Андрей Воронин.

Троянская тайна

(страница 18 из 29)

скачать книгу бесплатно

   – Я так думаю, – откликнулся после паузы Андрей Яковлевич, – что это все неспроста. И Вера моя не просто так умерла, и у Кузьмича с Лехой видишь, как повернулось... Скверное дело мы сделали, Николай, и даром нам это не пройдет.
   – Ну, завел свою шарманку! – сердито воскликнул Николай Михайлович, в глубине души боявшийся, что Зарубин прав. – Терпеть не могу, когда жалеют о том, чего все равно не вернешь.
   – А я и не жалею, – спокойно возразил Зарубин. – Если бы мне сказали: "Убей, и твоя жена останется жить", я бы убил.
   – Кого? – тупо переспросил ушедший в свои невеселые раздумья Кулагин.
   – Да кого угодно!
   – И меня?
   – И тебя. Только лучше, конечно, чтобы это был кто-нибудь, кого я не знаю.
   – Тьфу на тебя! – в сердцах воскликнул Николай Михайлович и полез в карман за сигаретами.
   На нем был бледно-зеленый резиновый плащ от общевойскового комплекта химической защиты, который, помимо отравляющих веществ и радиоактивной пыли, прекрасно задерживал дождь и комаров. Единственным недостатком этого длинного, до пят, излюбленного рыбаками одеяния являлось отсутствие карманов, так что докопаться до лежавших в куртке сигарет оказалось непросто.
   Наконец сигареты очутились у него в руке – красно-белая пачка "Мальборо", со времен голодной юности казавшаяся Кулагину символом преуспевания. Он знал, что на свете существуют и другие сорта сигарет, более дорогие, престижные и качественные, но, заимев наконец приличные деньги, остановил свой выбор именно на "Мальборо" – тех самых сигаретах, которые раньше мог себе позволить лишь изредка, урвав случайный заказ или удачно продав картину.
   Зарубин тоже вынул сигареты, и Николай Михайлович ощутил привычную неловкость, увидев в его руке мятую бумажную пачку "Пегаса". Эти сигареты были лишним напоминанием о том, что Зарубин из-за болезни жены остался на бобах, выбросил свои денежки на ветер... Хотя, если подумать, еще неизвестно, кто распорядился деньгами умнее. Андрей Яковлевич, по крайней мере, пытался спасти жену, а значит, хотя бы отчасти облегчил душу, смыл с совести пятно. А машины, лодки, квартиры – это ведь просто барахло, ненужный хлам, который на тот свет с собой не возьмешь. Вот, к примеру, Кузьмич и Леха Колесников распорядились своими деньгами примерно так же, как сам Николай Михайлович, и что? Где они теперь? Передрались за бутылкой водки, как два бомжа, и все – нету их, ни одного, ни второго...
   – Спрячь ты эту дрянь, – грубовато, чтобы скрыть неловкость, проворчал он. – Возьми мои, чего ты, как этот...
   – Не жили богато, нечего и начинать, – отказался Зарубин, вставляя в уголок рта кривоватую "пегасину". – Дым отечества, сам знаешь, нам сладок и приятен... Да и комаров лучше отгоняет.
   – Это уж точно, – невесело усмехнулся Николай Михайлович, давая ему прикурить. – Ах ты черт, как нехорошо с Кузьмичом-то вышло! Ей-богу, хоть ты брось эту рыбалку к чертям собачьим.
Может, правда, айда на берег? Пузырь откроем, помянем по-человечески... А?
   – Ну, не в пятом же часу утра, – резонно возразил Зарубин. – До рассвета напьемся, чего потом целый день делать-то станем?
   – Тоже верно, – вздохнул Кулагин.
   Он вынул удочку из воды и осмотрел крючок. Наживки как не бывало. Рыбачить ему как-то вдруг расхотелось, потянуло на берег. Ну и что, что пятый час утра? Какая разница, сколько времени, раз такое дело?
   Зарубин снова подсек и выдернул из воды плотву – чуть поменьше первой, но тоже вполне приличную, в самый раз для ухи. Глядя на него, Николай Михайлович подумал, что не стоит портить приятелю удовольствие. Ведь сидит же в пустой квартире круглые сутки один как перст, по жене горюет, и всех развлечений у него – телевизор, газеты да домино в скверике. Пускай порыбачит, отведет душу, а выпить и впрямь еще успеется. Потерпеть-то осталось всего ничего – часа два, от силы три...
   Зажав сигарету в углу рта, чтобы дым не ел глаза, он выковырял из железной коробочки извивающегося червя, насадил бедолагу на крючок, поплевал на него по старой рыбацкой традиции и забросил в воду – на верную смерть. Пришедшая в голову параллель между червем и Лехой Колесниковым, который вот так же помер в воде, истекая кровью в ванне, Николаю Михайловичу не понравилась. Было в ней что-то такое... Ну, незаконченное, что ли. Эта мысль как будто требовала продолжения, и продолжение тут же пришло – само пришло, несмотря на попытку Кулагина немедленно перестать думать на эту тему. Оно всплыло из темных глубин сознания, как раздутый утопленник из озерной воды: а мы ведь тоже на воде!
   Мыслишка была нехорошая, поганенькая, и от нее Николаю Михайловичу тут же сделалось скверно. Он вдруг ощутил у себя под ногами, прямо под тонким, податливым, как студень, резиновым днищем лодки, многометровую толщу черной воды, а там, под водой, – гнилые коряги, спутанные бороды бурых озерных водорослей, пушистый, скользкий ил...
   Наверное, впервые в жизни ему сделалось на воде неуютно, да еще как! Чувство, внезапно охватившее Николая Михайловича в тот момент, было подозрительно похоже на панику. В голове бешеным хороводом закружились забытые смешные детские страхи – трехметровые сомы, которым ничего не стоит в один присест сглотнуть человека, водоросли, обвивающие лодыжки, какие-то безымянные подводные чудища с клешнями и щупальцами, замшелые и скользкие, утопленники, водяные, кикиморы... Сейчас эти воображаемые страхи почему-то не казались смешными.
   Кулагин выплюнул в воду только что закуренную сигарету, глухо откашлялся и попросил:
   – Андрей Яковлевич, извини, дай свою. А то эта заграничная трава сегодня что-то не вставляет.
   Зарубин покосился на него, но ничего не сказал, а просто вынул из кармана просторного брезентового дождевика открытую пачку "Пегаса" и протянул приятелю. Кулагин взял сигарету и закурил, не обращая внимания на свои трясущиеся, как от сильного озноба, руки. Отдающий торфяной горечью дым был отвратительным на вкус, но он каким-то образом вернул окружающее в рамки привычной, сугубо материалистической реальности. Последняя русалка, плеснув зеленым от придонной тины хвостом, ушла в глубину; кошмарный хоровод распался и исчез без следа, оставив после себя лишь ощущение неприятной слабости, как после сердечного приступа. А может, это и был сердечный приступ – легкий, скоротечный, первая, так сказать, ласточка...
   Думать про сердечный приступ было все-таки приятнее, чем про водяных и прочую дрянь, и Кулагин дал себе обещание завязать с куревом и пьянкой. О том, что давал себе подобные обещания минимум раз в месяц, он, как всегда, не вспомнил.
   – Слушай, Яковлевич, – заговорил он, намереваясь поделиться с приятелем только что пережитым испугом – естественно, в юмористических тонах, – мне только что такое...
   – Погоди, – перебил его Зарубин, – тише... Слышишь?
   Кулагин прислушался и почти сразу уловил доносившиеся откуда-то из тумана звуки – негромкий плеск воды и глухое постукиванье. Отступивший было ужас снова всколыхнулся в душе, как мутный осадок на дне слишком долго простоявшего на солнцепеке графина, но уже в следующее мгновение Николай Михайлович осознал, что эти звуки ему хорошо знакомы. Плеск производили погружаемые в воду весла, а стучали, естественно, уключины – судя по звуку, пластмассовые, точно такие же, как в его лодке. В его старой посудине размером чуть побольше детского надувного круга уключины представляли собой просто пару резиновых петель. Они не производили вообще никаких звуков, но пользоваться ими было сущее наказание. В новой лодке уключины были почти как настоящие – в самый раз для посудины такого размера. И у того, кто плыл сейчас за пеленой тумана по сонному лесному озеру, похоже, была точно такая же лодка или очень похожая. Да и то сказать, откуда здесь взяться настоящей лодке – деревянной или там дюралевой? Кто ее сюда через лес потащит?
   – Гребет кто-то, – сказал Зарубин. – И прямиком сюда.
   – Ну а то! – саркастически проворчал Николай Михайлович. – Местечко-то прикормленное. Ты погляди, и сюда добрались, рыболовы хреновы!
   Вскоре сквозь туман проступили очертания приближавшейся лодки. Зрелище было знакомое – овальный резиновый блин, над которым торчала бесформенная, закутанная в брезент фигура, увенчанная треугольным капюшоном. Короткие дюралевые весла поднимали слишком много брызг – грести человек в лодке практически не умел, и это служило лишним подтверждением тому, что он относился к категории людей, только что названных Кулагиным "хреновыми рыболовами".
   Приблизившись на расстояние каких-нибудь полутора метров, "хренов рыболов" не проплыл мимо, а бросил весла, и обе лодки мягко закачались на поднятой им мелкой пологой волне.
   – Привет, мужики, – раздалось из-под капюшона. – Как улов?
   – Терпимо, – отчужденным тоном ответил Кулагин, который терпеть не мог подобные вопросы и людей, которые их задают. Приехал ловить – лови, нечего в чужие садки нос совать. – Похвастать нечем, а жаловаться грех... Клюет помаленьку.
   – Я вот чего, мужики, – с легким смущением, которое почему-то показалось Кулагину наигранным, произнес незнакомец. – Извиняюсь, конечно... Вы, я вижу, люди курящие. А я, блин, сигареты в воду уронил.
   Пользуясь тем, что его лицо скрыто капюшоном, Кулагин насмешливо и немного злорадно улыбнулся. Ну конечно! Сигареты уронил... Такое мог учудить только полный валенок. Интересно, как это он сам следом за своими сигаретами в воду не кувыркнулся, недотыкомка...
   Отказывать незнакомцу в его просьбе Кулагин, однако же, не собирался – как не выручить человека в такой ситуации? Он рефлекторно покосился на Зарубина – его сигареты были дешевле, – но тут же устыдился своей жадности и полез в карман.
   – Давай, браток, подгребай, – сказал он чуть более теплым тоном, – выручим, раз такое дело.
   Незнакомец сделал пару неуклюжих гребков короткими веслами, и через секунду две лодки мягко соприкоснулись резиновыми бортами. Теперь, когда незнакомец был совсем рядом, Кулагин убедился, что его догадка верна: перед ним сидел новичок, решивший от нечего делать попробовать свои силы в рыбной ловле. Новенькая камуфляжная куртка с капюшоном и множеством туго набитых неизвестно чем карманов, поляроидные солнцезащитные очки – дорогущие, противобликовые (ночью без них, конечно, никак не обойтись!), новехонькие болотные сапоги до пояса, дорогие и по большей части ненужные снасти, с которыми впору было идти не за плотвой, а за какой-нибудь акулой, и, разумеется, пустой садок – тоже новенький, без единой прилипшей чешуйки. Вот такие горе-рыболовы, простояв час-другой на берегу с удочкой и ничего не поймав, очень быстро приходят к выводу, что ловить надо с помощью сетей, а еще лучше – взрывчатки.
   Незнакомец с благодарностью принял протянутую пачку, вынул из нее сигарету и закурил. Пока он этим занимался, легкие лодки немного разошлись, открыв полосу черной воды шириной в полметра.
   – Спасибо, мужики, – окутавшись дымом первой затяжки, с чувством произнес незнакомец. – Выручили, век не забуду. Держи.
   Он протянул пачку "Мальборо" обратно. Кулагин потянулся за ней, и вдруг пачка выскользнула из пальцев горе-рыболова и с негромким шлепком упала в озеро.
   – Эх, мать твою! – воскликнул Николай Михайлович и резко подался вперед, чтобы выловить пачку из воды, пока она не намокла.
   В этот самый момент незнакомец вдруг ухватил его за шиворот и резко рванул на себя. Кулагин, который и без того уже был наполовину за бортом, естественно, не удержался в лодке и головой вперед бултыхнулся в воду. Раздался громкий всплеск, взлетел фонтан брызг, и обе лодки заплясали на взволновавшейся воде, разойдясь еще дальше друг от друга.
   – Ты что творишь, бандюга?! – закричал, придя в себя, Зарубин, опасно налегая на борт, чтобы выловить тяжело бултыхавшегося в метре от лодки Кулагина.
   Лодка опасно накренилась. Николай Михайлович отчаянно молотил по воде руками, хватая ртом сырой утренний воздух. Плавал он вполне прилично, но сейчас на нем было слишком много тяжелой одежды, которая вкупе с высокими болотными сапогами неудержимо тянула его на дно – туда, к корягам и водорослям, к лежащим в мягкой тине, похожим на замшелые бревна огромным сомам. Бледно-зеленые рукава резинового химзащитного плаща тяжело хлопали по воде, вздымая фонтаны брызг; яркая красно-белая пачка сигарет отплыла в сторону и беспорядочно плясала на волнах, постепенно размокая.
   – Извините, – голосом, в котором не прозвучало ни единой нотки раскаянья, проговорил незнакомец, – я такой неловкий!
   Он выплюнул сигарету, без которой минуту назад просто не мог жить, и взялся за весла, направив свою лодку по широкой дуге к лодке Кулагина. Андрей Яковлевич не обратил на этот маневр внимания, занятый спасением утопающего. Он вынул из уключины весло и протянул его Кулагину. Тот вцепился в лопасть, как клещ, подтянулся, и в следующее мгновение уже ухватился обеими руками за скользкий округлый резиновый бок своей лодки.
   – Погоди, Яковлевич, – хрипло выдохнул он, – не хватай. Аккуратно надо, а то лодку перевернем на хрен... Ты что делаешь, падло?!
   Последнее относилось к незнакомцу, который опять подплыл на своей лодке вплотную и, ухватившись левой рукой за борт кулагинского суденышка, правой вынул из кармана пружинный нож. Раздался характерный металлический щелчок, выскочившее из рукоятки узкое лезвие тускло блеснуло в полумраке. В следующий миг послышался звук, как от слабого удара по резиновому мячу, и тут же раздался леденящий душу свист вырывающегося наружу воздуха.
   Туго надутый резиновый валик под руками Кулагина начал стремительно опадать, дрябнуть, уменьшаться в размерах. Лодка накренилась еще сильнее, заставив Андрея Яковлевича Зарубина отпрянуть к противоположному борту. Кулагина охватила паника. Он лихорадочно цеплялся за опору, которая буквально на глазах переставала быть таковой, превращаясь просто в кусок мягкой, едва держащейся на поверхности воды резины. Наконец одна из беспорядочно шарящих рук ухватилась за деревянное сиденье, и Кулагин немного успокоился. Лодка была двухкамерная – то есть, получив пробоину, все равно должна была остаться на плаву.
   При том условии, что пробоина будет одна.
   И стоило только Николаю Михайловичу об этом подумать, как незнакомец, подплыв к лодке с другой стороны, хладнокровно и точно полоснул по уцелевшему борту своим острым как бритва ножом.
   Только теперь Николай Михайлович Кулагин с полной ясностью осознал, что происходящее не имеет ничего общего с нелепой случайностью или пьяной хулиганской выходкой. Это было убийство – жестокое, хладнокровное и очень хорошо продуманное. Проплыть почти километр в тяжелой рыбацкой сбруе было просто нереально, а лодка буквально на глазах теряла плавучесть.
   Андрей Яковлевич Зарубин закричал, очутившись в воде, и тут Кулагин узнал еще одну вещь, о которой раньше даже не догадывался: его приятель не умел плавать.
   Поскольку цепляться за превратившуюся в плоский, медленно уходящий под воду резиновый блин лодку было бесполезно, Зарубин мигом нашел другую, более осязаемую опору. Движимый слепым, взбунтовавшимся инстинктом самосохранения, он мертвой хваткой вцепился в Кулагина и принялся карабкаться на него, как на дерево, тем самым толкая его вниз, под воду.
   Как только это произошло, конец стал делом уже не минут, а считаных мгновений. Отчаянным усилием вынырнув на поверхность, хрипя и отплевываясь, Кулагин вдруг разглядел лицо убийцы – знакомое костистое лицо с немного вдавленной переносицей и тонким, едва заметным шрамом, пересекавшим ее наискосок, – и понял еще одну вещь: красть фрагмент картины с изображением руки было просто глупо, а продавать его было чистой воды самоубийством.
   В следующий миг совершенно обезумевший Зарубин оттолкнулся вверх, используя его плечи в качестве опоры для рук, выскочил из воды по пояс, как невиданный брезентовый дельфин, а потом, потеряв равновесие, всем своим весом обрушился Кулагину на голову, погрузив его под воду и погрузившись сам.
   Черная вода еще несколько раз тяжело бултыхнула, потом из глубины всплыл большой пузырь воздуха, за ним – еще один, поменьше, и темная гладь лесного озера начала понемногу успокаиваться. Некоторое время у поверхности еще маячил, тяжело покачиваясь, смятый, перекрученный резиновый блин лодки, а потом, будто приняв какое-то решение, косо, беззвучно скользнул вниз и растворился в сплошной черноте. После этого на воде осталось только одно короткое непотопляемое весло да размокшая красно-белая пачка, из которой одна за другой, как диковинные ленивые рыбешки, выплывали совершенно раскисшие сигареты.


   – Докладывайте, – сказал генерал Потапчук и, откинувшись на спинку кресла, сделал основательный глоток из чашки.
   В чашке у него был чай, свежезаваренный и крепкий, а в плетеной вазочке перед ним лежало печенье. Федор Филиппович придирчиво выбрал одно, проигнорировав остальные, точно такие же, надкусил и стал сосредоточенно жевать.
   Ирина не поняла, к кому относился только что отданный генералом приказ, но Сиверов молчал, с интересом разглядывая обстановку квартиры, которая, хоть и не была отремонтирована и отделана по последнему слову современной строительной техники, все-таки уже больше напоминала человеческое жилье, чем покинутый сарай. Поняв, что слово предоставляется ей, как представителю мира изящных искусств, Ирина аккуратно поставила чашку на блюдце и начала докладывать.
   – После смерти Макарова ему позвонил Кулагин. Николай Михайлович Кулагин, тысяча девятьсот пятьдесят третьего года рождения, коренной москвич. В тысяча девятьсот семьдесят шестом году окончил институт имени Сурикова, живописец. Работал в художественных мастерских, с тысяча девятьсот восемьдесят второго года член Союза художников. Имел три персональные выставки, оставшиеся, по большому счету, незамеченными. В тысяча девятьсот девяностом году был исключен из Союза...
   – Это за что же? – заинтересовался Потапчук.
   Ирина суховато улыбнулась.
   – В протоколе собрания записано: "За неэтичное поведение". Сплетники утверждали, что это был пьяный дебош.
   – А на самом деле?
   – А на самом деле во время отчетно-выборного собрания он вышел на сцену, отобрал у содокладчика микрофон и громко, на весь зал, очень подробно рассказал, что думает о председателе местного отделения, а также о каждом из членов правления персонально. Он действительно был порядком навеселе, и это дало формальный повод для его исключения, хотя почти все из сказанного им было правдой и все об этом знали. С тех пор живет продажей картин, перебивается случайными заказами. В выставках с момента исключения из Союза участия не принимал – его почти не приглашали, а когда приглашали, гордо отказывался.
   – Да, – сказал Сиверов, – жизнь не задалась. Творческий путь, так сказать, зарос бурьяном... А что этот Кулагин представляет собой с профессиональной точки зрения?
   – Ну, Суриковский, это, как ни крути, школа, – сказала Ирина. – Люди без способностей туда не попадают, а его выпускники, как правило, очень хорошо владеют кистью. К сожалению, это в наше время не является залогом успеха...
   – А когда являлось? – опять встрял Сиверов.
   – Тоже верно, – задумчиво согласился Потапчук. – Для настоящего успеха талант необходим, но одного таланта сплошь и рядом оказывается недостаточно.
   – Цып-цып, – Сиверов опять постучал ногтем по стеклянной крышке стола.
   Глупые рыбы послушно приплыли на зов, сбились в стайку и принялись тыкаться мордами в стекло, беззвучно разевая губастые рты.
   – Выходит, основания дуться на весь мир у него имелись, – сказал Федор Филиппович.
   – Так же как и финансовые проблемы, – добавил Глеб.
   – Точно такие же, если не большие, проблемы существуют у огромной массы художников, – возразила Ирина, – и это еще не делает их преступниками.
   – Макарову звонила не огромная масса обиженных, влачащих полуголодное существование живописцев, – заметил Глеб, – а вполне конкретное лицо – Николай Михайлович Кулагин. Они были в некотором роде коллегами, приблизительно одного возраста – словом, ошибка при наборе номера исключается процентов на восемьдесят, а может, и на все девяносто. При этом, заметьте, звонок был только один. Кулагин не пытался перезвонить позже, как будто испугался или что-то такое сообразил...
   – Фантазируешь, – строго прервал его Потапчук. – Конкретные факты у тебя есть?
   – Есть и факты, – с готовностью откликнулся Сиверов. – Пока Ирина Константиновна наводила справки среди художников, я порылся в базах данных... вернее, всего в одной; больше, к счастью, не понадобилось, потому что мне сразу повезло. Ведь что первым делом делает среднестатистический российский гражданин, когда у него вдруг появляются деньги? Правильно, покупает машину!
   – Для этого надо совсем не иметь мозгов, – недовольно произнесла Ирина.
   – С этим не поспоришь, – согласился Сиверов. – Мы с вами, помнится, обсуждали это на квартире у Макарова. Люди умные и успешные в этом гиблом деле участия не принимали, им это ни к чему. Тут работали, я бы сказал, талантливые неудачники – отлично владеющие кистью, но по тем или иным причинам не поднявшиеся выше уровня рядовых исполнителей. Подступающая старость, финансовые проблемы, уязвленное самолюбие, желание что-то доказать всему миру, а заодно и себе...
   – Ближе к делу, пожалуйста, – ворчливым тоном попросил Федор Филиппович.
   – Пардон, увлекся, – сказал Глеб. – Так вот, на протяжении почти десяти лет Николай Михайлович Кулагин являлся счастливым обладателем автомобиля марки "таврия" выпуска одна тысяча девятьсот девяностого года. А в конце мая месяца текущего года приобрел и поставил на учет новенький "пассат" модного серебристого цвета, каковым владеет по сей день. И надо полагать, владеет с удовольствием, после "таврии"-то...
   – Это уже кое-что, – согласился генерал. – Жаль, что у нас нет его фотографии. Впрочем, о чем тут жалеть? – тут же возразил он сам себе. – Кому ее показывать? Свентицкий мертв и опознать в Кулагине человека, который продал ему фрагмент картины, уже не сможет... Кстати, о фрагменте. Что с ним?
   – Скорее всего похищен, – сказала Ирина. – Свентицкий хранил его в квартире, как и всю остальную коллекцию, а теперь его там нет.
   – А все остальное?
   – Все остальное на месте.
   – Значит, Свентицкого действительно убрали из-за этого фрагмента, – задумчиво произнес генерал.
   – И сделал это тот же человек, что убил Макарова, – добавил Глеб. – Почерк, во всяком случае, тот же. Убийство обставлено под несчастный случай, в квартире никаких следов постороннего присутствия, все ценные вещи на месте, за исключением фрагмента картины. При этом память телефона очищена... В случае со Свентицким речь идет о двух телефонах, – поправился он, – квартирном и мобильном. Записных книжек нет, конвертов с адресами нет... Можно предположить, что их и не было, но это как-то сомнительно. Макаров, к примеру, мог вести жизнь затворника, но Свентицкий – другого поля ягода. Коллекционер, активный гомосексуалист, торговец картинами, посредник, немножко аферист... У него наверняка был очень широкий круг знакомств, и вряд ли он мог держать все адреса и номера телефонов в голове. Значит, убийца постарался изъять из квартиры всю информацию о его связях.
   – Звучит логично, – сказал Федор Филиппович. – Только я не понимаю этой катавасии с фрагментом картины. Сначала они его продают Свентицкому, потом Свентицкого убивают, а фрагмент изымают... Если они станут и дальше действовать в том же духе, в Москве через пару месяцев не останется ни одного коллекционера.
   – Я думаю, фрагмент попал к Свентицкому случайно, – предположил Сиверов.


скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29

Поделиться ссылкой на выделенное