток старых кроличьих шапок-ушанок. Все мужчины в нашей семье носили и носят такие шапки, снашиваются они довольно быстро – года два-три, и шапка приличный вид теряет. Но облезают только края и козырек, а вот донышко и изнанка ушей, как выяснилось, неплохо сохраняются. Выкинуть такую кучу шапок, негодных только наполовину, мамина рука не поднялась, но что с ними делать, тоже было неясно. И тут у мамы родилась очередная гениальная идея. Ее вообще посещает множество идей, которые, будучи воплощенными в жизнь, оказываются вполне гениальными, хоть, может, поначалу и звучат несколько странно, чтоб не сказать абсурдно. Так вот, конкретная идея заключалась в следующем: надо из этих шапок сшить мне одежду на зиму, которой у меня на тот момент не было. На шубу меха явно не хватает, значит, пусть будет полушубок.
   Поскольку зимней одежды у меня действительно не было, купить или достать ее негде, а кроличьи полушубки были в моде, эта идея нашла во мне живейший отклик, и я тоже загорелась. Среди знакомых и родственников была объявлена компания по сбору старых кроличьих шапок (такое добро водится почти в каждом доме), и в короткое время у нас собралось штук сорок шапок разной степени изношенности. Кроме того, у запасливой тети Тани нашлась выделанная кроличья шкурка, снежно-белая и очень красивая. Решено было, что она послужит основным украшением будущей шубы.
   Со всем этим пушистым ворохом мы с мамой отправились в кооперативное ателье по пошиву меховых изделий. Такое как раз недавно открылось в центре городка, на краю которого находится наша дача. Мастера в ателье, не избалованные наплывом посетителей, не отказали нам сразу и наотрез, хотя видно было, что идея не привела их в восторг. Нам было дипломатично сказано, что материал-де не подготовлен, работать с ним в таком виде нельзя, что все шапки надо бы распороть, а полученные кусочки перебрать и выстирать. Считая поставленную перед нами задачу практически невыполнимой, мастера вежливо распрощались, приговаривая, какие мы изобретательные и хозяйственные, и в душе надеясь никогда больше нас не увидеть.
   Но не тут-то было! Уж если мы с мамой что-нибудь решим, нас так легко не остановить. Следующие три дня наш крохотный участок был практически весь покрыт разноцветными клочьями меха, а посреди всего этого сидели мы с мамой и, прерываясь только на решение неотложных домашних проблем, как-то приготовление пищи, словно заводные распарывали шапки и разбирали кусочки по степени пригодности. Потом еще два дня все хозяйство, аккуратно постиранное, сушилось на чердаке.
   Через неделю мы вновь появились на пороге ателье. Мастера, сраженные нашим упорством, заказ приняли, назначив сравнительно низкую цену и месяц срока. В лучших традициях ненавязчивого советского сервиса, даром что с кооперативным лицом, месяц этот сперва растянулся на два, а потом ателье вообще переехало из здания в центре городка куда-то далеко на окраину, в унылое строение на задворках водного коллектора. Но в конце концов, уже ближе к исходу сентября, я обрела долгожданный полушубок. Он действительно получился очень хорош, не зря столько мучились, одна беда: мы забыли про материал на подкладку, и швея поставила туда, что подешевле – сатинчик унылого синего цвета, ни дать ни взять семейные трусы. Но снаружи не видно, а снимать шубку можно аккуратно, не светя подкладкой во все стороны, так что это и не дефект почти. И вот наконец похолодало, и теперь можно ходить в красивой шубе и загадочно улыбаться на завистливые вопросы подруг типа: «Аcька, ну где ты вечно такие тряпки шикарные достаешь?»
   Под все эти размышления мы с собакой возвращаемся домой, и я, не удержавшись, достаю полушубок из шкафа и примеряю прямо на халат. Здорово! Я остаюсь очень довольна верхней половиной своего отражения в зеркале (нижняя, где торчит халат, не в счет). Белые полоски меха подсвечивают лицо снизу, золотистые кудри спадают на плечи, щеки после прогулки разрумянились, глаза горят. Всегда знала, что я хорошенькая.
   Между прочим, хорошенькая ты моя, времени без двадцати восемь, чайник на кухне обсвистелся, а ты тут стоишь, любуешься…
   Быстренько завариваю чай, кидаю в собачью миску какую-то еду и, пока чай стынет, одеваюсь на выход – джинсы и свитер. Перед зеркалом в ванной наскоро рисую себе основные черты лица. Косметикой я пользуюсь минимально, поэтому много времени этот процесс не занимает. Снова в кухню, пью чай и думаю о том, как же хорошо, что я с детства не люблю кофе. Кофе в наше время не найти днем с огнем, а если к нему привыкнуть, то без него никак, вот бы мучилась сейчас… Да и варить его по всем правилам долго и хлопотно.
   Ставлю пустую чашку в раковину, мыть не буду, из-за одной чашки руки мочить… Вот наберется побольше посуды, вымою всю сразу. Без Костьки я вообще веду страшно свинский образ жизни, не готовлю, не убираюсь. Как хорошо, что он есть, Костька, это хоть как-то заставляет держать себя в руках.
   Уже собираюсь выходить и тут осознаю, что шубка-то, конечно, да, а вот с обувью проблема. У меня есть две пары сапог: новые осенние на высоком каблуке и старые зимние – я их ношу пятый год, и там уже дырки протерлись. Что надевать сегодня, непонятно – в осенних холодно и, кроме того, скользко, а в зимних мгновенно промокнут ноги, так как днем все растает и будут сплошные лужи. Хорошо было бы купить новые зимние сапоги, да только вот вопрос – где. Ой, может, выдастся полдня свободных, похожу по комиссионкам, хоть какие-нибудь поищу.
   А сейчас я, поколебавшись, надеваю старые зимние, с утра все-таки еще не так мокро, ходить весь день на каблуках нелегко, да и просто жалко новые сапоги по грязи трепать. Смотрю еще раз на себя в зеркало – очень, очень неплохо. Сую на всякий случай в сумку шапку – все, пошла.
   На работу удалось прийти вовремя, даже чуть пораньше, так что Динин ежеутренний звонок застает меня уже за пишущей машинкой. Вчера была редколлегия, и сегодня у меня полно работы: надо напечатать все рецензии и ответы авторам, пораспихать по конвертам и разослать. Кроме того, на столе лежит стопка неразобранных статей – видно, вчера к вечеру принесли, и Дина не стала с ними возиться. Но это я все спокойно успею, это хорошо, что есть, чем заниматься, хуже, когда текущей работы нет и надо просто сидеть в конторе без дела, отсиживать свое время. Я от этого всегда начинаю выходить из себя – как подумаю, что могла бы в это время сделать и то, и это…
   Надо бы, кстати, сегодня после работы остаться, сесть в редакции за компьютер и порисовать графики для диплома. Нужные данные я вроде все уже ввела, не забыть бы попросить Катю оставить мне ключ в нашем секретном месте – на притолоке двери. Мы с ней часто это делаем, потому что я хожу на работу только через день, а так проблем с возвратом ключа не возникает. Если я построю еще штук десять проклятых графиков, мне хватит материалов для диплома, можно будет написать практическую часть с результатами эксперимента, и наплевать, что начальник просил построить их все – там около шестидесяти, я знаю, что ему нужно для диссертации, вот пусть сам и строит.
   С начальником своим – тот еще начальник, даже не научный руководитель, просто аспирант в лаборатории, тридцать пять лет, борода и лысина, поручили ему меня курировать, он и старается – я рассорилась еще летом, когда ходила работать в ФИАН каждый день, благо Костька с мамой был на даче. Мы ставили эксперимент, шеф попутно пытался ко мне приставать, приглашал к себе в гости видик посмотреть, но успеха не имел. С тех пор он и придирается, поводов у него полно, я просто физически не могу ходить туда четыре дня в неделю, как положено по расписанию. Работа, ребенок, но кого это волнует. А то, что, приходя, я пашу как проклятая, не разгибаясь, за все пропущенные дни, можно не замечать. Вообще в этой лаборатории никто особо не надрывается. Здесь делает диплом еще один парень из моей группы, Саша. Вот он-то как раз ходит каждый день. И весь день играет на компьютере в «Диггера». И считается старательным, прилежным и хорошим студентом в отличие от меня, лентяйки и прогульщицы. Ничего, вот завтра схожу, получу свой выговор, покажу графики и теоретическую часть, пусть шеф поправит. Мне все это до фонаря, работа у меня уже есть, лучшей не надо, и распределения я не боюсь, вот только диплом защитить, и гори вся эта физика поверхности синим пламенем…
   Телефонный звонок. Снимаю трубку, привычно говорю в нее: «Алло, редакция», – и слышу Костькино удивленное: «Ася, ты что, какая редакция, это же ты?» Болтаю с ним немножко, потом справляюсь у тети Тани, все ли в порядке. У них все хорошо, мама собиралась за Костей сегодня после обеда, и я прощаюсь, успокоенная, что в ее планах ничего не изменилось. Заодно звоню уж и Кате по местному телефону, выясняется, что она собиралась в обеденный перерыв уходить, так что можно повозиться с графиками, не дожидаясь вечера. Постараюсь, вообще все успею сделать, освобожусь пораньше. Обедом, правда, придется пожертвовать, но есть вроде пока не очень хочется, а потом куплю себе какую-нибудь булку в кулинарии.
   Тут приходит Дина, я показываю ей отпечатанные рецензии, и она остается довольна. Замечает мой полушубок, хвалит и его тоже. Жалуюсь ей на дурацкую подкладку и, пользуясь ее настроением, спрашиваю, нельзя ли после обеда, если Кати не будет, сходить поработать на компьютере, ведь текущие дела вроде сделаны. Дина милостиво разрешает с условием, что в четыре я вернусь в эту комнату, а то ей тоже надо уходить. Ура! За три-то часа я точно все успею, даже и начальнику графиков построю, ладно уж, – может, хоть ругать будет меньше.
   До обеденного перерыва с рассылкой рецензий покончено, и, раз уж меня отпустили на компьютер официально, решаю сбегать все-таки пообедать в столовую. Надо хоть раз в день съесть что-нибудь человеческое, не всухомятку. Народа там мало, и я успеваю уложиться с обедом в пятнадцать минут.
   Три часа работы на компьютере пролетают незаметно. Хоть я и не люблю компьютеры как таковые, строить эти графики мне нравится, по крайней мере я понимаю, что и почему делаю. И результат, как ни странно, получается как раз тот, который я ожидала. Вот пусть только этот бородатый зануда скажет завтра, что все мои теоретические измышления – абсолютная чушь. Хотя, конечно, он всегда найдет, что сказать. Графиков удается построить и распечатать штук пятьдесят, вместе с таблицами данных получается толстенная пачка, и я решаю не тащить ее домой, а оставить здесь. Все равно завтра ехать в ФИАН по Ленинскому проспекту, как раз мимо редакции, тогда и заберу, крюк небольшой. Отбираю только те листочки, которые пойдут в диплом, – их возьму домой, сразу и подошью.
   Возвращаюсь в нашу комнату. Без меня принесли пару новых статей, на что Дина и указывает с легким неудовольствием. Зарегистрировать две статьи – дело ровно пяти минут, и я молча его выполняю. Дина и сама понимает, что зря ворчала, поэтому, собираясь уходить, она разрешает мне в виде исключения не сидеть ровно до шести, а тоже уйти пораньше, «если не будет посетителей». Посетители после четырех часов заходят редко, а уж после пяти их и совсем не бывает. Я решаю про себя честно досидеть до половины шестого, все равно домой не очень охота, а Игорю – так зовут моего хахаля – я опять не могу дозвониться.
   Вообще, наверное, пора заканчивать с этим романом. Длится он уже почти два года, начавшись сразу после того, как мы с Димкой разошлись. А если честно, то даже немножко раньше, но не суть важно. В последнее время Игорь упорно зовет замуж, но мне не хочется, хотя он, конечно, очень хороший. Даже слишком. В этом-то, наверное, все и дело. Он такой правильный всегда и во всем, честный, добрый, порядочный, никогда не делает ничего плохого, моет по вечерам посуду без напоминаний и дружит с Костькой, но отчего-то в последнее время эта абсолютная положительность меня раздражает. А если совсем честно, то это последнее время тянется уже довольно давно. Даже ругань с бывшим мужем кажется на этом благополучном фоне чем-то захватывающим. Все-таки я бессовестная. Ведь когда-то именно на эту искреннюю заботу я и клюнула, замороченная и уставшая от ежедневных семейных разборок. А теперь мне острых ощущений не хватает…
   Стыдно пудрить мозги и морочить зря голову хорошему парню, но после непрерывного общения с ним в течение трех дней я начинаю тихо лезть на стенку от скуки. А сказать: «Уходи совсем», – мне почему-то жалко. Типичный случай собаки на сене. Игорь, бедняга, конечно, все это видит, но он-то меня действительно любит и еще на что-то надеется. Хотя, наверно, надеяться тут уже не на что. Год назад, если бы я не могла ему дозвониться два дня подряд, я бы уже двадцать раз его разыскала, заехав за ним в институт, где он часами пропадает за компьютером, или позвонив в его альпинистскую секцию. А сейчас я ничего такого не делаю, нет дома – и не надо, несмотря на то, что мне тошно одной по вечерам в пустой квартире. Сам он поймать меня практически не может, телефона нет, а заезжать домой без уговора я не разрешаю, чтобы он не нарвался там случайно на Димку. Нелепо, конечно, бояться бывшего мужа, но тут я ничего не могу с собой поделать. А вдруг я решу с ним когда-нибудь помириться – он же мне в жизни не простит. Подожди-ка, ведь он, в смысле Игорь, мог бы мне при желании сюда, на работу, позвонить. А что это он, в самом деле, не звонит? Прямо интересно. Как я раньше про этот телефон не сообразила?
   Будто в ответ на мои мысли, звонит телефон. Я вздрагиваю, хватаю трубку, забыв даже сказать: «Алло, редакция». Но это не Игорь, это Наталья, моя подруга еще со школьных времен. Она звонит с работы в страшном возбуждении:
   – Аська, слушай, у нас тут намечается распродажа, сейчас разыгрывают талоны, говорят, может, даже сапоги будут, если тебе надо, я попробую для тебя вытянуть, думай быстрей!
   – Господи, что тут думать-то, конечно, надо, я уже год без сапог, слушай, а какие?
   – Ничего не знаю, потом перезвоню, – говорит она и отключается.
   Я кладу трубку и сижу в легком обалдении. Наташка работает в крупном банке, банки сейчас живут богато, распродажи у них хорошие, чем черт не шутит, вдруг повезет.
   Игра в распродажи за последний год охватила практически все московские предприятия. Поскольку в магазинах ничего купить нельзя, то, чтобы люди не разбегались с работы в поисках несуществующих товаров, кто-то из «гениев» управления придумал привозить товары прямо на предприятия и распродавать на месте. В некоторых местах, наоборот, выдают талоны, по которым можно пойти в определенный магазин в строго определенное – с точностью до часа – время и там купить, что дадут. Естественно, для посторонних покупателей с улицы магазин в это время закрыт. И к тому же, почти никогда заранее не известно, что именно будет на распродаже в этот раз. В любом случае раскупают все, а потом меняются друг с другом, кому что нужно. Вот НИИ, где работает моя мать, уже год только так и живет – сперва все составляют списки очередей на участие в следующей распродаже, потом сама распродажа, а потом народ долго обменивается добычей. Весь институт увешан объявлениями типа: «Меняю черные осенние мужские ботинки 43 размера (распродажа от такого-то числа) на детскую куртку любого цвета 25 размера (распродажа от такого-то числа)». Эта бурная жизнь продолжается до объявления об очередной распродаже, после чего цикл повторяется. Работать при этом, естественно, всем стало некогда абсолютно, зато народ сидит на работе, как пришитый.
   У нас в конторе тоже бывают распродажи, но они проводятся в центральном издательстве, это совсем в другом месте, где-то на «Кировской», нашей редакции перепадают оттуда крохи, а уж с моей полставкой рассчитывать и вовсе ни на что не приходится. Неважно, я терпеть не могу всю эту возню, и сейчас тоже, если бы только не сапоги… Тут телефон опять верещит, и уж совсем вздрюченная Наташка кричит в трубку:
   – Ну, мать, ты и везучая, я для тебя талон вытащила, их там всего три на отдел было, представляешь, ведь вот если бы для себя тянула, ни за что бы не досталось, а сапоги точно будут, финские, зимние, говорю же, везет тебе, как никому!
   – Наталь, подожди, а тебе что, ничего не надо, что ли, может, ты лучше сама?
   – Нет, сапоги у меня уже есть, если б не ты, я бы и связываться не стала, я только для тебя в это дело влезла, так что давай бегом, это сегодня в шесть, в универмаге «Сокольники», опаздывать нельзя, сама знаешь, а тебе еще ко мне за талоном заезжать.
   Судорожно смотрю на часы, времени без десяти пять, в Сокольники ехать минут сорок пять как минимум, а до Наташкиной работы тоже минут сорок, причем в другую сторону. Тут я осознаю, что и денег у меня тоже нет, с собой всего рублей двадцать, это смешно, сапоги стоят как минимум сто тридцать, если не все сто пятьдесят.
   – Наташ, поезжай сама, я не успею, и все равно у меня денег нет с собой.
   – Господи, вот дура-то! У меня есть деньги, я нарочно сегодня четыре сотни взяла, заберешь вместе с талоном, отдашь потом, не ной, только время теряешь, беги!
   – Подожди, лучше не так, все равно не успею, я позвоню сейчас Ляле, если она сможет, пусть заберет у тебя талон, ей как раз по пути, и привезет в Сокольники, вдруг у нее и деньги есть, а то мы с тобой видимся раз в сто лет, когда я еще отдать-то смогу.
   – Слушай, делай как знаешь, пусть твоя Ляля мне снизу позвонит, я выйду. Жду.
   Набираю скорее Лялин номер – к счастью, она дома, все сразу понимает и соглашается. Мы договариваемся встретиться у входа в магазин, я кладу трубку, быстро прибираю на столе, чтоб ничего не валялось, хватаю шубу, запираю дверь и бегу к метро.
   Днем снег растаял, сейчас, к вечеру, опять начало подмораживать, с неба сыплется какая-то крупа, а под ногами каша из мокрого снега. Я несусь, не разбирая дороги, прямо по лужам, и у меня, естественно, моментально промокают ноги. Ну и ладно, а если б на каблуках была? Вообще бы в лужу свалилась.
   Когда без десяти шесть я добираюсь до универмага «Сокольники», на улице совсем темно. Фонари горят через два на третий, и то еле-еле. Огромный магазин кажется пустым, свет на первом этаже притушен, и только у дальнего от метро входа толпится народ. Мне, наверное, туда и надо. Подхожу. Это очередь, человек семьдесят. Становлюсь в хвост, спрашиваю у стоящих впереди:
   – Вы на распродажу, на какое время?
   Все, как и я, на шесть. Уже хорошо. Спрашиваю дальше:
   – А вы от банка такого-то?
   И натыкаюсь на недоуменное:
   – Нет, девушка, какой еще банк, это распродажа для тех, кто в октябре на картошку ездил.
   О Господи, неужели я что-то напутала?! Тут вдруг неизвестно откуда взявшаяся Ляля дергает меня за рукав и шепчет в ухо:
   – Молчи, все правильно, Наталья мне говорила, что это как будто за картошку.
   Ладно, картошка так картошка, какая разница. Главное, Ляля пришла, талон и деньги у нее, все в порядке. Мы начинаем обсуждать, что хорошо было бы купить, что взять для Наташки и так далее.
   Так проходит минут двадцать, морозец вполне заметный, мои насквозь мокрые ноги совершенно закоченели. Хорошо, что шапка с собой была, хоть уши удалось спасти. Не заболеть бы после этого, и зачем только я вообще сюда потащилась… Наконец впереди открывается дверка, толстый милиционер встает в проеме и начинает пропускать по одному.


скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18

Поделиться ссылкой на выделенное