Андрей Воронин.

Троянская тайна

(страница 25 из 29)

скачать книгу бесплатно

   Назаров приподнял брови, отчего на его античном, красиво вылепленном, хотя и слегка отяжелевшем лице появилось выражение комичного недоумения.
   – Может быть, мы не станем ссориться? – мягко спросил он. – Особенно...
   – При посторонних, ты хочешь сказать? – мигом пришла ему на выручку Ирина. С точки зрения Глеба, это была помощь примерно того же рода, что оказывает коновал лошади, которая сломала обе передние ноги. – А они вовсе не посторонние! Это мои хорошие знакомые; более того, ты сам назвал их моими коллегами. И коль скоро у моего любовника с моими коллегами зашел разговор, от которого меня в буквальном смысле слова выворачивает наизнанку, я не вижу ничего зазорного в том, чтобы... Ну, словом, давайте выпьем.
   И, схватив бутылку, она размашистым движением наполнила свою рюмку до краев, обильно оросив при этом скатерть.
   – Давайте, – первым нарушил наступившее после этой выходки неловкое молчание бесценный Федор Филиппович, который все на свете повидал и ко всему привык и которого поэтому было невозможно смутить. – Давайте еще раз выпьем за именинницу. Это звучит банально...
   – Да уж, – не утерпел Глеб Сиверов, который почти не слышал генерала и вставил свою реплику именно затем, чтобы никто этого не заметил.
   Глеб думал об Ирине Андроновой – о том, какая она все-таки штучка (к черту рифмы, это, в конце концов, неприлично), а еще о том, отчего она так взвилась из-за этого, не к столу будет помянут, выдавленного прыщика. Действительно, пока речь шла о поножовщине, выстрелах в упор из заряженного крупной сечкой дробовика, вскрытых в теплой ванне венах и утопленниках, она сохраняла ледяное спокойствие айсберга. Услышав о случившемся с Гальцевым инфаркте, она явно была поражена и даже напугана, а известие о найденной под лопаткой у мертвеца маленькой красной точке почему-то вообще повергло ее в состояние крайнего, неуправляемого раздражения. Вот именно, неуправляемого. Ирина сейчас напоминала Глебу автомобиль – и не какой-нибудь "москвич", а ее собственную реактивную "хонду-82000", потерявшую управление на скользкой дороге при скорости двести двадцать километров в час. Ее швыряло из стороны в сторону, ударяло о препятствия, но скорость была чересчур высока, чтобы препятствия могли ее остановить, и она неслась дальше – без руля и ветрил, в грохоте столкновений и вихре разваливающихся на лету обломков...
   Ну, допустим, о Гальцеве она не знала – ей никто не сказал, просто не успели. Может быть, такая реакция именно поэтому? Ох, сомнительно... Ирина Андронова – дама не просто воспитанная, а обладающая рафинированными манерами выпускницы Петербургского института благородных девиц, и собой она владеет так, что многим мужикам не грех у нее поучиться. Черта с два она устроила бы своему миленку такую сцену на глазах у двух совершенно посторонних мужиков (коллеги? Ха-ха!), не имея на то очень веских оснований.
   "Что, черт подери, с ней творится?" – подумал Глеб, и вопрос этот не был праздным.
   Между тем Федор Филиппович закончил произносить длинный, нашпигованный цитатами из классиков и современников трогательный тост, составленный, как отметил про себя Слепой, во-первых, экспромтом, а во-вторых, с неподражаемым мастерством бывалого миротворца, усмирителя стихий и полоскателя мозгов.
Все-таки Потапчук был настоящий титан во всем, что касалось отношений между людьми, и в другое время и в другой стране мог бы, наверное, сделать блестящую карьеру психолога и психоаналитика.
   Глеб закурил и, прищурясь, с интересом естествоиспытателя посмотрел на генерала, благо темные очки скрывали глаза и позволяли ему щуриться сколько угодно без каких бы то ни было последствий.
   – За вас, Ирина Константиновна! – с жаром, который больше подобал лицу кавказской национальности, воскликнул Федор Филиппович и залпом ("Генеральши на тебя нет", – подумал Сиверов) осушил свой бокал, до краев наполненный превосходным коньяком.
   Это была не рюмка, а вот именно бокал, и Глеб удивился, откуда этот бокал мог появиться, да еще и наполненный до краев. Ведь сидел же с рюмочкой, губы мочил по-стариковски, как ему, инфарктнику, и полагается...
   Ирина рассмеялась, Назаров тоже улыбался – сдержанно, но заразительно, как и подобало человеку его ранга; инцидент, похоже, исчерпал себя, и это, как понял Глеб, было именно то, чего добивался Федор Филиппович.
   – Вернемся к нашим баранам, – сказал Федор Филиппович, садясь (за именинницу, естественно, пили стоя). – Вы, Ирина Константиновна, уж извините меня, старика, но я попросил судебных медиков повнимательнее присмотреться к этому... гм... еще раз простите великодушно... словом, к этому пятнышку. Так вот, внутри, на глубине буквально трех – пяти миллиметров под кожей, обнаружился, как ни странно, обломок стальной иголки... Нет, – для вящей убедительности Федор Филиппович прижал к сердцу обе ладони, – это была не смерть Кощеева. Просто обломившийся кончик иголки самого прозаического медицинского шприца. Одноразового. Каково?


   Мордоворот по кличке Бура лежал на брюхе и каждой клеточкой своего тела впитывал солнечный ультрафиолет. Тело у него было длинное, мускулистое и жилистое, да вдобавок загорелое до такой степени, что Игорь Чебышев только диву давался: когда он успел-то? Вроде все время был на виду, под рукой, и вдруг на тебе – сам черный, как плитка горького шоколада, а Игорь, который с ним, можно сказать, не разлучался, больше похож на непропеченную пшеничную булку, чем на нормального человека. А с другой стороны, охранник – он охранник и есть. Его место снаружи, на ветру, на солнышке, а если случится, то и под дождиком. Да что там – под дождиком! Хоть камни с неба вались, охранник не имеет права покидать пост! Не имеет права – и баста!
   Другое дело – художник, творческий человек. Корифей духа. Генофонд нации, какая уж она там осталась, эта самая нация... Так, елы-палы, тем более! Если нация буквально на глазах превращается в огромное сборище воров и нищебродов, беречь ее наиболее ярких, талантливых представителей сам бог велел. В том числе и от прямых солнечных лучей. А то как бы чего не вышло...
   Игорь Чебышев перевернулся на спину, с удовольствием ощущая под собой горячий, прогретый солнышком чуть ли не на полметра в глубину, меленький, нежный речной песочек. Какой там Египет, какая Турция! На кой ляд они сдались русскому человеку, пока существуют вот такие подмосковные речушки с чистой водицей и мелким песочком вдоль бережка! Главное, чтобы погода не подкачала, и тогда гори они синим пламенем, все эти заморские красоты! Не нужен нам берег турецкий, чужая земля не нужна...
   Не открывая глаз, Игорь протянул руку и нащупал свои брюки, а в брюках – сигареты и зажигалку. Брюки были горячими от солнца, зажигалка тоже нагрелась, и газ воспламенился от первой же искры, стоило только чуть повернуть рубчатое колесико. Чирк – и готово. Прямо как в кино.
   Игорь глубоко затянулся, а потом раскинул руки крестом и погрузил ладони в песок, закапывая их все глубже. Сначала песок был горячим, потом просто теплым, а под конец, когда пальцам стало уже невмоготу преодолевать его неподатливую, слежавшуюся, спрессованную собственным весом плотность, – прохладным и влажным, как компресс, который кладут на лоб температурящему больному.
   "Хорошо", – подумал Игорь и, повернув ладони кверху, чуть согнув пальцы, наподобие ковша экскаватора, медленно поднял руки. Песок струйками потек между пальцами, ложась аккуратными конусами. Вскоре он вытек весь, но кое-что в руках у Игоря Чебышева осталось: в правой ладони, как оказалось, он держал выбеленную временем и непогодой персиковую косточку, а в левой, как младенец в колыбели, уютно устроился бычок – мятый окурок, пожелтевший и сморщенный, как стариковский член.
   Почувствовав, что в ладонях у него что-то есть, Чебышев приоткрыл глаза, приподнял голову и осмотрел добычу.
   – Мать твою, – сказал он, стряхнул с ладоней дрянь и брезгливо вытер их о песок.
   Настроение испортилось, проснувшийся было патриотизм, пускай себе и шутовской, пляжный, улетучился, и Чебышевым снова овладело тоскливое раздражение. Какого дьявола они тут делают? Можно подумать, им заняться больше нечем! "Так надо", – было ему сказано, когда он предпринял осторожную попытку узнать, какого дьявола он должен убивать самое горячее во всех отношениях времечко, валяясь на грязном пригородном пляже кверху брюхом. "Так надо" – хорошее объяснение, если его дают пятилетнему карапузу, который не хочет ложиться спать или, к примеру, отказывается жрать овсяную кашу. Но для взрослого человека оно не годится, потому что ни хрена не объясняет. Так говорят тузы, когда хотят заткнуть рот своим шестеркам, которые задают слишком много вопросов. А Игорь Чебышев – не шестерка. Без него, Игоря, из этой затеи никогда ничего бы не вышло, и кто, как не он, имеет право быть в курсе всех нюансов? А ему говорят: "Так надо" – и, чтобы он поступил именно так, как надо, а не как-нибудь иначе, приставляют к нему Буру в качестве пастуха. Вернее, пастушьей овчарки...
   На заднем плане этих раздраженных, окрашенных нарастающей тревогой размышлений то и дело воздвигалось, подобно мрачной грозовой туче, воспоминание о сломавшейся иголке. Использованный шприц Игорь украдкой выбросил в мусорную урну в центре города; кажется, все прошло гладко, все было шито-крыто, хотя... Сколько времени-то прошло? То-то и оно, что всего ничего – какие-то несчастные сутки. Для громоздкой и неповоротливой машины правосудия сутки – ничто. Игорю представились десятки длинных, скудно освещенных казенных коридоров, прокуренные, заваленные бумагами кабинеты с обшарпанной допотопной мебелью и их обитатели – плохо одетые, скверно выбритые, неприятные в общении люди, которые лениво, спустя рукава отрабатывают свое невеликое жалованье – пишут бумажки, читают бумажки, перекладывают бумажки с места на место, изнуряют свидетелей нудными допросами, прикармливают стукачей, рассказывают друг другу плоские анекдоты и снова возвращаются к своим бумажкам – пишут, читают, перекладывают с места на место... И на одном из бесчисленных письменных столов в одном из этих затхлых кабинетов, вполне возможно, уже лежала составленная чугунным ментовским слогом бумажка, касавшаяся обломка медицинской иглы, извлеченного из трупа некоего гражданина Гальцева. И очень могло быть, что кто-то плохо выбритый, в мятом кургузом пиджачишке уже ломал свою нечесаную голову, пытаясь понять, каким это образом человек, который только что вернулся бизнес-классом из Австрии, очутился на автобусной остановке в десятке километров от аэропорта, в чистом поле, с остановившимся сердцем и с обломком иглы от медицинского шприца под левой лопаткой.
   Несмотря на жару, кожа Игоря покрылась зябкими мурашками, когда он, будто наяву, увидел перед собой лицо этого безымянного мента – невыразительное, с вялым ртом и набрякшими от бессонницы и злоупотребления спиртным веками. Видение было таким четким, что смахивало на галлюцинацию, и Игорь подумал, что так, должно быть, выглядят первые симптомы солнечного удара.
   Он повернул голову и сквозь дым своей сигареты снова посмотрел на Буру. По загорелой спине Буры было невозможно определить, о чем он думает и думает ли вообще. У него постоянно был такой вид, что Игорь, глядя на него, все время вспоминал популярный во времена горбачевской перестройки значок с надписью: "Я далек от мысли". Во всяком случае, страха спина Буры и его коротко остриженный затылок не выражали. А может, он настолько туп, что не умеет бояться?
   Мимо прошла молодая девушка в купальнике, и Игорь на время отвлекся от мрачных раздумий, заглядевшись на ее точеную фигурку и стройные загорелые ноги. Хорошая штука – солнцезащитные очки, подумал он. Смотри куда хочешь и сколько влезет, и никто не спросит: чего, мол, уставился? Кто бы это еще придумал что-нибудь похожее для причинного места! А то, заглядевшись на ножки, попки и прочие причиндалы, можно ненароком угодить в неловкое положение...
   Потом в каком-нибудь полуметре от его головы с дикими восторженными воплями пробежал голый, в чем мать родила, пацаненок лет трех с совком и ярким пластмассовым ведерком. Песок фонтанами разлетался во все стороны из-под его крепеньких, слегка кривоватых ног с розовыми пятками. Буре песок попал на затылок и плечи, а лежавшему на спине Чебышеву – в лицо. Разница, как обычно, была не в пользу Игоря.
   – А, чтоб тебя, – свирепо процедил Чебышев, отплевываясь и стряхивая со щек приставшие песчинки.
   – Говнюк малолетний, – поддержал его Бура, тряся башкой, чтобы вытряхнуть песок из своей так называемой прически. Он широко зевнул и посмотрел вслед карапузу, который уже сидел на корточках в воде и, не переставая орать, как вышедший на тропу войны людоед, азартно лупил по ней совком. – Даже завидно, – продолжал Бура, лениво ковыряясь согнутым пальцем в сигаретной пачке. – Ни забот, ни проблем... Бегай с голой жопой и радуйся, блин, жизни, покуда она, паскуда, тебя в клещи не взяла.
   Он закурил, сплюнул в сторонку и деликатно прикопал плевок, надвинув на него ладонью горсть песка. Игорь хотел что-то сказать, намереваясь аккуратно подвести внезапно завязавшийся разговор к интересующему его вопросу: сколько еще им тут торчать? Но тут в кармане у Буры зазвонил мобильник.
   Бура сел, зажав сигарету в углу рта, выкопал верещащий аппарат из складок одежды, глянул на дисплей и ткнул корявым пальцем в клавишу.
   – Да, – сказал он в микрофон.
   Игорь, как воспитанный человек, отвернулся и стал смотреть на купающихся москвичей, тем более что смотреть на Буру ему было вовсе не обязательно – он и так слышал каждое слово.
   – Да, – говорил Бура, – да, в порядке. Да, рядом, здесь.
   Игорь повернул голову, и Бура утвердительно кивнул ему: дескать, да, речь о тебе. Он молча слушал то, что втолковывала ему телефонная трубка, и его монголоидная рожа, как всегда, ровным счетом ничего не выражала.
   Разговор был совсем недолгим.
   – Понял, – сказал Бура, дослушав до конца. – Все будет в порядке.
   Он выключил мобильник и сунул его в карман лежавших на песке брюк.
   – Ну? – нетерпеливо спросил Чебышев, догадавшийся, кто звонил.
   – Да все ништяк, – лениво ответил Бура, дымя сигаретой и разглядывая прищуренными глазами реку с немногочисленными по случаю рабочего дня купальщиками. – Тихо все, понял? Так что торчать нам тут больше незачем. Сейчас в город поедем. Окунемся вот только на дорожку и двинем. Рад?
   – Ну а то, – сказал Игорь, толком не зная, рад он или, наоборот, слегка напуган. Уж очень все это было неожиданно и, главное, непонятно – то одно, то другое... – В городе дел куча, – добавил он, ввинчивая в песок недокуренную сигарету, – а мы тут прохлаждаемся. Я думал, корни пущу на этом трахнутом пляже.
   – Не успеешь, братан, – засмеялся Бура, поднимаясь на ноги и стряхивая с живота налипший песок. – Даже если бы хотел, все равно, блин, не успеешь. Труба зовет, всосал? Надо груз к отправке готовить, а рабочих рук у нас осталось – ты да я, да мы с тобой...
   – Меньше народа – больше кислорода, – заметил Игорь Чебышев и тоже встал.
   – Правильно мыслишь, – согласился Бура и коротким, точным щелчком указательного пальца послал окурок в ближайшие кусты. – Хотя мне кислород по барабану. Меня, знаешь, как-то больше бабки интересуют.
   – Про это я и говорю, – сказал Игорь.
   – Ну, айда, искупнемся, – сказал Бура, – а то у меня сейчас мозги закипят.
   "Что у тебя закипит?" – хотел спросить Игорь, но, естественно, промолчал.
   Бура уже был у кромки воды.
   – Айда! – крикнул он Игорю и, коротко разбежавшись, ухнул в реку головой вперед, взметнув фонтан брызг.
   Пока Игорь шел к воде по горячему песку, Бура очутился уже на середине реки.
   – Давай сюда! – закричал он, отфыркиваясь и мотая головой. – Водичка – класс, парное молоко!
   Игорь Чебышев осторожно пощупал ногой воду, которая действительно была теплой, как парное молоко, вошел в реку по пояс, поплескал себе на живот и подмышки, а потом без всплеска погрузился и по-собачьи поплыл туда, где шумно бултыхался, ухая и крякая на всю реку, неугомонный Бура.
 //-- * * * --// 
   – Действительно, занятно, – задумчиво произнес Виктор Назаров, переварив только что сделанное Федором Филипповичем сообщение о найденном в теле Гальцева обломке иглы. – Инфарктный газ?
   – Ну, не газ, разумеется, – рассеянно жуя веточку петрушки, возразил Потапчук. – Все-таки, согласитесь, шприцем вводят жидкость... Но по сути вы, конечно, правы. Я полагаю, ему сделали инъекцию, которая в кругах профессионалов именуется "боевым уколом".
   За столом опять воцарилось молчание. Потапчук жевал петрушку, вряд ли чувствуя ее вкус; возможно, он даже не осознавал, что вообще что-то жует. Сиверов курил, и по его лицу, наполовину скрытому темными очками, как обычно, ничего нельзя было прочесть. Виктор массировал двумя пальцами переносицу, как делал всегда, столкнувшись с проблемой, которую нельзя было решить с ходу, одним махом, посредством телефонного звонка или росчерком пера в чековой книжке.
   Ирина смотрела на мужчин, силясь понять, что происходит, откуда взялось неожиданно переполнившее ее ощущение тревоги и какой-то нереальности происходящего. Ей казалось, что за столом разыгрывается какой-то кощунственный фарс; дело было, разумеется, вовсе не в испорченном дне рождения, а в том, каким способом упомянутый день рождения был испорчен. Выдавленный прыщик... Может быть, Федор Филиппович и не уловил прозвучавшей в этом предположении насмешки, потому что Виктор умел маскировать иронию, как никто. Но Ирина знала его слишком хорошо, чтобы пропустить колкость мимо ушей; это была именно колкость, и колкость абсолютно неуместная, даже неприличная, как преподнесенный с милой улыбкой кусок собачьего дерьма, упакованный в красивую, перевязанную шелковой лентой коробку.
   Возможно, причиной всему послужила обыкновенная ревность. Казалось бы, такой человек, как Виктор, давно должен был освободиться от этого атавизма; во всяком случае, до сегодняшнего дня он не проявлял тенденции ревновать свою женщину к каждому столбу. А может, она этого просто не замечала? Или Виктор своим мужским чутьем угадал в Сиверове что-то, чего не смогла разглядеть Ирина, какую-то опасность для себя? Неужели он увидел в Глебе соперника?
   Почему именно в Глебе? Ну, не в Федоре Филипповиче же! Хотя... Что с того, что он пожилой? Человек он в высшей степени располагающий, приятный, да и генерал. К тому же генерал ФСБ, а не каких-нибудь там танковых войск. Захочет отбить у Виктора Ирину – запросто пришьет ему какое-нибудь дело, тем более что сажать олигархов нынче модно. Или просто организует несчастный случай, ему это раз плюнуть. Только моргнет своему Глебу Петровичу – и дело, можно сказать, в шляпе...
   "Что за бред, – подумала она едва ли не с отчаянием. – О чем я только думаю? Хватит, хватит молоть чепуху, давай-ка лучше думать о деле!"
   Впрочем, совместить возникшее за столом странное, незаметное постороннему глазу, но явное напряжение с делом, о котором шла речь, никак не получалось. Ирина так и этак сопоставляла в уме похищение картины и скрытую неприязнь, которой Виктор вдруг проникся к генералу Потапчуку, как две детали незнакомого, диковинного механизма, о котором известно только то, что он должен каким-то образом работать. Она приставляла эти детали друг к другу разными сторонами, но пазы никак не желали совпадать с выступами, а винты не входили в отверстия. А если вдруг части этого диковинного устройства ненароком сцеплялись и вступали друг с другом в некое подобие взаимодействия, общие очертания получившегося механизма смахивали на адскую машину, способную разнести жизнь Ирины Андроновой вдребезги за считаные доли секунды. Это было настолько пугающе и дико, что Ирина немедленно разрывала едва начавшую вырисовываться связь и принималась искать другой, не столь кошмарный способ совместить несовместимое.
   Виктор, извинившись, встал из-за стола и отошел на несколько шагов, чтобы поговорить с кем-то по мобильному телефону. Ушел он совсем недалеко, так что именинница и ее гости могли слышать каждое произнесенное им слово.
   – Это я, – сказал он, попыхивая сигаретой и рассеянно разглядывая качавшиеся у причала лодки. – Прибалтийский контракт еще у вас? Отлично. Надеюсь, с ним все в порядке? Ага, ясно... В таком случае подписывайте и отправляйте. Сегодня же, да. Чем скорее, тем лучше. И сразу же сообщите, как только придет подтверждение.
   Пока Виктор говорил по телефону, охранник, который орудовал у мангала, принес и торжественно водрузил на стол очередную порцию шашлыка. Как только охранник ушел, вернулся Виктор. Он засовывал в карман мобильник и виновато улыбался, прижимая к сердцу свободную руку.
   – Бога ради, простите, – сказал он, усаживаясь за стол, – дела никак не отпускают... О, шашлычок! Под это дело надо бы выпить.
   Возражений не поступило, хотя Ирина заметила, что Глеб Сиверов на мгновение повернул в сторону генерала Потапчука свои темные очки, как будто ожидал, что тот откажется от вредного для его здоровья угощения. Федор Филиппович, однако, не отказался, а, напротив, с готовностью подвинул ближе к Виктору свой бокал, которым заменил рюмку перед тем, как произнести тост. Тост... Тост был, бесспорно, хорош, но вот то, что милейший Федор Филиппович сказал после... Это, черт подери, не могло быть случайностью. Похоже, господин генерал старательно усыпил бдительность аудитории, настроил всех на благодушный, веселый лад, а потом поднес свой поганый сюрпризец – нате, ешьте! Будто бомбу под столом взорвал. А зачем? Это что, генералы так шутят? Да нет, на Потапчука непохоже. И сморозить такую бестактность случайно он тоже не мог. Сказано это было специально, в точно рассчитанный момент, но чего он, черт возьми, добивался, чего хотел? Шокировать Ирину? Что ж, это ему удалось...
   – Я тут подумал, – с аппетитом жуя мясо, сказал Виктор, – и пришел к выводу, что смерть этого вашего... э... Гальцева все очень сильно усложняет.
   – Это мягко сказано, – согласился Потапчук, насаживая на вилку кусок мяса и обмакивая его в кетчуп, неприятно напоминавший загустевшую кровь. – Что до меня, то я, откровенно говоря, побаиваюсь, что на этом наше расследование закончено.
   – То есть как это "закончено"? – от удивления Виктор перестал жевать. – Что вы имеете в виду?
   – Смотрите сами, – Потапчук взял бокал и сделал из него аккуратный глоток, как будто пил не коньяк, а чай. – Допустим, Гальцев действительно играл роль торгового посредника и ездил в Европу затем, чтобы найти там покупателя. Или покупателей... В Европе он провел все лето и, надо полагать, времени зря не терял. Если бы он не нашел, куда пристроить фрагменты картины, он, я думаю, продолжал бы поиски, пока те не завершились бы успехом или пока он сам не попал бы в поле зрения местной полиции. Последнего, к сожалению, не произошло. Гальцев вернулся в Москву – со щитом, надо полагать, – и здесь, в Москве, был убит. Скорее всего сообщниками, хотя обычное ограбление также не исключается.
   – Ничего себе ограбление, – недоверчиво сказал Виктор. – Боевой укол – это все-таки не портвейн с клофелином и не перочинный ножик...
   – За те деньги, которые Гальцев мог иметь при себе, не грех и постараться, – тихо сказал Федор Филиппович.
   Ирина похолодела.
   – Вы что, думаете...
   – Такую возможность нельзя исключать, – твердо ответил генерал.
   – Да бросьте, Федор Филиппович! – воскликнул Виктор. – Что вы, ей-богу?.. Честное слово, напугали. Вы что же, думаете, что этот Гальцев вывез разрезанную на куски картину в чемодане и ходил по галереям, пытаясь эти куски продать? Для этого надо быть просто сумасшедшим!


скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29

Поделиться ссылкой на выделенное