Андрей Воронин.

Троянская тайна

(страница 23 из 29)

скачать книгу бесплатно

   Сказав последнюю фразу, Ирина вдруг поняла, как фальшиво и двусмысленно она прозвучала. Это была чистая правда, но выглядела она как неуклюжая попытка оправдаться. Редкий человек даст большие деньги на заведомо безнадежное дело, зная при этом, что шансы вернуть их, пускай и без положенных процентов, практически равняются нулю. Потом-то, конечно, любой станет рассказывать всем и каждому, что если бы к нему обратились, если бы он только знал, то дал бы непременно.
   Сиверов смотрел на нее внимательно и спокойно, хотя и с интересом. Иронических искорок в его глазах не было и в помине – он просто ждал продолжения, готовился впитывать в себя новую информацию, имеющую непосредственное отношение к интересующему его делу.
   Федор Филиппович тоже смотрел на нее со спокойным ожиданием, рассеянно катая между ладонями пустую рюмку.
   Они ей верили.
   Она сказала: "Я узнала об этом слишком поздно", и они спокойно приняли ее слова на веру. Потому что они работали вместе. Потому что она принадлежала к их кругу – едва ли не самому узкому кругу доверенных лиц на всем белом свете. Раньше этот круг включал в себя двоих; теперь в нем появился третий.
   – Кстати, – спросил Сиверов, – а когда именно вы об этом узнали?
   – Когда Вере Ивановне уже сделали операцию, – сухо ответила Ирина. – Где-то в середине июня.
   Потапчук и Сиверов переглянулись, и Ирина поняла, что вопрос был отнюдь не праздный.
   – А когда она умерла? – спросил Федор Филиппович.
   – Так вам все известно? – по привычке ощетинилась Ирина. – К чему в таком случае эта комедия?
   – Вы сказали, что Зарубин был глубоко несчастным человеком, – терпеливо объяснил генерал и зачем-то понюхал рюмку. – Его жене была нужна дорогостоящая операция. Операцию сделали. Но Зарубин от этого счастливее не стал. Следовательно, операция не принесла желаемого результата, и пациентка скончалась.
   – Через неделю после операции, – добавила пристыженная Ирина.
   – Чтоб я лопнул, если это не мотив, – сказал Сиверов. – И если бы у всех преступников на свете были такие мотивы, я бы со спокойной душой ушел в дворники. Ей-богу!
   – А откуда вы знаете, что он преступник? – спросила Ирина.
   – А деньги на операцию у него откуда? – тут же парировал Сиверов.
   И тогда Ирина поднесла ему сюрприз. Глубокоуважаемый Глеб Петрович как-то незаметно опять ухитрился ее разозлить, и сюрприз Ирина ему поднесла, можно сказать, с наслаждением.
   – Деньги он заработал, – сказала она с наслаждением. – В высшей степени честным путем. Накануне шестидесятилетия Победы панорама Сталинградской битвы была закрыта на реставрацию, и Зарубин – один из тех, кто в этой реставрации участвовал. Реставрация проводилась на средства какого-то спонсора, так что зарплата...
   Она вдруг заметила, что ее не слушают.
   Господа чекисты вели себя до оторопи странно.
Сиверов вдруг принялся шибко чесать у себя за ушами, прямо как собака (если, конечно, бывают собаки, способные чесать за обоими ушами одновременно), а Федор Филиппович взял со стола недопитую бутылку коньяка и, прищурив один глаз, зачем-то пытался заглянуть в горлышко другим, широко открытым.
   – Панорама, – глубокомысленно изрек Потапчук, глядя одним глазом в бутылку.
   – Надо же быть такими идиотами, – поддержал его Сиверов.
   То, что произнес он, на первый взгляд никак не было связано с тем, что сказал генерал, но прозвучало это именно как выражение полного согласия. Как будто один сказал: "Сегодня хорошая погода", а другой ответил: "Да. И ветра нет".
   – Ирина Константиновна, – со странной торжественностью в голосе произнес Федор Филиппович, – я не знаю, удастся ли мне добиться представления вас к правительственной награде. Воинского звания у вас нет, поэтому вас и повысить нельзя. О широкой славе и портретах на первых страницах газет я вообще не говорю, наши люди попадают в выпуски новостей разве что посмертно... Все, что я могу сделать, это выписать вам денежную премию. Умоляю, не обижайтесь. Я же не виноват, что система так устроена...
   – Что происходит? – осторожно спросила Ирина. – Это что, какой-то розыгрыш?
   – А давайте выпьем, – неожиданно предложил Сиверов. – Товарищ генерал, верните бутылку, вы ж у нас непьющий по состоянию здоровья!
   – Вот поэтому она и у меня, – сказал Потапчук. – Хотя... Черт с вами, пейте.
   И с громким стуком поставил коньяк на стол.
   – В чем дело? – снова спросила Ирина, и прозвучавшая в ее голосе тревога очень не понравилась ей самой. Господа чекисты выглядели... ну, скажем так, не совсем нормальными.
   – Да все в порядке, – успокоил ее Глеб. – Просто вы только что, можно сказать, закрыли дело.
   – Как это?
   – Теперь они у нас в кармане – все, кто до сих пор не выбыл из игры по состоянию здоровья. Осталось только подъехать на панораму, уточнить список этих деятелей и вычеркнуть из него покойников. А остальных, что называется, взять на цугундер. Кто бы мне еще сказал, что это за цугундер такой...
   – Ничего не понимаю, – призналась Ирина.
   – Сейчас поймете, – пообещал Сиверов. – Давайте возьмем вашего Зарубина. Хотя пример, скажем прямо, нетипичный. Но пускай будет он. Все просто, как удар кирпичом по затылку. Нехватка денег на операцию жене – это мотив. Веский мотив, я бы в такой ситуации... гм... – он смущенно кашлянул в кулак. – Словом, выбирая между жизнью драгоценной супруги и какой-то там, извините, картиной, пусть даже очень большой и известной, нормальный человек долго колебаться не станет. Я не в курсе, как ведут себя в подобных ситуациях искусствоведы...
   Он сделал паузу, и Ирина воспользовалась ею, чтобы попытаться представить, как ведут себя в подобных случаях искусствоведы. Допустим, жизнь отца, Константина Ильича Андронова, против... ну, чтоб далеко не ходить за примером, Моны Лизы. Шедевра мировой живописи. Самой, без преувеличения, известной картины на земном шаре.
   Если бы этот дикий выбор предложили самому Константину Ильичу и если бы кому-то удалось убедить профессора в серьезности поставленной перед ним дилеммы, решение доктора искусствоведения Андронова было бы вполне предсказуемо. Профессоров, в том числе и искусствоведов, на свете предостаточно, а Джоконда – одна. Так о чем тут думать?
   Ирина немного поразмыслила и пришла к тому же выводу: думать тут не о чем. Джоконд на свете – пруд пруди. В альбомах с репродукциями, в школьных учебниках, на обложках книг и журналов, на майках, на полиэтиленовых пакетах – да где угодно, черт подери! Сколько россиян были в Париже и почтили своим визитом Лувр? Сотни? Тысячи? Десятки тысяч? А сколько из оставшихся сотен миллионов, которые никогда не были во Франции и никогда туда не попадут, не видели странной улыбки Моны Лизы? Единицы! Ну, пускай десятки, хотя это уже маловероятно...
   Вот и получается, что Джоконд, пускай себе и отпечатанных на современном цветном принтере без каких бы то ни было мук творчества, на свете хоть отбавляй. А отец у человека всегда один. И неважно, кто он – профессор и знаменитый на весь мир искусствовед или водитель автобуса. Ни одна картина в мире не стоит человеческой жизни.
   Это был совершенно не искусствоведческий подход к решению вопроса, но Ирина интуитивно чувствовала, что он единственно верный. А как иначе? Пожертвовать за великую картину собственной жизнью – это сколько угодно. Люди жертвовали жизнями и за меньшее, вообще ни за что, за бред собачий вроде победы мировой революции. Так что свою жизнь при случае отдать можно. Но чужую?!
   – Я думаю, – сказала она, – что искусствоведы в подобных случаях должны вести себя как все нормальные люди.
   – Это сильно упрощает дело, – сказал Сиверов. – Итак, мотив преступления налицо. И не говорите мне про реставрацию панорамы. Вы думаете, денег, полученных за эту работу, могло хватить на серьезную операцию в Германии? Да нет, конечно! Деньги пришли из другого источника, это была плата за работу по созданию копии "Явления...". А панорама...
   – Боже мой! – ахнула Ирина. – Место! Как раз то, о чем мы говорили!
   – Идеальное место, – подтвердил Глеб. – Особенно если устроиться так, чтобы тебе не надоедали ежедневными инспекциями. Тогда там можно написать конец света в натуральную величину... Помните, как у Хемингуэя?
   – Орден все равно не дадут, – невпопад заметил Федор Филиппович. – Ну, может, медаль хотя бы...
   – Памятную, – подсказал Сиверов. – "Сорок лет службы во внутренних органах".
   – За сорок лет, – заметила Ирина, – внутренние органы способны переварить стальную подкову. Я, конечно, имею в виду нормальные, человеческие внутренние органы.
   – Наши внутренние органы не имеют ничего общего с кишечником, – строго объявил окончательно развеселившийся по случаю Ирининой победы Сиверов, – хотя бы потому, что работают не в пример хуже. Нормальный человек с такими внутренними органами сдох бы в страшных муках от элементарного запора. Это во-первых. А во-вторых, Федор Филиппович – это вам не какая-нибудь мелкобуржуазная подкова. Стойкий, закаленный в сражениях боец, истинный ариец...
   – Ты вроде не пил, – заметил Федор Филиппович.
   – Я хотел сказать, мариец, – поправился Глеб. – Что, тоже не так? На вас не угодишь... Но это неважно. Важно, что дело в шляпе. Сейчас я съезжу в панораму и возьму у них список этих реставраторов...
   – Поздно уже, – ворчливо заметил Потапчук и неожиданно добавил: – А жаль.
   – Вам тоже? – обрадовался Глеб. – А вам, Ирина Константиновна?
   – Зовите меня Ириной, – великодушно откликнулась она. – Да, мне тоже немного жаль. И кстати, я приглашаю вас двоих на свой день рождения.
   – Ах да, – сказал Сиверов, как будто ему напомнили о чем-то хорошо известном, но временно забытом на фоне иных, более важных дел. – Послезавтра, в... во сколько?
   Ирине удалось сдержаться и не спросить, откуда он знает про ее день рождения. В конце концов, он был чекист, и этим было все сказано.


   Анатолий Владимирович Гальцев спустился по трапу только что прибывшего из Вены пузатого аэробуса. Москва встретила его удушливым зноем, как будто до наступления календарной осени оставалась не какая-нибудь пара-тройка дней, а месяц-полтора. Раскаленный бетон посадочной полосы отбрасывал солнечные лучи назад, прямо в лицо, и от него несло сухим жаром, как от сковородки, на которую забыли налить масла. Казалось, плюнь на него, и плевок зашипит, испаряясь буквально на глазах.
   Впрочем, приподнятого настроения Анатолия Владимировича не могла испортить никакая жара. Он воспринял безоблачное небо и яркое солнце просто как хорошую погоду, служившую вдобавок добрым знаком. В Австрии все у него прошло как по маслу, Москва встретила его теплом и совсем летним солнышком, а значит, жизнь прекрасна. Значит, кому-то там, на самом верху, прямо в небесной канцелярии, их затея пришлась по душе, и дальше все пойдет так же, как шло до сегодняшнего дня – без сучка, без задоринки.
   Тем не менее, очутившись после жаркой улицы в кондиционированной прохладе пассажирского терминала, Анатолий Владимирович испытал немалое облегчение. Таможенный контроль он прошел без проблем, поскольку из багажа при нем имелся только кейс с личными вещами и приобретенной в магазинчике на нейтральной территории бутылкой шотландского виски. Гальцев точно знал, с кем разопьет эту бутылку, а главное – за что. За успех этого великого начинания – вот за что. За это было уже немало выпито, с речами и без, но теперь, когда успех был по-настоящему близок, буквально рукой подать, грех было не выпить за него еще разок – просто чтоб не сглазить, не спугнуть удачу.
   Он представил, как усядется на мягкий диван в гостиной, как откроет бутылку и, не спеша потягивая из низкого широкого стакана жидкий янтарный огонь, расскажет, как у него все прошло там, в Австрии. А поскольку все прошло просто превосходно, разговор обещает быть приятным – очень может статься, даже с намеком на увеличение причитающейся ему доли. Прибавку Анатолий Владимирович заработал, это факт...
   Гальцев был из тех художников, кто, не добившись успеха на родине, делает себе имя и довольно приличные деньги за рубежом. Много лет подряд он мотался по Европе, навьюченный упакованными в целлофан картинами, и за это время как-то незаметно стал своим человеком во многих галереях на огромном пространстве от Варшавы до Лиссабона. Не то чтобы он был с галерейщиками запанибрата – на русских Европа всегда смотрела косо, за что русские испокон веков платили ей взаимностью, – но кое-какими полезными связями в мире тамошнего так называемого искусства обзавелся. Кое-кто из владельцев галерей был, как водится, не совсем чист на руку, и именно с такими людьми Гальцев старался сойтись как можно ближе. Через одного из них он даже продал собственноручно изготовленную копию Шагала, благо копировать Шагала – дело нехитрое и справится с ним любой дурак.
   Галерейщики имели выход на коллекционеров, а те, в свою очередь, на других, более богатых, которые жили в обнесенных высокими каменными стенами особняках и даже средневековых замках и не затрудняли себя общением со всякой швалью и мелюзгой, вроде владельцев сомнительных галерей и их приятелей из далекой пьяной России. Заставить их снизойти до такого общения и было главной и единственной целью предпринятой Анатолием Владимировичем поездки. В этот раз он отправился в Европу налегке, без опостылевшего груза картин и принадлежностей для их написания, с тугой пачкой денег на дне кейса, и не рейсовым автобусом, как когда-то, а самолетом "Люфтганзы", исполненный сознания собственной значимости и важности доверенной ему миссии. Потому что без него, Анатолия Владимировича Гальцева, и его связей с европейскими галерейщиками гениально задуманная и филигранно осуществленная афера полностью теряла смысл...
   Миссия на него была возложена непростая, требовавшая большой осторожности и длительных переговоров. Эти самые предварительные переговоры, а именно многодневные хождения на цыпочках вокруг да около, чтобы, упаси бог, чего-нибудь не вышло, отняли уйму времени. Гальцев улетел из Москвы в середине мая, а вернулся только к началу сентября. Разумеется, никто не потрудился проинформировать Анатолия Владимировича о событиях, происходивших на родине в его отсутствие, – ни письменно, ни по телефону, ни каким-либо иным способом. Он регулярно, не реже раза в неделю, общался по телефону с Игорьком, и на его вопросы, как дела в Москве, тот неизменно отвечал коротко и исчерпывающе: "Все путем".
   Словом, Гальцев ничего не знал, и именно по этой причине настроение у него было приподнятое и праздничное. Увидев в зале ожидания Игорька, который явился его встречать, он искренне обрадовался и, воскликнув по-немецки: "Либер готт!", обхватил его руками и прижал к груди.
   Правда, Игорька тут же пришлось отпустить, потому что от него разило, как от молотобойца после полной рабочей смены. Да и вообще, выглядел он неважнецки: бледный, несмотря на загар, заметно похудевший, с мешками под провалившимися, какими-то нездоровыми глазами.
   – Что это с тобой, братец? – спросил Анатолий Владимирович, старательно выговаривая слова с легким заграничным акцентом – неважно, с каким именно. – Выглядишь так, что краше в гроб кладут.
   – А, – вяло махнул потной ладонью Игорек, – жара достала. Да еще, как на грех, просквозило где-то. На улице без малого сорок градусов, а я, блин, простудился.
   – Летняя простуда самая злая, – с видом знатока изрек Гальцев. – Ничего, старик. Не было бы хуже, а это мы как-нибудь переживем, верно?
   – А то! Конечно, переживем, – солгал Игорь Чебышев.
   Они пошли через терминал к выходу, беседуя о погоде. Какая погода в Москве, было видно невооруженным глазом и без дополнительных пояснений, поэтому Игорек сообщил лишь, что это чертово пекло держится уже третью неделю и что сердечников, астматиков и прочих слабосильных с улиц увозят пачками, так что "скорая помощь" совсем сбилась с ног. Гальцев в ответ подробно и обстоятельно поведал, какая погода в Австрии – переменная облачность, температура плюс двадцать два – двадцать четыре, давление умеренное, без осадков. Заодно он рассказал множество интересных, с его точки зрения, вещей, на которые Игорю Чебышеву было глубоко плевать. Австрия его не интересовала – его интересовали австрийские денежки. А когда по счетам будет уплачено, Австрия вместе со всем своим населением, Альпами, зальцбургами, венами и прочими достопримечательностями может, если ей так захочется, проваливаться в тартарары – Игорь Чебышев о ней не заплачет, не вспомнит даже, что была когда-то на карте такая страна – Австрия...
   Но перебивать Гальцева Игорь, конечно же, не стал. Этот придурок был вроде токующего глухаря – пока говорил, ничего вокруг не видел, не слышал и не замечал. А ничего другого от него в данный момент и не требовалось. Требовалось, чтобы он, ничего не заподозрив, пересек стоянку и сел в машину Буры. И все.
   – Ты картину-то пристроил? – спросил он, дождавшись короткой паузы в потоке словесного поноса, извергаемом на него стосковавшимся по родной речи Гальцевым.
   Спрашивать было необязательно, потому что, не пристроив картину, Гальцев бы не вернулся в Москву. Кроме того, он подробно доложил обо всем по телефону во время их последнего разговора. Но Чебышев все-таки решил спросить, уточнить – словом, убедиться, что все действительно тип-топ. Потому что потом спрашивать будет не у кого.
   – Обижаешь, старик! – жизнерадостно воскликнул Гальцев. – Майн либер готт! Все в полном ажуре, я же тебе говорил. Счета в швейцарском банке уже открыты, покупатели сгорают от нетерпения. Как только прибудет первый пробный образец, деньги сразу же будут переведены. Слушай, – сказал он, – какие мы все-таки молодцы! А? Скажешь, нет?
   – Молодцы, молодцы, – кисло поддакнул Чебышев.
   Они вышли из прохладного терминала под палящие солнечные лучи и не спеша двинулись к автомобильной стоянке.
   – Такое дело провернули! – продолжал Гальцев. – Такое, что никому и во сне не снилось! Давай в следующий раз Царь-пушку умыкнем, а? Втюхаем ее какому-нибудь итальяшке, а он поставит ее у себя на лужайке и будет каждое утро суконкой начищать, чтоб блестела... А?
   – Не вопрос, – через силу пошутил Игорь. – Только давай сначала с этим дельцем закруглимся.
   – Так я же не спорю! – воскликнул Гальцев. – Работать, чтобы жить, а не жить ради работы... Надо отдохнуть, развеяться, дать серому веществу восстановиться...
   – Нервные клетки не восстанавливаются, – зачем-то сказал Игорь.
   – Либер готт! Ты отстал от жизни, старик! Восстанавливаются! Еще как восстанавливаются! Ученые установили это уже лет десять назад, если не раньше. И...
   Гальцев осекся и стал как вкопанный, увидев впереди, на стоянке, потрепанный темно-синий "опель" и Буру, который лениво курил, прислонившись поджарым задом к пыльному багажнику.
   – А этот здесь зачем?
   Гальцев сильно недолюбливал Буру. Пожалуй, не столько недолюбливал, сколько побаивался, и тут Игорь Чебышев его понимал: Бура был из тех людей, кто вызывает у всех, кто с ним знаком, примерно одинаковые чувства. Ну, может быть, за исключением точно таких же отморозков, как он сам...
   – Для безопасности, – ляпнул Игорь первое, что пришло в голову.
   А что еще он мог сказать? Что Бура приехал встречать Толю Гальцева потому, что соскучился?
   – Для какой еще безопасности? – немедленно всполошился Гальцев, и Игорь понял, что допустил ошибку. – Что случилось?!
   У него сделался такой вид, словно он собирался немедленно рвануть обратно в терминал, локтями проложить себе дорогу к кассе и схватить билет на первый попавшийся рейс – неважно куда, лишь бы поскорее и подальше от Москвы. Ему наверняка мерещились всякие ужасы вроде бандитского наезда на их компанию – иначе зачем, для какой такой безопасности мог понадобиться костолом Бура? Игорь подумал, что, что бы там сейчас ни мерещилось этому трусливому ублюдку, того, что творилось здесь, в Москве, он просто не мог себе вообразить. Еще он подумал, что дело они провернули крупное, а вот людей в нем пришлось задействовать мелких, никудышных – не людей, а людишек. Третий сорт, отстой, муть, болтающаяся на дне хрустальной чаши большого искусства...
   О том, что сам он относится к той же категории, Игорь Чебышев думать не стал, потому что эта мысль могла завести его слишком далеко.
   – Ну, чего всполошился? – спросил он с оттенком снисходительной насмешки. Всколыхнувшееся в душе раздражение против этого самодовольного болвана помогло ему справиться с волнением, взять себя в руки, и голос его зазвучал вполне непринужденно. – Для обыкновенной безопасности. Ты же у нас важная птица, чрезвычайный и полномочный посол, можно сказать. А я сегодня вдетый, понял? Пришлось вмазать с одним клиентом, чтоб был посговорчивей. А тут тебя встречать... Сам понимаешь, нам сейчас только заморочек с ментами не хватает. Я уж не говорю об аварии... Вот и пришлось взять с собой этого урода. Ну что делать, если под рукой больше никого не оказалось? Я его сам не перевариваю, так ведь нам с ним детей не крестить, а дело, согласись, все-таки важнее.
   – В Европе до захода солнца пить не принято, – наставительно сказал Гальцев, успокаиваясь прямо на глазах. – И это, между прочим, правильно.
   – А, брось, – дружески хлопая его по плечу и ненавязчиво увлекая к машине, сказал Игорь. – Принято, не принято... Ситуации бывают разные, в том числе и в Европе. Торговать крадеными картинами тоже вроде не самый хороший тон. Или я ошибаюсь?
   – Да ну тебя, – обиженно проворчал Гальцев и двинулся наконец к машине.
   – Здорово, путешественник, – миролюбиво прохрипел ему Бура, отрывая зад от багажника. На пыльном багажнике осталось полукруглое пятно. – Ишь разъелся на заграничных харчах!
   – Принцип социализма знаешь? – ответил ему Гальцев. – От каждого по способностям, каждому – по труду.
   – Гляди, чего вспомнил – социализм! – удивился Бура. – Я уж и забыл, что такое было. У нас теперь капитализм, а у него принцип другой: кто успел, тот и съел, а остальные – лохи. Ну, чего, поехали? Или носильщика с багажом будем ждать?
   – Багажа нет, – сказал Игорь. – Поехали.
   – Поехали так поехали, – согласился Бура.
   Он был само миролюбие и покладистость.
   Гальцев, конечно же, полез на заднее сиденье, как пассажир такси или какая-нибудь важная персона. Было бы намного удобнее, если бы он сел спереди, но ожидать, что этот расфуфыренный кретин опустится до того, чтобы ехать рядом с водителем, тем более с Бурой, конечно же, не приходилось. Поэтому Игорь тоже уселся на заднее сиденье, проигнорировав изумленный и слегка высокомерный взгляд Гальцева, который будто вопрошал: а ты-то куда лезешь?
   Что ни говори, а Бура был человеком опытным и угадал, что происходит на заднем сиденье, даже не глядя в зеркальце. В интересах дела было нужно, чтобы все оставалось так, как оно есть, и Бура предотвратил назревающий инцидент, просто включив двигатель и резким рывком послав машину вперед, к выезду со стоянки. После этого Гальцеву оставалось только смирить гордыню и расслабиться, что он и сделал, откинувшись на спинку сиденья и скрестив на груди руки.
   – Как съездил-то? – поинтересовался Бура, выводя машину на шоссе и плавно вдавливая в пол педаль акселератора.
   Несмотря на солидный возраст и непрезентабельный внешний вид, бегал его "опель" еще очень резво, и пассажиры почувствовали, как их прижало к спинке сиденья. Мимо замелькали выгоревшие, как обмундирование старослужащего, иссушенные палящим солнцем подмосковные пейзажи, дорожные указатели и рекламные щиты.
   – Нормально съездил, – после продолжительной паузы ответил Гальцев.


скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29

Поделиться ссылкой на выделенное