Андрей Воронин.

Троянская тайна

(страница 17 из 29)

скачать книгу бесплатно

   – А в чем дело? О каком совпадении вы говорите?
   – Другому не сказал бы, а вам скажу. Понимаете, Игорек, у меня такое впечатление, будто кто-то где-то открыл какой-то сундук, а там – целая кипа этюдов Иванова, и, что характерно, именно к "Явлению...". И вот этот кто-то берет эти этюды и продает по одному...
   – Какая причудливая фантазия, – сказал Чебышев, поглаживая крышку тубуса. – Сундук с этюдами Иванова... Не счесть алмазов в каменных пещерах, не счесть жемчужин в море полуденном... У вас очень своеобразное чувство юмора, Бронислав Казимирович.
   – Какой там юмор! Юмор, хе-хе... Да будет вам известно, когда вы мне позвонили и сказали, что у вас имеется подлинный Иванов, со мной чуть было инфаркт не случился! Я очень долго думал, что это: совпадение или какая-то афера, в которой мне отведена роль главного идиота. В силу некоторых причин и обстоятельств мысль об афере пришлось забраковать, хотя я бы предпочел, чтобы это действительно было надувательство. Тогда, по крайней мере, все стало бы просто и понятно, и я бы знал, что делать... Как в старые добрые времена, помните? Вижу, что помните, хе, хе-хе.
   – Час от часу не легче, – сказал Чебышев. – То вы шутили, а теперь вдруг заговорили загадками...
   – Что? Ах, ну да, я же вам не сказал... Видите ли, буквально на днях мне принесли этюд Иванова к "Явлению Христа...", и тоже, вообразите себе, подлинный!
   – Не может быть!
   – Вот и я подумал то же самое: не может такого быть. Два таких предложения в течение нескольких дней! Одно из двух: либо Москва просто наводнена этими этюдами, либо какой-то умник пытается сделать из меня... ну, вы понимаете кого.
   – Если вы имеете в виду...
   – Вовсе нет! Вас, Игорек, я ни в чем не подозреваю, у вас совсем другой стиль, вы не стали бы действовать так, будто я вчера родился, а сегодня утром вдруг решил, заделаться коллекционером живописи. В том-то и беда, что я никого ни в чем не подозреваю! Что это, скажите на милость, за афера: толкать подлинные этюды Иванова вдесятеро дешевле их рыночной стоимости?!
   – Может быть, доставшийся вам этюд краденый? – осторожно предположил Чебышев.
   – Я говорил о рыночной стоимости с учетом этого обстоятельства, – рассеянно отмахнулся Свентицкий. Он забросил ногу на ногу, и Чебышев отвел глаза от показавшегося в разрезе халата голого колена и белого, дряблого, как у стареющей женщины, бедра. – Мы с вами взрослые люди, Игорек, и знаем жизнь. Если этюд не значится ни в одном музейном каталоге, если до того момента, как он попал ко мне в руки, о нем никто не слышал, то какая мне разница, откуда он?
   – Полностью разделяю вашу точку зрения, – сказал Чебышев.
   – Знаю, что разделяете... Но вы, кажется, спешили?
   – Да, – делая вид, что спохватился, сказал Игорь, – действительно.
Пожалуй, нам и впрямь пора перейти к делу.
   Он тремя движениями отвинтил крышку тубуса. Показался край свернутого в трубку холста.
   – Один момент, – сказал Чебышев, вставая и запуская руку в тубус, – с этим надо осторожно...
   "Разумеется", – хотел сказать Свентицкий, но не сказал, потому что вместо этюда Александра Иванова к его знаменитой картине "Явление Христа народу" в руке у Игоря Чебышева появился обрез охотничьей двустволки.


   Несмотря на то что они пришли сюда по делу и имели на то соответствующие полномочия, Ирина ощущала себя не в своей тарелке, как будто тайком забралась в чужую квартиру и ждала, что ее здесь поймают.
   Глеб Сиверов, казалось, ничего подобного не чувствовал. Переступив порог, он сразу же включил в прихожей свет и принялся осматриваться с видом хозяина, который вернулся из длительной отлучки и проверяет, все ли в порядке в его жилище – не протекли ли потолки, не погрызли ли мыши дорогую обувь и не побывали ли в доме воры. Он один за другим открыл встроенные шкафы с зеркальными дверцами и, посвистывая сквозь зубы, бегло осмотрел их содержимое. Содержимого было немного, и большинство вещей, как успела заметить через плечо Сиверова Ирина, до сих пор лежало в тюках и полосатых сумках, какими пользуются приезжающие за товаром на Черкизовский рынок челноки из российской глубинки и ближнего зарубежья. При мысли о том, что эти тюки и сумки уже никто и никогда не распакует, ей стало грустно. Она до сих пор не могла совместить в своем сознании личность Федора Кузьмича Макарова, дяди Феди, которого она знала и любила чуть ли не с детства, с тем чудовищным злодеянием, в котором он, судя по всему, участвовал.
   – А хороша квартирка, – рассеянно, будто про себя, заметил Сиверов. – Домик хорош, и квартирка ничего себе... Вот это, Ирина Константиновна, и называется косвенными уликами.
   – Мы это уже обсуждали, – резче, чем ей хотелось, ответила Ирина. – У него квартира, у Колесникова машина... Что толку в ваших косвенных уликах, если оба уже умерли? Посадить их в тюрьму вы не можете, заставить рассказать, куда они подевали картину, тоже не можете... Не понимаю, зачем мы вообще сюда пришли? Вы что, надеетесь, что "Явление..." лежит у него под кроватью?
   – Целиком оно там не поместится, – е серьезностью, которая поставила Ирину в тупик, ответил Глеб. – Разве что кусочек-другой... Что вы на меня так смотрите? Я кощунствую?
   – Нет, – сказала Ирина, сама не зная, насколько правдив такой ответ, – просто мелете чепуху.
   – Да почему же? – Голос Сиверова доносился до Ирины уже из спальни, где Глеб Петрович, похоже, действительно шарил под кроватью. – Допустим, Свентицкий вас не обманул и действительно купил фрагмент у незнакомого ему человека, вероятнее всего участника этой аферы. Должен вам заметить, Ирина Константиновна, что преступники порой оказываются просто фантастическими болванами. Я уж не говорю о том, что девяносто девять и девять десятых процента преступлений вообще примитивны, как булыжник... – В спальне что-то рухнуло с глухим шумом, похожим на шум падения мертвого тела. – А, черт, – беззлобно выругался Сиверов, не дав Ирине времени испугаться за его судьбу. – Понаставил тут...
   Ирина покинула наконец свою позицию в полуметре от входной двери и заглянула в спальню. Сиверов стоял посреди комнаты, стряхивая с плеча пыль, а под ногами у него лежал свернутый в тугой рулон ковер, вывалившийся, судя по всему, из узкой щели между стеной и шкафом.
   – О покойниках либо хорошо, либо ничего, – проворчал Глеб, – но ваш дядя Федя явно был обременен пережитками неолита в сознании. Такую квартиру купил, а по углам все равно старые ковры и авоськи со стоптанными башмаками... Так вот, – продолжал он прежним деловито-рассеянным тоном, открывая шкаф и бегло осматривая его содержимое, – в качестве одной из версий можно выдвинуть предположение, что эти умники, разрезав картину на части, поделили их между собой. Вы об этом не думали?
   – Но это же полный идиотизм! – воскликнула Ирина.
   – Конечно, идиотизм! А вам не приходило в голову, что со стороны рядовых исполнителей, вроде вашего дяди Феди и тех охранников из галереи, само участие в этом мероприятии было верхом глупости? Возьмите того же дядю Федю. На что он, собственно, надеялся? Что о подмене никто не узнает? Не мог он на это надеяться, потому что всю жизнь проработал в галерее реставратором и лучше кого бы то ни было знал, что рано или поздно подмену обнаружат. Может, думал, что, когда уйдет на пенсию, о нем не вспомнят, не найдут? Ну и кто он после этого? Да что там!.. Все они, сколько их есть, подписавшись на это дело, сами себя приговорили. Меня удивляет только, что они дожили до сего дня, а не были перебиты сразу же, как только закончили работу. Людей убивают и за меньшее, да и тайна, о которой знают больше двух человек, уже не тайна. Вот я и говорю: просто редкостные болваны...
   Закончив осмотр спальни, он заглянул на кухню, где на полу рядом с заставленным грязной посудой столом все еще виднелся обведенный мелом контур тела. Ирину передернуло, когда она увидела этот контур и темные засохшие пятна на кафельных плитках пола, и она пожалела, что пришла сюда. Сидела бы дома, читала или просто размышляла... Диссертацию бы писала, в конце концов! Все равно пользы от нее здесь никакой, только под ногами путается...
   Сиверов зачем-то взял со стола лежавшую там трубку беспроводного радиотелефона и немного поиграл кнопками.
   – Хорошая штука – литиевый аккумулятор, – сообщил он Ирине, вглядываясь в зеленоватый экранчик дисплея. – Еще жив, хотя и дышит на ладан... Любопытная история!
   – Какая еще история? – сдавленным голосом спросила Ирина.
   Глеб оторвал глаза от дисплея и бросил на нее быстрый внимательный взгляд.
   – Елки-палки, – сказал он, – совсем забыл! Пойдемте, пойдемте отсюда. В комнате поговорим, а тут смотреть больше не на что.
   Он проводил Ирину в богато обставленную гостиную и усадил на диван возле большого окна. Телефонная трубка все еще была у него в руке, и, удостоверившись, что Ирина не упадет в обморок, он снова принялся играть кнопками.
   – История очень любопытная, – повторил он. – Кто-то полностью очистил память аппарата, вернул все записи к исходным значениям. Видите, на табло январь двухтысячного года. В записной книжке пусто, список набранных номеров пуст, а в списке входящих звонков значится всего один номер. Видите, кто-то позвонил Макарову почти через неделю после его смерти...
   – Ну и что?
   Ирине все это было неинтересно. Она боролась с тошнотой, прогоняла и никак не могла прогнать видение мелового контура скорченного человеческого тела и темных пятен засохшей крови на светло-сером, шероховатом, под камень, плиточном полу. При чем тут какой-то телефон, списки какие-то?..
   – Память телефона невозможно очистить случайным нажатием кнопки, для этого требуется предпринять целый ряд осмысленных действий, – терпеливо объяснил Глеб. – Значит, это было сделано намеренно, с целью уничтожить хранившиеся там записи. Вряд ли это сделал Макаров, и вряд ли это сделали менты, которые осматривали место происшествия. Единственное, что они могли сделать с этим телефоном, так это прикарманить, но почему-то не прикарманили, спасибо им за это. Это сделал убийца – настоящий убийца, а не этот ваш Колесников. Следовательно, искать по ящикам столов какие-то записные книжки и конверты с адресами бессмысленно: убийца наверняка нашел их раньше и давно уничтожил. Если они вообще существовали, эти записные книжки... Все, что нам удалось добыть в результате нашей вылазки, – вот этот номер. Звонили, насколько я вижу, с мобильного телефона...
   – Ну так перезвоните, – предложила Ирина.
   Это предложение неожиданно заинтересовало Сиверова.
   – А что сказать?
   – Да что угодно! Скажите, что ошиблись номером. Или давайте позвоню я. Представлюсь родственницей Федора Кузьмича и спрошу, чей это телефон и что они хотели...
   Глеб почесал в затылке.
   – Нет, – сказал он, – не пойдет. Это сработает только в том случае, если звонивший не имеет к этой истории никакого отношения. А если он из той же банды, то он вам ничего не скажет. Просто прервет соединение и подастся в бега... Мы пойдем другим путем.
   Он позвонил куда-то со своего мобильника, представился фамилией, которую Ирина слышала впервые, продиктовал оставшийся в памяти телефона номер и приказным тоном распорядился срочно установить, кому этот номер принадлежит.
   – Ну вот, – сказал он Ирине, – через несколько минут мы будем знать, кто звонил дяде Феде после его смерти. Скорее всего это холостой выстрел, но как знать...
   Его речь была прервана настойчивым звонком мобильника – не того, который он все еще держал в руке, а другого, лежавшего в кармане.
   – Черт возьми, – пробормотал Глеб, хватаясь за карман, как будто там вдруг закопошилось какое-то мелкое животное. – Вам не кажется, что я похож на штаб революции вечером двадцать четвертого октября семнадцатого года? Слушаю! – сказал он в трубку. – Да, Федор Филиппович. У Макарова, да... Почему ерундой? Представьте себе, кое-что нашел. Нет, не чемодан с эскизами, – он покосился на Ирину и страдальчески закатил глаза к потолку, – и не раму с инвентарным номером... Что? Кто?! Понял, выезжаем.
   В этом разговоре Ирине почудилось что-то до боли знакомое, и она начала догадываться, что произошло, даже раньше, чем Глеб обратился к ней.
   – Надо ехать, – сказал он хмуро, рассовывая по карманам свои мобильники. – Свентицкий умер.
   – Как умер?
   – Очень просто, от передозировки героина.
   – Что? Героина? Впервые слышу, что он был наркоманом, да еще героиновым...
   – Мне почему-то кажется, что он и сам об этом не догадывался. Что ж, надо ехать.
   Ирина поморщилась, представив зрелище, которое ее ожидало. Того, что она видела на кухне Макарова, было ей вполне достаточно.
   – А я обязательно должна ехать с вами? – спросила она.
   – В общем-то, да. Вы единственная из нас, кто видел его коллекцию и может сказать, все ли в ней на месте. А главное, вы видели этот пресловутый фрагмент картины.
   – Вы думаете...
   – Почти не сомневаюсь. Вы уж извините, что так получается, но тут нам без вас действительно не обойтись. Да вы не волнуйтесь, к тому времени, как мы туда доберемся, тело уже увезут.
   Ирина вздохнула, покоряясь неизбежному, и тяжело поднялась с дивана.
 //-- * * * --// 
   От подъезда дома, где проживал Николай Михайлович Кулагин, до облюбованного им местечка на берегу озера было двести восемнадцать километров по спидометру. Раньше он бывал здесь редко – дела не пускали, да и его старенькая «таврия» не любила таких дальних поездок, – а теперь, когда у него наконец-то появилась настоящая машина, зачастил.
   В придачу к машине Николай Михайлович купил и новую лодку. Поначалу ему мечталось о хорошем катере с мощным мотором, а еще лучше – с двумя моторами, который можно возить за машиной в специальном прицепе. Но это, конечно же, опять были пережитки голодной юности, а попросту говоря – жадность обыкновенная, ненасытная и неразумная. Уж если джип ему не нужен, то катер-то зачем? Как он, один, станет с этим катером корячиться? Два мотора... Кругами, что ли, по озеру гонять на этих двух моторах? Чтобы, значит, вся рыба от инфаркта передохла – бери ее голыми руками и в мешок кидай...
   Словом, катер Кулагин так и не купил. Не купил он даже навесного мотора, ограничившись тем, что выкинул на помойку свою старую, всю в заплатах, надувную лодку и приобрел вместо нее новую – двухместную, крепкую и где-то даже красивую. Вот это было разумное приобретение, особенно для такого, как Николай Михайлович, любителя посидеть с удочкой. Ловля сетями, бреднями и прочие браконьерские штучки-дрючки его не интересовали – он их осуждал как любое вредное излишество. Не с голодухи же, в самом деле, люди браконьерствуют! Ну, деревенские – это ладно, их понять можно. Продал рыбу, купил водки или, наоборот, детям конфет, бабе своей платье новое или там резиновые сапоги... Некоторые только рыбой и живут. Но городские-то! Эти, которые рыбачить приезжают на "меринах" да джипах, в камуфляжных костюмах с иголочки, в шляпах с накомарниками и со снастями, выписанными по каталогам, – им-то зачем по мешку рыбы на брата?!
   Николай Михайлович такой рыбалки не признавал. То ли дело – удочка! Вот это и есть настоящий отдых, настоящий спорт. Рыба – она ведь не дура, ее еще перехитрить надо, а это не каждому дано. Это, братцы, искусство! Тут, прямо как в живописи: если не дано человеку Господом Богом таланта, так и учить его незачем, все равно получится недоучка, в лучшем случае – ремесленник-середнячок. А художником, как и настоящим рыбаком, родиться надо...
   На лесное озеро Николай Михайлович приезжал один, реже – с кем-нибудь из приятелей, которых у него было не так уж много. Если говорить начистоту, так их, считай, и вовсе не было. Художники – народ особенный, и не только потому, что люди они творческие и не всякому понятны. В большинстве своем они еще и сволочи порядочные – так, по крайней мере, считал Кулагин, и подтверждения этому своему нелицеприятному мнению о коллегах получал, между прочим, всякий раз, как с этими коллегами встречался. Недаром же много лет назад, когда Николай Михайлович только вступил в Союз, один весьма уважаемый им человек, очень хороший живописец и прямой мужик, ускользая потихонечку с банкета, сказал слегка обиженному этим уходом Кулагину: "Ты, Коля, извини меня, старика, сегодня твой праздник, а только мочи моей нет на эти рожи смотреть! Я, брат, лучше с бомжами пить буду, чем с художниками!"
   Кулагин очень скоро понял, что тот имел в виду. Первый же дележ заказов на оформление какого-то интерьера, при котором он присутствовал, раз и навсегда открыл ему глаза. После той истеричной ругани, шквала взаимных оскорблений, плевков – как фигуральных, так сказать, в душу, так и самых обыкновенных – в морду, на обувь и даже на спину – он был уверен, что все эти люди больше никогда не смогут поднять друг на друга глаза, не говоря уж о том, чтобы пожать руку или выпить по стопке. Это была смертельная схватка голодных пауков в банке, и тем не менее буквально на следующий день все вели себя так, словно ничего не случилось. Позже выяснилось, что такие происшествия были в порядке вещей, к ним все давно привыкли и считали их частью своей работы – да нет, черт возьми, своей творческой жизни!
   Словом, коллег по цеху Николай Михайлович, мягко говоря, не жаловал. Только в последнее время появился у него друг-приятель из художнического сословия – ну, не то чтобы такой уж друг закадычный, но, во всяком случае, человек, с которым Кулагину было приятно общаться.
   Познакомились они как раз там, на реставрации панорамы Сталинградской битвы. Андрей Яковлевич Зарубин был человеком обстоятельным и в высшей степени безобидным, в результате чего к пятидесяти семи годам не добился ни степеней, ни званий, ни особого достатка. У него сильно болела жена, и в Игорькову затею Андрей Яковлевич ввязался, можно сказать, по нужде – заработать денег на операцию. Денег он, конечно, заработал, и все они ушли на операцию и послеоперационное лечение, а жена у него все равно умерла. Кулагин сильно его жалел, и даже не столько из-за жены – тут уж ничего не поделаешь, раз на роду написано, – сколько из-за потраченных впустую денег.
   Сам Зарубин, правда, по поводу денег ничуть не расстраивался. "Я ведь, Коля, знал, что Вера моя помрет, – говорил он, попыхивая неизменной сигаретой. – Почти наверняка знал. Ну а вдруг? Как же не попытаться, если шанс имеется? Да и потом, к чему мне эти деньги? Я их на операцию зарабатывал, на операцию и потратил. Если бы не Вера, разве я бы на такое дело отважился? Ты только подумай: мы, художники, такую пакость сотворили! Тебя кошмары по ночам из-за этого не мучают? Меня, брат, мучают..."
   После того как Зарубин овдовел, они стали проводить вместе много времени – вместе выпивали, по старой памяти похаживали на этюды (но это редко и почти всегда с бутылочкой-другой портешка, так что этюдами данное времяпрепровождение можно было назвать лишь с очень большой натяжкой), а то и, как сегодня, выбирались порыбачить на заветное кулагинское озеро. Ставили палатку, надували лодку, отплывали подальше от берега и потихоньку удили рыбку, а когда темнело, разводили на берегу костер и варили в закопченном котелке душистую рыбацкую уху, вкуснее которой нет ничего на свете. Под уху портешок, понятно, не шел, и пили они под это дело водочку, предварительно охлажденную в ближнем роднике.
   Но водочка водочкой, а утреннюю зорьку они не проспали ни разу, и ни разу, между прочим, не остались без рыбы. Хорошее было место, не зря Николай Михайлович его любил, и Зарубину оно тоже очень нравилось.
   Так оно все было и на этот раз, с той только разницей, что сегодня Кулагин позвал приятеля на рыбалку не просто так, а для разговора. У него, естественно, и в мыслях не было рассказывать Андрею Яковлевичу о том, как украл и продал кусочек картины, но посоветоваться все-таки следовало. Звонить Кузьмичу, Лехе Колесникову и тем более Игорьку он больше не отважился; честно говоря, он здорово боялся, набрав номер Зарубина, нарваться на строгого милиционера, но все, слава богу, обошлось: Андрей Яковлевич оказался дома и был не против порыбачить.
   Вдали от города самочувствие Николая Михайловича заметно улучшилось. Сидя в своей резиновой лодке посреди озера, он всерьез обдумывал пришедшую на ум идею, которая в данный момент казалась ему гениальной.
   – А что, Андрей Яковлевич, – сказал он, прихлопывая на непривычно гладком, недавно обритом подбородке раннего комара, – я тут знаешь что подумал? Может, мне в деревню перебраться? Ты посмотри, красота какая, покой!
   Никакой особенной красоты вокруг не наблюдалось – все тонуло в молочном киселе густого утреннего тумана.
   – Красиво, – согласился тем не менее Зарубин. – Эх, написать бы это! А?
   – А толку? – сказал Кулагин. – Написать, конечно, все можно, да кому это надо? Природа у нас, понятно, клад для живописца, да только Репин с Шишкиным эту тему лет на триста вперед закрыли. На подмосковных пейзажах нынче не разживешься, а жаль. Ты скажи лучше, как тебе моя идея? Вот, к примеру, если московскую квартиру продать, на дом в деревне наверняка хватит да еще и на старость останется. А? Как ты полагаешь?
   – От себя, Николай Михайлович, не у6ежишь, – сказал Зарубин.
   Кулагин поморщился под своим капюшоном – он ждал от приятеля совсем других слов. Пускай не одобрения и поддержки, пускай возражений, но конструктивных! А он опять заводит свою бодягу про угрызения совести... Ну что за человек, ей-богу! Вот уж действительно, не согрешишь – не покаешься...
   Зарубин подсек и вытащил плотвичку – небольшую, с ладонь.
   – Ух ты, красноперая! – с нежностью сказал ей Кулагин. – С почином тебя, Андрей Яковлевич. А я-то что же? Ну, ловись рыбка большая и маленькая!
   Несколько минут они молчали, следя за поплавками, которые неподвижно стояли в черной, как смола, воде, по которой то и дело проползали седые космы тумана.
   – Послушай, – осторожно подступил к интересующей его теме Кулагин, – ты не в курсе, куда это Кузьмич с Лехой запропали? Никак не могу дозвониться. Хотел, понимаешь, узнать, как там наше творение в Третьяковке себя чувствует, а они не отвечают. Как померли, ей-богу...
   Зарубин повернул голову и посмотрел на него из-под низко надвинутого капюшона старого брезентового плаща. В сереньком предутреннем полусвете его лицо показалось Николаю Михайловичу чужим и незнакомым.
   – Ты что, не в курсе? – спросил Зарубин, и у Кулагина упало сердце: все-таки что-то случилось!
   – Не в курсе чего? – спросил он осторожно.
   – Выпили они, – сказал Андрей Яковлевич после паузы. – А потом, стало быть, подрались.
   – Кто?! – не поверил Кулагин. – Кузьмич с Лехой? Подрались?! Что ж они пили-то, господи? Денатурат? Полироль?
   – Подрались, – подтвердил Зарубин, – и в драке Алексей Федора Кузьмича зарезал. А потом поехал домой, залез в ванну и вскрыл вены.
   – Постой-постой, – пробормотал Николай Михайлович. – Ты что, брат, на ночь Стивена Кинга начитался? Или новостей по телевизору насмотрелся?
   – За что купил, за то и продаю, – сказал Зарубин. – Я к ним на работу заходил, хотел с Кузьмичом потолковать. Вот там мне все и рассказали.
   – Твою мать, – тихо, но с большим чувством произнес Кулагин. Он слепо уставился на свой поплавок, не замечая, что у него клюет. – Как же это?


скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29

Поделиться ссылкой на выделенное