Андрей Воронин.

Могила тамплиера

(страница 16 из 27)

скачать книгу бесплатно

   – Ну-ну, – сказал он деревянным голосом, объезжая торчащий посреди проезжей части канализационный люк. – Не слишком ли высокого ты о себе мнения?
   – Извини, – с неожиданной, непривычной покладистостью сказала она. – Считай, что я просто рассуждаю. Скажем так: допустим, ты. Допустим, не можешь без меня жить. То есть допустим, думаешь, что не можешь.
   – Ну-ну, – сказал он. – Допустим. И что?..
   – Допустим, я соглашусь лечь с тобой.
   – Так, – едва сдерживаясь, сказал он и включил наконец третью передачу. – Допустим. Допустим с удовольствием. Дальше.
   – Дальше опять налево... Вот так. Не гони, пожалуйста, спешить уже некуда. Так вот, допустим, я соглашусь. Конечно, одного раза тебе не хватит – ты просто не успеешь перелапать все, за что тебе хотелось бы подержаться.
   – Дать бы тебе по морде, – сквозь зубы процедил он.
   – Не ты первый, не ты последний. Но, чтобы по-настоящему этим насладиться, насытиться, – ты понимаешь, о чем я говорю? – по морде тоже надо дать не один раз.
   – Мне бы хватило и одного.
   – Это ты только так думаешь. Подумай еще, и поймешь, что ошибаешься.
   – Ну?..
   – Ну, допустим, первый раз тебе понравится, и ты захочешь продолжить. Ты, конечно, захочешь, без всяких "допустим"... И, допустим, мне это тоже понравится, и я соглашусь. Я тоже жадная, чтоб ты знал.
   – Так-так, – сказал он заинтересованно и на всякий случай (а вдруг у нее нынче такое настроение, что от теории ей захочется все-таки хоть ненадолго перейти к практике?) снял правую руку с руля и положил ей на колено.
   – Тормози! Включи нейтралку! Ты что, ослеп?!
   Впереди уже зажглись, стремительно надвигаясь, яркие огни Кутузовского. "Вот сука, – снова подумал он, резко тормозя перед прожигающим в ночи красную дыру светофором. – Все ей в жилу, даже дорожная обстановка".
   – Включи левый поворот и следи, черт возьми, за дорогой... ас. И слушай дальше. Я тебя не дразню, чудак, а просто пытаюсь объяснить, чтобы ты, наконец, все понял. Допустим, мы стали встречаться. Регулярно. А поскольку мы оба жадные, мы, допустим, съехались и стали жить вместе. Да-да, все правильно, налево... И не пропусти тот поворот.
   Начиная соображать, что к чему, но решительно не понимая зачем, он вывел машину обратно на проспект. Вдали, словно паря в черном беззвездном небе, маячила подсвеченная прожекторами громада Триумфальной арки. "Красиво, – подумал он. – Москва нынче не та, Кавказ ее так загадил, что с души воротит, а все-таки, бывает, глянешь невзначай в сторону, и – ну, красиво же! Прямо дух захватывает..."
   – Ты смотришь, как я чищу зубы и охорашиваюсь перед зеркалом, – продолжала говорить она, – и слышишь звуки, которые доносятся сквозь запертую дверь туалета.
А я вижу, как ты перед сном снимаешь и бросаешь в угол носки... Общие темы для разговора кончатся уже в самое первое утро, а маленькие приятные открытия, которые происходят в постели, – немного позже. Скажем, через недельку-другую. А потом мы оба окончательно привыкнем друг к другу, и начнется самое страшное – рутина... Не знаю, кто первый этого не выдержит, но точно знаю, что такая идиллия дольше месяца не продержится. Потому что люди скучны, с ними скучно и хоть какая-то прелесть есть только в новизне. Да и та быстро улетучивается. Потому что каждый день искать и находить что-то новое – это тоже рутина. Вон, вон он! Налево.
   Он аккуратно свернул налево, в ту самую улицу, к тому самому магазину спортивных товаров и той самой мусорной урне, замыкая круг – то есть, если быть точным, прямоугольник, почти квадрат.
   – Знаешь, – платя откровенностью за откровенность, сказал он, – знаешь, на что это похоже? Это как объяснять голодному, что между отлично приготовленным, аппетитным стейком и кучкой собачьего дерьма нет никакой существенной разницы – в конце концов, первое неизбежно естественным путем превращается во второе. А поэтому – зачем есть?
   – Прости, – с тронувшей его искренностью сказала она. – Ты, наверное, тоже прав. Но нам с тобой, видимо, придется по-прежнему питаться в разных ресторанах. Не обижайся, если можешь, но ты не вызываешь у меня обильного слюноотделения.
   И этот акцент... Господи! Ведь так действительно можно сойти с ума!
   Он тронул педаль тормоза, и машина послушно замедлила ход. Около знакомого магазина, косо вклинившись в ряд припаркованных автомобилей, стоял, дробя лаковыми плоскостями неоновые блики, громадный черный джип с тонированными стеклами. По тротуару бродили крепкие молодые ребята в черных деловых костюмах и белых рубашках. Один держал перед собой какой-то прибор, пристально вглядываясь в маленький, подслеповатый экранчик. Внезапно, развернувшись всем корпусом в сторону урны, он указал на нее рукой. Его товарищи бросились на несчастную емкость для сбора мусора, как гончие на зайца, и остались позади, заслоненные росшими на газоне деревьями.
   – Теперь понял? – негромко рассмеявшись, сказала женщина и выбросила в щель приоткрытого окна длинный окурок.
   – Охрана банка? – спросил он, хотя и сам понимал, кого только что видел.
   – Да. Взломать любую компьютерную систему – не проблема. Проблема в том, чтобы тебя при этом не сцапали. И не хмурься, пожалуйста. Надо же дать людям повод немного размяться!
   – А заодно доставить себе удовольствие.
   – Да, заодно. А что, тебе не понравилось? Они были такие забавные!
   Ему захотелось сказать, что такая сомнительная забава вряд ли стоила того, чтобы выкидывать на ветер без малого три тысячи зеленых. Но он промолчал, поскольку ему ни капельки не улыбалось быть обвиненным в мелочности.
   – Мне кажется, без этого можно было обойтись, – все-таки сказал он.
   – Да, – немедленно ответила она и, сняв наконец с головы свое кепи, небрежно швырнула его через плечо на заднее сиденье. Осветленные волосы тяжелой волной упали на щеку, и она, тряхнув головой, отбросила их назад, снова заставив его сердце учащенно забиться. – Компьютер и телефон можно было просто выключить, и они бы нас потеряли. Мне просто хотелось посмотреть, как они забегают. Мне это нравится, как тебе нравится вспарывать людям животы.
   – Я этим не для собственного удовольствия занимаюсь, – буркнул он.
   – Правда? Ну, тогда и я тоже. Не забывай, я только что нашла энклагшон. И никого при этом не зарезала. А ты перебил целую кучу народа и ничего не нашел. Так кто из нас работал, а кто развлекался?
   – Я не виноват, что тот псковский торгаш не знал даже имени человека, которому продал крест! – агрессивно, поскольку в ее словах содержалась изрядная доля неприятной для него правды, огрызнулся блондин.
   – Может, и не знал. Но что-то он знал наверняка: номер контактного телефона, электронный адрес... Ведь не случайный же прохожий вынул из кармана и отдал ему за краденую вещь пятнадцать косых! Они как-то поддерживали связь, и этот антиквар, конечно же, мог тебе об этом рассказать. Но тебе было не до разговоров. У тебя чесались руки!
   – Не говори, чего не знаешь, шлюха нерусская, – процедил он.
   – О, вот уже и шлюха! Я тебя задела, да? Фехтовальщики – те, что фехтуют на эспадронах, – в таких случаях говорят "туше" – "коснулся". А ты, значит, подобрал русскоязычный эквивалент...
   Он не все понял насчет эквивалента, но решил не уточнять. Пока, для разнообразия и чтобы увести разговор подальше от своего просчета, который действительно имел место, он решил уточнить кое-что другое.
   – На эспадронах? – переспросил он.
   – На саблях. Это единственный из трех видов фехтовального оружия, которым не только колют, но и рубят. Из-за этого его трудно электрифицировать.
   – А зачем его электрифицировать? Это ж не электрошокер...
   – Ты никогда не видел спортивной шпаги или рапиры вблизи? Нет? В наконечнике кнопка. Два тоненьких проводка тянутся вдоль лезвия по специальному желобку. Под гардой – это чашка, которая защищает руку, – находится разъем. Туда вставляется вилка электрического провода, который пропущен через рукав фехтовальщика, под курткой, и сзади присоединен к другому разъему, который пристегнут к куртке с помощью обычного карабина. От этого разъема тянется дли-и-инный провод, намотанный на установленную в конце фехтовальной дорожки катушку. А еще один провод протянут от этой катушки к прибору, который называется электрофиксатор, потому что фиксирует уколы. Уколол ты – загорелась зеленая лампочка, укололи тебя – красная. Ну, или наоборот. Это если говорить о шпаге. В рапире еще сложнее, там засчитываются только уколы в корпус, а когда колешь в руку, ногу или голову, загорается белая лампа – укол недействителен...
   – Это как? – не понял он.
   – Рапиристы перед боем надевают специальный жилет, простеганный тонкой проволокой. В мелкую такую клеточку, мельче намного, чем в школьной тетради... Он тоже подключается к электрической сети, понимаешь? Уколол в него – загорелась цветная лампа. Уколол мимо – белая.
   – А если в пол?
   – А ты видел фехтовальную дорожку? Она металлическая. Соткана из тонкой проволоки и блестит, как золото. Красиво! Она тоже находится под небольшим напряжением, и, когда укол приходится в нее, просто ничего не происходит – фиксатор на такой укол не реагирует... Как, кстати, и на укол в гарду.
   – Идиотские правила, – заявил блондин, опять выворачивая на Кутузовский и уверенно беря курс на родной порт. – Кнопки, лампы, провода... Выкинули бы к чертовой матери эти свои наконечники, заточили клинки, и было бы сразу видно, кто кого уколол!
   – Да, гладиаторские бои официально отменили уже давненько, – согласилась она, пряча понимающую, презрительную улыбку. – Однако все это не так сложно, как кажется, когда об этом рассказываешь. Один раз разберешься, и сразу перестанешь замечать все эти провода и карабины.
   – А сабля?
   – А саблей рубят. Невозможно превратить в кнопку, в контакт, всю поверхность клинка. Правда, говорят, сейчас это уже как-то ухитрились сделать. Как – понятия не имею. Я сильно отстала от жизни. Годы, знаешь ли! Я ведь старая, старше тебя. Так вот, когда я была молода, саблисты, получив удар, были обязаны крикнуть: "Туше!" Тогда судья останавливал бой и объявлял счет.
   – А если не крикнешь?
   – Будешь жуликом. Будет стыдно. Жуликов хватает везде, и в фехтовании тоже. Некоторые ухитрялись переоборудовать свои клинки так, что ими и колоть не надо было: делаешь выпад, прижимаешь большим пальцем к гарде оголенные провода, и на фиксаторе загорается лампа: есть укол! А что противник возмущается, так это его личное дело. Спорт – это всегда агрессия, и проигравший всегда чем-нибудь недоволен...
   – Лихо!
   – Грязно. И неумно. Такое дерьмо всегда всплывает, и получается очень, очень некрасиво. Поэтому лучше тренироваться и, получив удар, всегда кричать "туше". А не "шлюха". Правда, в залах, где проходят женские соревнования, наслушаешься и не такого. Бои идут одновременно на нескольких дорожках, и крик стоит хуже, чем в роддоме...
   – Так ты у нас, значит, фехтовальщица?
   – Была. Именно поэтому тебе так нравятся мои ноги.
   – Да, ноги у тебя и в самом деле...
   – И потрудись впредь, получив удар, говорить "туше", а не "шлюха".
   – Это еще почему? Я привык называть вещи своими именами.
   – Я не вещь, и это не мое имя. Скорее уж твое. Если я, по-твоему, шлюха, попробуй меня купить. Ну, давай, предложи цену, которая меня устроит!
   – Шлюх иногда просто насилуют, не спрашивая их согласия и ничего не предлагая взамен.
   – Да. Но я не шлюха. Ты знаешь, кто я. Помнишь, как мы встретились первый раз?
   Он, конечно, помнил. Перед его мысленным взором немедленно встала постепенно уходящая в землю готическая громада Ригас Домас, отполированная подошвами брусчатка площади и женская фигурка в белом, метущем подолом эту брусчатку платье, с венком из полевых цветов, надетым поверх темной, вороненого железа, короны с редкими, причудливой формы зубцами. Она тогда была лет на пять моложе, чем теперь, но, вешая лапшу на уши покойному Дубову, не солгала в одном: она была из тех женщин, кого годы до поры до времени только красят.
   – Помню, – сказал он. – Как же... Королева. Дама сердца...
   – Верно, – согласилась она со своим трудноуловимым, дразнящим воображение акцентом. – Дама сердца, королева... А ты помнишь, что входило в экипировку уважающей себя дамы сердца?
   – Пояс верности! – не сумев удержаться, с торжеством объявил он.
   – И это тоже. Но я не об этом. В поясе верности трудно водить машину, так что мне пришлось им пренебречь. Зато кое-что другое у меня имеется.
   Она сделала неуловимое движение рукой, и он ощутил легкое, щекочущее прикосновение к шее там, где под кожей пульсировала сонная артерия. Скосив глаз, он разглядел зеркальный блеск тонкого, как проникший в пулевую пробоину солнечный луч, сужающегося к концу, игольной остроты лезвия и затейливую бронзовую крестовину рукояти. Это был самый настоящий стилет – возможно, действительно средневековый, поскольку эта сука, надо отдать ей должное, никогда не разменивалась на подделки.
   – Ты с ума сошла?! – воскликнул он. – Я же за рулем!
   – Да, – согласилась она, медленно, с неохотой убирая стилет. Он так и не заметил, куда она его спрятала. – И тебе, кстати, давно пора оттуда выметаться.
   ...Стоя на бровке тротуара, он смотрел, как стремительно удаляются красные точки габаритных огней, и губы его беззвучно шевелились, произнося слова, которых не найдешь ни в одном из существующих на свете словарей.


   Припарковав свой «бентли» на охраняемой стоянке и приветливо сделав ручкой дежурному охраннику в стеклянной будке, Александр Иванович Телешев вошел в лифт и нажал кнопку пятого этажа. Как только отделанные блестящим металлом створки сомкнулись, отрезав его от внешнего мира, всегдашняя располагающая улыбка Александра Ивановича исчезла, словно ее выключили. Денек сегодня выдался нелегкий, полный дел и забот не столько трудных, сколько неприятных и унизительных. Одна только беседа с этой коровой из СЭС чего стоила!
   Телешев вынужден был поддерживать с сотрудниками и в особенности с высшими чинами службы санитарного контроля хорошие отношения, поскольку содержал не только сеть продуктовых магазинов и два небольших кафе, но и медицинский центр – тоже небольшой, но современный, укомплектованный хорошим, дорогим импортным оборудованием и грамотными специалистами, с филиалами в двух соседних округах Москвы. Дело недурно двигалось вперед, развивалось, принося солидный доход, но санитарные инспекторы, естественно, рвали его на части, как пираньи, кусали, как блохи, пили кровь, как постельные клопы, – словом, честно, а сплошь и рядом с нескрываемым удовольствием выполняли то, что привыкли называть своей работой. Александр Иванович относился к регулярным нашествиям этих паразитов философски – не дустом же их посыпать, люди все-таки, – но и особой радости от общения с ними тоже не испытывал. Они прекрасно сознавали, что Телешев угощает их коньячком, балует дорогим шоколадом и щедро спонсирует вовсе не от расположения к ним, догадывались, что ему это неприятно, и от этого получаемое ими удовольствие возрастало как минимум вдвое. Налагаемые ими штрафы тоже все время росли, независимо от количества выпитого в его кабинете "Хенесси" и съеденного тут же на месте, а также унесенного в сумках домой шоколада; теплые, с виду чуть ли не дружеские отношения не предполагали отмены мелочных придирок и совсем не мелочных поборов – они служили всего-навсего скромным залогом того, что бизнес Телешева не задавят в ближайшее время. Попробуй только чем-нибудь им не угодить – в два счета найдут за что отобрать лицензию.
   Войдя в квартиру, Александр Иванович переоделся в домашнее, вымыл руки и отправился на кухню посмотреть, что новенького появилось в холодильнике за время его отсутствия. Телешев был женат, но уже лет десять жил один, и их с женой это целиком и полностью устраивало. Женился он в двадцать три года по глупости, а она, деревенская девчонка, пошла за него потому, что считала замужество необходимым: все выходят, а мне что же, всю жизнь в девках сидеть? Говорить им было не о чем даже в молодости, к сексу она оказалась равнодушна – дочь родить отважилась, и на том спасибо, – заводить второго ребенка отказалась наотрез (а Телешев до сих пор мечтал иметь как минимум троих) и не скрывала, что с мужем ей скучно. За что ее действительно стоило благодарить, так это за то, что Александр Иванович стал обеспеченным человеком. Давным-давно, на заре супружеской жизни, она, дура деревенская, сказала ему напрямик, что муж нужен женщине исключительно для того, чтобы зарабатывать деньги. Загибая пальцы, она огласила список вещей, которыми ее обязан обеспечить супруг. В списке этом фигурировали хорошая квартира, престижный автомобиль и банковский счет; это был довольно длинный список, всего сразу не упомнишь.
   Она в ту пору была уже на шестом месяце, и Телешев, как человек порядочный, естественно, просто не мог прямо тут же, не сходя с места, послать ее ко всем чертям. Он был тогда никто – нищий выпускник художественного училища без полезных знакомств, связей и начального капитала, любитель выпить в веселой компании и всласть похохотать над удачной шуткой. Над неудачными, впрочем, он тоже смеялся тогда – такой вот веселый был человек. С тех пор минуло двадцать лет, русые кудри облетели, как пух с одуванчика; стройный юноша, который неплохо играл на гитаре и подумывал о том, чтобы всерьез заняться живописью, обзавелся солидным брюшком и еще более солидным капиталом. Начинал он с продажи женских шуб, собственноручно, на колене сшитых из лоскутков и обрезков ворованного меха при помощи обычной иглы и наперстка, а теперь начальник окружной управы здоровался с ним при встрече за руку, звал размяться на корте и ежегодно вручал грамоту, свидетельствующую о том, что Александр Иванович Телешев признан лучшим частным предпринимателем округа. Грамоты эти он поначалу развешивал в сортире, но вскоре там просто не осталось свободного места. Да и шутка приелась, так что грамоты пришлось снять, и теперь они хранились в одном из ящиков письменного стола.
   Жена его получила все, что значилось в том достопамятном списке, и еще много всякой всячины. В жизни своей она не работала ни дня, и это ее тоже устраивало, хотя Телешев, например, часто ломал голову, гадая: господи, да чем же она всю жизнь занимается? Двадцать лет полного, абсолютного безделья – да такой каторги врагу не пожелаешь!
   Развестись он пытался неоднократно, и все без толку: жена о разводе и слышать не хотела, ей было хорошо и так. И то сказать: в те полузабытые времена, когда они поженились, о брачных контрактах никто и слыхом не слыхал. Дочери уже девятнадцать, ни о каких алиментах речи быть не может, и кто же в таком случае станет ее обеспечивать? Ведь не девочка уже, чтобы нового спонсора искать! Телешев, конечно, будет что-то подбрасывать, мужик он, слава богу, не жадный, но, во-первых, подбрасывать он будет столько, сколько сочтет нужным, а во-вторых, со временем это ему скорее всего просто надоест.
   Проблему эту, конечно, можно было решить, Александру Ивановичу в жизни доводилось решать и не такие проблемы, но однажды, размышляя на эту тему, он вдруг подумал: а какого черта? Ей хорошо – ну, и мне тоже хорошо. Жить она ему не мешает, с кем он спит, ей безразлично, так в чем дело? Зато все эти охотницы на мужиков автоматически остаются с носом. Ведь разведись только – в два счета окрутят по второму разу. А так, если ничего им не обещать, можно очень неплохо проводить время. Особенно если ориентироваться на малолеток, которым хватает поездки в красивой машине, пары бокалов недорогого вина и шоколадки...
   Включив в кухне свет, Телешев заглянул в холодильник. Там стояла кастрюля украинского борща – как обычно, слишком большая, пятилитровая, жареная курица, накрытая прозрачным стеклянным колпаком, и еще одна приличных размеров кастрюля с картофельным пюре. Со своей домработницей Александр Иванович воевал уже не первый год, но она все равно готовила еду впрок, сразу на несколько дней – чтобы потом, сами понимаете, с этим не возиться. Тетка она была семейная, имела мужа и троих сыновей, аппетит у которых был превосходный ("Это не мужики, – жаловалась она, – это моль какая-то – жрут и жрут, никак не нажрутся!"), так что готовить привыкла в огромных количествах и действительно не понимала, наверное, как можно сварить одну, максимум две тарелки того же борща или по-быстрому, не превращая этого дела в трудовой подвиг, сварганить порцию жареной картошки.
   Кухня у Александра Ивановича, как, впрочем, и вся квартира, была обставлена скудно, по-спартански. На фоне сделанного когда-то давно, сразу после переезда сюда, так называемого "евроремонта" дешевый стол с пластиковым покрытием и пара шатких, облезлых табуретов смотрелись довольно-таки странно, но Телешева это не беспокоило: он привык, да и к вещам относился еще спокойнее, чем его супруга к сексу. Есть, на чем сидеть, на чем лежать, куда поставить тарелку, бутылку и стакан, и превосходно. Тогда же, когда был сделан ремонт, он попытался – скорее в угоду общественному мнению, чем ради собственного удовольствия, – обставить квартиру как положено – что называется, "упаковать". Но потом его пару раз ограбили, причем во второй раз вывезли даже мебель. Тогда Телешев не без облегчения оставил попытки быть как все, установил в квартире входную дверь, которой позавидовало бы хранилище какого-нибудь захолустного банка, и перестал водить домой малолеток. А спустя какое-то время он вообще почти совсем завязал с этим делом – начал слабеть по мужской части. Несколько раз его обозвали импотентом, и он решил, что так тому и быть. Тоже мне, смысл существования! На худой конец, когда приспичит, снять проститутку – не проблема.
   Правда, бросив охотиться за юбками (чему раньше посвящал практически все свободное время, а порой и рабочее тоже), Александр Иванович столкнулся с новой проблемой: чем себя занять и на что тратить деньги. Потому что сидеть, тупо уставившись в экран телевизора, просто не умел, как не умел, скажем, колоть лбом орехи, шевелить ушами или, по примеру некоторых оригиналов, жрать напоказ карманные зеркала и бритвенные лезвия. Да и деньги, раз уж умеешь их зарабатывать, надо же хоть иногда на что-то тратить! Бывают люди, для которых деньги – самоцель, но Александр Телешев к таким не относился. Вообще, он давно уже наигрался во все эти игры с чиновниками, банкирами и деловыми партнерами буквально до тошноты и был бы рад найти занятие поспокойнее, но его пока останавливала необходимость выставить на улицу без малого триста человек, которые на него работали.
   Пить – по-настоящему, по-русски, сделав это смыслом своего существования, – ему не хотелось. Тяги к саморазрушению Телешев пока не испытывал. Оказалось вдруг, что проблема, чем себя занять, как сделать жизнь хоть чуточку более интересной и осмысленной, на самом деле серьезна и трудноразрешима. И тогда один из постоянных партнеров по теннису посоветовал ему заняться коллекционированием – неважно, чего именно, хоть пробок от пивных бутылок, хоть старинных автомобилей.
   Идейка показалась Телешеву бросовой, но – чем черт ни шутит? Крышечки от бутылок – это было, конечно, скучно, а автомобили он давно рассматривал лишь как более или менее комфортабельное и престижное средство передвижения, а не как предмет поклонения и восторга. Вспомнив о своем художественном образовании, он решил – вот именно решил, приложив к этому сознательное волевое усилие, – коллекционировать антиквариат.


скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27

Поделиться ссылкой на выделенное