Андрей Воронин.

Могила тамплиера

(страница 26 из 27)

скачать книгу бесплатно

   – Это я напрасно сразу не снес вашу дурную башку, – не остался в долгу Круминьш.
   – Какой слог! – восхитился Сиверов. – А еще Гроссмейстер!
   – Лучшего вы не заслужили, – послышалось в ответ.
   – Хватит! – прикрикнула на них Анна. – Что вы выпендриваетесь, как два подростка перед молоденькой учительницей? Вы хотели поговорить, так говорите!
   – На кухне, – немного смущенно предложил Круминьш.
   – Только, чур, кофе варю я, – сказал Глеб, который умел скрывать смущение, но тоже чувствовал, что в словах Анны есть большая доля горькой правды. "Потому что нельзя быть красивой такой", – подумал он себе в оправдание и, вспомнив Гену Быкова, немного повеселел.
   На кухне Круминьш сразу же уселся за стол, а женщина захлопотала вокруг него с перекисью, йодом и пластырем. Этих хлопот ей должно было хватить надолго, но Глеб, возясь с приготовлением кофе, все-таки старался не поворачиваться к этой парочке спиной. Просто на всякий случай; странно, но эти двое, являвшиеся, по всем имевшимся у него сведениям, жестокими и хладнокровными убийцами, вызывали у него не ненависть, а какую-то безотчетную симпатию.
   – Так я вас слушаю, – сквозь зубы сказал Круминьш и все-таки, не выдержав, зашипел.
   – Терпи, – строго сказала Анна. – Мужчина называется...
   – А если щиплет!..
   – Вы слушаете? – неподдельно изумился Глеб. – Вы – меня?!
   – А вы знаете что-нибудь о презумпции невиновности? Человек невиновен, пока era вина не доказана. Валяйте, доказывайте. Объясните хотя бы, на каком основании явились сюда, ко мне. Только больше не врите.
   Он опять зашипел, дернулся и получил легкий дисциплинирующий подзатыльник.
   – Хорошо, – сказал Глеб, одним глазом следя за кофе, а другим на всякий случай высматривая хоть что-нибудь, что могло бы сойти за оружие. – Попробую.
   Он начал рассказывать все с самого начала, стараясь ничего не упустить – про журналистку Антонину Корсак, про исчезновение энклапиона, про вспоротые наискосок тела, про газетные статьи и незавидную судьбу их автора, про блондина в мотоциклетной кожанке, про гитарный чехол и "Шерон Стоун", а также про двух подростков, застреленных из старенького парабеллума просто за то, что оказались в неудачном месте в очень неподходящее время. Дойдя до своего знакомства с Каманиным, он немного замялся, но все-таки выложил все, что узнал во время того разговора: про меч, способный резать людей, как масло, про рижский клуб, про старую дружбу, про отбитую невесту и украденный бизнес. Про коронный удар Ульриха фон Готтенкнехта он, разумеется, тоже упомянул, а закончил свой рассказ демонстрацией корешков авиа– и железнодорожного билетов, выписанных на имя гражданина Латвии Ивара Круминьша.
   За время этого рассказа раны хозяина были обработаны и перевязаны по всем правилам медицинской науки, а приготовленный Сиверовым кофе продегустирован, признан превосходным и выпит до последней капли.
К концу повествования Круминьш помрачнел, как грозовая туча, но вопрос, который он задал после продолжительной тягостной паузы, был обращен не к Глебу, а к Анне:
   – Ты об этом знала?
   Она медленно покачала головой из стороны в сторону.
   – Нет. Об убийствах я узнала только после смерти журналиста, а обо всем остальном еще позже. Гораздо позже. В самом конце. И сразу полетела к тебе. Я... Просто я больше не могла. Все ушло, осталась только мерзость. И прогрессирующее безумие.
   Глеб курил, деликатно глядя в сторонку.
   – Хорошо, – тяжело вздохнув, сказал Круминьш. – Теперь послушайте, как все это было на самом деле.
   – Если вы позволите, я не хотела бы присутствовать при этом... этом разговоре, – сказала Анна. – Я действительно очень устала, и у меня зверски болит голова.
   – Конечно, – почти в один голос сказали мужчины и встали, когда она поднялась из-за стола.
   – Так вот, – проводив ее долгим взглядом, снова заговорил Круминьш, – вышла ошибка, и виноваты в ней вы сами. Нечего было трясти передо мной своим Готтенкнехтом. Тоже мне, агент под прикрытием! Хотя бы в книжку заглянуть потрудились... В ордене храма никогда не было такого магистра, а раз не было, то и мемуаров никаких написать он, соответственно, не мог...
   Минут через пять Глеб начал осознавать, что его безбожно надули. Через десять он уже все понял и ждал, когда Круминьш, наконец, закончит говорить, чтобы сразу же позвонить Федору Филипповичу. Ложь была беспардонной, а надувательство – таким наглым, что мысль о нем просто никому не приходила в голову. Самое смешное, что все это могло увенчаться успехом, но, как это часто происходит, недурно задуманная операция сорвалась из-за пустяка: убийца почему-то не приехал, а Глебу, которого Круминьш по ошибке принял за него, посчастливилось уцелеть. И теперь правда вылезла наружу, как шило из мешка, ветхая дерюга вранья расползалась прямо на глазах, готовясь похоронить ЕГО под невообразимой грудой кровавых мерзостей, которую ОН наворотил за последние несколько недель... а может быть, и лет.
   – Извините, что я вас немного того... помял, – сказал Глеб, когда Круминьш умолк.
   – Шрамы украшают мужчину, – невесело усмехнулся Гроссмейстер. – Главное, что все остались живы.
   – Да, это главное, – согласился Сиверов, промолчав о том, что живы остались далеко не все.
   Круминьш опять прочел его мысли.
   – А что будет с ней? – спросил он, одними глазами указав на дверь, за которой четверть часа назад скрылась Анна.
   Глеб пожал плечами.
   – Это решать не мне. Она – одна из ключевых фигур в этом деле, без ее показаний суд превратится в пустую трату времени. Я хотел бы пообещать, что она пройдет по делу свидетелем, но вы же понимаете...
   – Да, – сказал Круминьш, – понимаю. Решать не вам. И с точки зрения любого закона она никакой не свидетель, а прямой соучастник... Так? Только имейте в виду, я ее больше от себя не отпущу.
   Слепой снова пожал плечами. Правое плечо сильно болело.
   – Тогда бегите. Что я еще могу вам сказать? Превратите все свое барахло в деньги, а лучше просто бросьте, забирайте ее и бегите на край света – туда, где даже я не смогу вас достать. Потому что приказы себе отдаю тоже не я.
   – Зря вы на себя клевещете, – сказал Круминьш.
   – Да я уже и не знаю, клевета ли это на самом деле, – в приливе внезапной откровенности признался Сиверов.
   – Вряд ли мне по силам вас утешить, – заметил Круминьш.
   – А мне – вас, – огрызнулся Глеб. – Хотите еще кофе?
   – Пожалуй, – оживился латыш. – И не забудьте, вы мне обещали ре...
   Он не договорил, потому что в это мгновение откуда-то сверху послышался приглушенный женский крик, а вслед за ним раздался гулкий, как из ружья, оглушительно громкий выстрел.
   Мужчины одновременно бросились к дверям и столкнулись в чересчур узком для них двоих проеме. Все-таки Гроссмейстер был ненормально силен и тяжел – налетев на него, Глеб отскочил, как резиновый мячик от кирпичной стены, и обрушился в угол, увлекая за собой, как ему показалось, целый миллион надраенных до блеска медных сковородок, тазов, кастрюль и ковшиков. При этом он опять чувствительно приложился затылком, и, пока перед глазами у него порхали разноцветные искры, а медный инвентарь, мелко дребезжа, успокаивался на каменном полу, события развивались. Сквозь звон в ушах Сиверов слышал тяжелый топот сначала на лестнице, а затем в коридоре второго этажа. Потом наверху распахнулась, с грохотом ударившись о стену, какая-то дверь, послышался густой нечленораздельный рев – как показалось Глебу, на два голоса, – один за другим ударили еще два выстрела, а потом затрещало дерево, с громом опрокинулась какая-то мебель, зазвенело разбитое стекло, и стало тихо.
   С трудом, опираясь о стену, Слепой поднялся на ноги и, пьяно поматывая гудящей, раскалывающейся от боли головой, побрел наверх. Похоже было на сотрясение мозга, как минимум легкое. Здоровенный кухонный нож неведомо когда и как очутился у него в ладони, а ощущение, что эта история наконец-то закончилась, крепло с каждым шагом. Как и уверенность, что хеппи-энда не будет.
   Он вскарабкался на второй этаж. Дверь одной из комнат была распахнута настежь, и из нее в длинный неосвещенный коридор падал толстый сноп солнечного света, в котором мирно танцевали пылинки. Глеб уловил знакомый кисловатый запах пороховой гари.
   Когда-то шикарно обставленная спальня теперь была разгромлена. Просто невозможно было поверить, что все эти разрушения произошли за считаные мгновения. У окна лицом к Глебу стоял какой-то крупный, грузноватый мужчина. Против яркого света Сиверов не мог разглядеть его лица, но остриженный наголо череп и большая, выдающаяся вперед квадратной лопатой борода показались ему знакомыми. Потом он разобрал, что перед ним не кто иной, как предводитель замоскворецких тамплиеров Андрей Каманин. Рот у него был открыт, глаза выпучены, словно от большого удивления; у ног валялся выпавший из разжавшихся пальцев охотничий нож, а на скрюченном указательном пальце левой руки висел, зацепившись защитной скобой, огромный никелированный револьвер. На глазах у Глеба палец медленно разогнулся, и револьвер с глухим стуком упал на ковер. "Машину-то я не закрыл, – глядя на него, подумал Сиверов. – Зря не закрыл..."
   Сначала Глеб не понял, почему Каманин продолжает стоять, и даже замахнулся было ножом, но потом глаза окончательно привыкли к свету, и он разглядел деревянную штангу, на которой раньше, наверное, висели гардины. Она торчала у замоскворецкого храмовника в животе, прямо под грудинной костью; один ее конец упирался в пол, а другой, косо обломанный, острый, как наконечник копья, густо перепачканный кровью, на добрых полметра высунувшись из-под лопатки, разбил оконное стекло и теперь упирался в край рамы, не давая трупу завалиться вбок. "Надеюсь, эта штука сделана из осины", – захотелось сказать Глебу, но он промолчал. В таких богатых домах предпочитают мебель из других, более ценных пород дерева.
   Сиверов разжал ладонь, выпустив ненужный нож, и с огромной неохотой повернул голову, точно зная, что увидит. Слева стояла широкая кровать под покосившимся, наполовину сорванным балдахином. На постели кто-то лежал. Глебу были видны только накрытые запятнанной красным простыней ноги, остальное заслонял Круминьш, который стоял перед кроватью на коленях. Его плечи тряслись – то ли он беззвучно хохотал, то ли так же беззвучно плакал.


   – На самом деле все было наоборот, – сказал Глеб, проводив задумчивым взглядом официантку. У девушки была точеная фигурка и очень выразительная спина. В данный момент эта спина выражала откровенное презрение к компании взрослых, солидных с виду мужчин, не заказавших ничего, кроме кофе и чая. А фирменное мясное блюдо? А водка, в конце-то концов?! Ведь ясно же, что от любителей чая приличных чаевых не дождешься... – Круминьш и Каманин действительно познакомились на почве бизнеса и стали сначала деловыми партнерами, а затем и приятелями. Именно Круминьш заразил Каманина этой «рыцарской бациллой» и помогал советами во время организации московского клуба. До этого места в рассказе Каманина все было правдой. Но вот дальше все вывернуто наизнанку. Во-первых, этих знаменитых мечей было два, а не один. Каманин этого не знал, потому что ковали их не в Москве, а в Риге, по заказу Круминьша. Один из них Каманин получил в подарок и, по совету все того же Круминьша, провез через границу в матерчатом чехле вместе с гитарой.
   Похоже, Каманин с самого начала завидовал приятелю. Тот был богаче, сильнее и пользовался большим авторитетом. Его уже тогда называли Гроссмейстером, причем, заметьте, не в шутку и не потому, что этого требовали правила игры, а всерьез и с должным почтением. А Ивар относился к Андрею немного свысока, снисходительно и покровительственно. Он прощал Каманину все его слабости и огрехи в воспитании, они его даже забавляли, и он этого никогда не скрывал. Одна история с пресловутым ударом Готтенкнехта чего стоит! Это же был самый обыкновенный розыгрыш... по крайней мере, вначале. Историю ордена Каманин знал слабо, его в ту пору больше занимала рыцарская атрибутика – все эти кольчуги, мечи и прочее железо. И вот однажды Круминьш, исключительно ради смеха, поднес ему эту сочиненную прямо на ходу байку. Это было на турнире, после очередного поединка, во время которого Каманин впервые испробовал на себе этот удар – естественно, в смягченном, щадящем варианте. Он спросил, что это было, и Круминьш, который всегда имел склонность к розыгрышам и мистификациям, тут же, не сходя с места, сочинил басню о никогда не существовавшем магистре и его мемуарах. На самом-то деле этот удар изобрел сам Круминьш... Да там и изобретать-то было нечего, тут весь фокус в его действительно нечеловеческой силе и отличной координации движений... Хотите, покажу?
   Он начал приподниматься в кресле, но Федор Филиппович остановил его нетерпеливым движением руки.
   – После, – сказал генерал. – И, если можно, не здесь.
   – Прошу прощения, – сказал Глеб, садясь. – Увлекся. Кажется, я и сам подцепил легкую форму этого средневекового заболевания.
   – Аспирин прими, – ворчливо посоветовал Потапчук. – Не хватало еще, чтобы ты начал расхаживать повсюду в латах...
   – Громыхая, как пустое ведро, – подхватил Сиверов. – Так вот, – поспешно продолжил он, увидев появившуюся на лице Федора Филипповича кисловатую мину, – Каманин в эту байку поверил, причем так глубоко и искренне, что пристал буквально с ножом к горлу, требуя продать ему подлинник мемуаров этого Готтенкнехта, который якобы находился у Круминьша. Шутка получалась отменная, и Ивар сфабриковал ксерокопию перевода этой самой несуществующей рукописи, которую затем торжественно презентовал своему протеже. С этой шутки, собственно, все и началось. Вернувшись в Москву, Каманин расхвастался перед знакомыми своим приобретением, и кто-то более начитанный, чем он сам, открыл ему глаза: дескать, ты извини, приятель, но никакого Ульриха фон Готтенкнехта в природе не существовало. Каманин, как всякий излишне самолюбивый болван, естественно, затаил злобу. Да и шутка, по словам самого Круминьша, зашла чересчур далеко. Каманин ждал случая поквитаться, и такой случай вскоре представился. У Круминьша, вдовца с приличным состоянием, появилась невеста, в которой он души не чаял. Умница, красавица... разве что не комсомолка. – Поймав себя на том, что говорит о покойной в излишне игривом тоне, Глеб осекся и немного помолчал. – Не знаю, каким образом Каманину удалось вскружить ей голову, – продолжал он после паузы, – но он отбил ее у Ивара буквально за три дня и увез в Москву. А судя по оперативности, с которой он почти целиком присвоил бизнес своего латвийского партнера, к этому шагу он готовился давно. Так что это не Каманин, а Круминьш, проснувшись однажды утром, обнаружил, что у него не осталось ни невесты, ни денег, ни так называемого друга.
   Он замолчал, увидев приближающуюся официантку с подносом, и потащил из пачки сигарету. Аспирант Гена Быков, слушавший Сиверова с открытым ртом, с готовностью поднес зажигалку и за компанию закурил сам, хотя за то короткое время, что они тут сидели, это была у него уже третья сигарета подряд. Зажав ее в зубах, Гена потянулся к лежащей на столе картонной коробке и предпринял попытку еще разочек заглянуть внутрь, но сидевший рядом Осмоловский молча дал ему по рукам. Профессор все еще был осунувшимся и бледным, но вечно растрепанная борода уже воинственно топорщилась, а глаза за стеклами очков смотрели на мир с прежним ироническим прищуром. Уяснив, что профессор до сих пор на него сердит, Быков поспешно спрятал руки под стол. Даже не взглянув в его сторону, Осмоловский сам приоткрыл коробку, и Глебу почудилось, что он видит вспыхнувший на стеклах профессорских очков золотой отблеск.
   Официантка расставила чашки и все прочее, после чего удалилась, пренебрежительно покачивая бедрами. Чашки она расставила неправильно – очевидно, из принципа, – и Глеб с Геной Быковым потратили пару секунд, наводя на столе порядок. Сиверов передвинул поставленную перед ним чашку чая профессору Осмоловскому и забрал у него свой кофе, а Быков осуществил точно такой же обмен с Федором Филипповичем.
   Глеб пригубил кофе и слегка поморщился.
   – Можно подумать, что этот кофе готовил Круминьш, – сообщил он. – Последний раз я пил такие помои у него в гостях. Коньяку, что ли, заказать?
   – А не рановато? – осведомился Федор Филиппович, дуя на чай.
   – Да в кофе же! – оскорбился Сиверов.
   Генерал отхлебнул из чашки и задумчиво почмокал губами.
   – Если кофе такой же, как этот чай, ему никакой коньяк не поможет, – заявил он. – Разве что в пропорции три к одному: на три стакана коньяка чашечка кофе... Девушка! По сто граммов коньяка, будьте так любезны... Для расширения сосудов, – объяснил он Осмоловскому.
   – Тут есть особи, которым расширять сосуды противопоказано, – сварливо проскрипел археолог. – У них через эти расширенные сосуды в мозг попадают разные гениальные идеи. Зарождаются в районе седалища и с током крови поднимаются к голове...
   – Ну, Юрий Владимирович! – взмолился Гена Быков. – Сколько же можно?!
   – Сколько нужно, батенька, столько и можно, – отрезал профессор. – Алкоголик. Болтун.
   – Право же, он не виноват, – вступился за аспиранта Глеб. – Его выдумка насчет Святого Грааля – кстати, довольно остроумная – ничего не могла изменить. Каманин принял решение выкрасть энклапион сразу же, как только узнал о находке из газет. Подражая своему учителю и врагу, он тоже пытался заняться сбором реликвий, связанных с орденом, но, сами понимаете, безуспешно. Он вообще был прирожденный неудачник. Правильно распорядиться украденными у Круминьша деньгами не сумел – прогорел почти вчистую, еле-еле удержался на плаву. Женщину, которую у него увел, совершенно измучил и в конце концов заставил совершить преступление...
   – Дерьмо, – сказал Гена Быков, и было непонятно, к чему это относилось – к Каманину или к кофе, который Гена только что пригубил. Наверное, все-таки к Каманину; Глеб решил так, вспомнив, что Гена Быков виделся с Анной и был ею, мягко говоря, впечатлен.
   – Они виделись еще один раз, – продолжал Глеб. – Я имею в виду, Круминьш и Каманин. Латыши приехали в Москву на турнир. Круминьш сказал бывшему приятелю пару ласковых, а Каманин, готовясь к схватке, взял не тупой турнирный меч, а тот, что подарил ему Круминьш. Понятия не имею, как он собирался все это потом объяснять. Возможно, это было временное помутнение рассудка, не знаю. Как бы то ни было, он ухитрился разок основательно зацепить Круминьша этой штукой, оставив шрам на полфизиономии, а тот, вынужденный защищаться, свалил его своим коронным ударом. Силища у него и впрямь исключительная. Он ему этой тупой железкой распорол-таки кольчугу, да так, что хирургу потом пришлось выковыривать кольца из живого мяса и только после этого накладывать гипс на сломанные ребра. Меч быстренько подобрал кто-то из соратников Каманина... По словам Круминьша, это был молодой человек с длинными светлыми волосами...
   – Н-да, – только и сказал Федор Филиппович. – "Если пуля убьет, сын клинок подберет, и пощады не будет врагу..."
   – Круминьш поднял и расширил бизнес и продолжал жить так, словно ничего не произошло. Просто вычеркнул этого подонка из памяти. Но сам Каманин ничего не забыл и жил в постоянном ожидании мести. Он-то знал, что в подметки не годится Круминьшу. Знал, что, если тот однажды все-таки решит свести счеты, удар будет молниеносным и сокрушительным – таким, что после него уже не поднимешься. Вот он и решил убить одним выстрелом двух зайцев: во-первых, завладеть энклапионом, а во-вторых, свалить все на Круминьша. Это решение пришло не сразу, а только после того, как выяснилось, что Анна опоздала, и энклапион увели у нее из-под носа. Вот тогда, обдумывая план поисков энклапиона, он все это и сочинил. Этот блондин... как его...
   – Юрий Климов, – мрачно подсказал Федор Филиппович.
   – Вот именно. Так вот, он, похоже, был ему предан душой и телом. А еще, похоже, был безнадежно влюблен в Анну...
   – Почему ты так решил? – спросил генерал.
   – В нее трудно не влюбиться, особенно когда долго находишься с ней бок о бок. Правда, Гена? А у таких людей, как этот Климов, любовь, тем более неразделенная, принимает порой довольно жуткие формы. Ведь он, по вашим же словам, состоял на учете в психоневрологическом диспансере...
   – Было такое дело.
   – Вот. Это очень удобно – иметь под рукой психа, напичканного сказками о великих миссиях и не менее великих таинствах, к коим он якобы причастен... Кроме того, он был длинноволосый блондин, совсем как Круминьш. Буквально за два дня до первого псковского убийства у Круминьша пропал паспорт, ему пришлось его восстанавливать. Нетрудно догадаться, чья это была работа. С этого момента Климов предъявлял паспорт Круминьша всякий раз, когда покупал билеты до Риги и обратно. Правда, летал он по этим билетам только однажды – когда надо было позвонить Телешеву из Риги. К тому времени я уже встретился с Каманиным, и он, обрадованный таким нежданным подарком судьбы, лично навел меня на Круминьша, преподнеся историю своих взаимоотношений с ним шиворот-навыворот. Это действительно была для него большая удача, и звонок, сделанный из рижского аэропорта, должен был этот успех закрепить и развить. Климов крутился как белка в колесе: полетел в Ригу, дозвонился оттуда Телешеву, наговорил на автоответчик текст, прямо указывающий на какого-то подозрительного латыша, и даже назвал время своего визита. После чего вернулся самолетом в Москву и точно в назначенное время зарезал Телешева. Полагаю, этот трюк с кассетами из автоответчика проделал он сам, чтобы подстава не выглядела такой явной. Кассету со своей речью положил убитому в карман, а на ее место поставил первую попавшуюся и стер запись... Словом, Федор Филиппович, вы были целиком и полностью правы, когда говорили, что в этом деле подозрительно много улик, указывающих в сторону Риги.
   – Это не помешало мне в обнимку с тобой сесть в лужу, – проворчал генерал. – И вообще, половина того, что ты тут нам излагаешь, – домыслы.
   – Слава богу, в суд мне с ними не идти, – легкомысленно ответил Сиверов. – Пускай майор Стрешнев голову себе ломает, как все это официально оформить.
   – Вы, батенька, сделали большое дело, – вмешался доктор Осмоловский, которому, видимо, показалось, что Глеба несправедливо обвиняют в недостаточной компетентности. – Даже, я бы сказал, великое.
   Он снова открыл коробку, чтобы еще раз приласкать взглядом столь счастливо возвращенный энклапион.
   – Великое дело, – повторил он растроганно.
   – А главное, как ни странно, никого при этом не убил, – сказал Глеб, чтобы хоть немного снизить почти непереносимую патетику момента.
   Осмоловский оторвался от разглядывания энклапиона и посмотрел на Сиверова так, как смотрят на человека, только что отпустившего крайне неудачную остроту. Федор Филиппович наградил его за это высказывание взглядом, полным немого укора, а в глазах Гены Быкова промелькнул откровенный испуг: он, в отличие от своего шефа, понял, кажется, что Глеб даже не собирался шутить. Слепой, забывшись, отхлебнул кофе, поспешно затянулся сигаретой и снова заговорил, торопясь замять чуть было не возникший инцидент.


скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27

Поделиться ссылкой на выделенное