Андрей Воронин.

Могила тамплиера

(страница 13 из 27)

скачать книгу бесплатно

   – Да, – окинув его испытующим, немного удивленным взглядом, сказала жена. – Странно, мне показалось, что ты опять витаешь в облаках. Так вот, они действительно намерены претендовать на "трехзвездочный" статус. Даже заявку подали в аттестационную комиссию. Аттестация через пять месяцев, а у них еще даже проект не готов!
   – Но здание-то уже стоит, – рискнул вставить Глеб. Он действительно почти не слушал Ирину, занятый своими мыслями, и теперь вовсе не был уверен, что его реплика будет кстати. Ему казалось, что речь действительно шла о проекте завершения какой-то недостроенной подмосковной гостиницы, выкупленной у муниципалитета некой частной фирмой, но эта бессознательно усвоенная информация была зыбкой, как оставшиеся в памяти после пробуждения обрывки сна.
   – Пустая бетонная коробка, – пренебрежительно произнесла Быстрицкая, из чего следовало, что Сиверов не ошибся, – спланированная по коридорной системе. Знаешь, эти старые советские клоповники с удобствами, как тогда говорили, "на этаже".
   – Это когда один туалет на целый этаж?
   – Вот именно.
   – Господи, – поразился Глеб, – это сколько же лет она стоит недостроенная?
   – Без малого двадцать. Представляешь, какая это работа – превратить этот ископаемый сарай в современный трехзвездочный отель? Все надо переделывать от начала и до конца, а они заявки в аттестационную комиссию подают и заказывают полотенца с вышитым названием гостиницы. Планируют установить целых три сауны, а бассейн разместить негде – магистральная труба канализации расположена на полметра выше, чем слив этого их бассейна...
   – Ну, ты непременно что-нибудь придумаешь, – утешил ее Глеб. – Ты ведь у меня не только красавица, но и умница, да к тому же полна сил и творческой энергии после полноценного отдыха... И вообще, не надо было раньше времени возвращаться на работу.
   Он немедленно пожалел о сказанном.
   – А кто утащил меня с курорта на неделю раньше? – воинственно осведомилась Ирина. – Спасибо твоему Федору Филипповичу, удружил так удружил! Что мне, по-твоему, оставалось делать – сидеть в четырех стенах и гадать, придешь ты ночевать или нет?
   Сиверов оторвал правую руку от руля, вынул из кармана чистый носовой платок, встряхнул, разворачивая, и помахал им в знак полной и безоговорочной капитуляции.
   – Нихт шиссен, – жалобно попросил он. – Гитлер капут!
   – Гут, матка, – басом сказала Ирина и первая, не выдержав, рассмеялась. – Знай наших! Кто к нам с мечом придет...
   "Меч, – ведя машину по тряской грунтовке и стараясь выбирать дорогу поровнее, подумал Глеб. – Рубленая рана от бедра до ключицы, нанесенная снизу вверх, наискосок. Вернее, три такие раны, нанесенные трем разным людям. Какая-то сволочь ходит средь бела дня по городу со здоровенным лезвием, не боясь ни бога, ни черта, ни милицейских патрулей, и вспарывает людей, как камбалу, одним-единственным ударом, да таким, что его ни с чем не перепутаешь.
Визитная карточка! Это хорошо, это нам на руку. Раз оставляет визитные карточки – значит, горд собой, своим умением мастерски, без брака, отправлять людей на тот свет. Как же, фирменный удар! А люди, которые гордятся подобными вещами, не то чтобы дураки, но и полноценными их не назовешь. В общем, они заметны, они выделяются, и это их рано или поздно губит. И я непременно отыщу этого мастера клинка... если, разумеется, это и впрямь не призрак храмовника, который карает осквернителей своей могилы. Но тогда ему следовало бы начать с археологов. Непонятно, кстати, почему Осмоловского и Быкова не тронули. Это, конечно, хорошо, пусть себе живут и трудятся на благо российской исторической науки... Хорошо, но непонятно. А впрочем, чего тут не понимать? Убивают не тех, кому довелось подержать энклапион в руках, а только тех, кто знал, где он в тот или иной момент находился, и мог указать следующего. И тогда все повторяется: сначала допрос третьей степени, а затем – быстрый, милосердный удар, придающий, кстати, самой обыкновенной мокрухе загадочный вид ритуального убийства. Еще одна особая примета, еще один признак, по которому я могу узнать эту сволочь. Фанатик, неважно, религиозный или политический, всегда виден издалека – торчит, как дерево посреди поля, подходи и руби..."
   Машина уже ползла по заливному лугу, осторожно перебираясь с ухаба на ухаб. Поле вокруг было ровное, как стол, зато дорога напоминала танкодром, которым долго и небрежно пользовались. Ирина оживленно рассказывала что-то о пластиковых окнах и новейших методах тепло– и гидроизоляции фасадов. Выведенный из задумчивости звучным термином "тепловая реабилитация", Глеб улыбнулся.
   – Слов-то понавыдумывали, – сказал он. – Тепловая реабилитация... Гулагом каким-то отдает, ей-богу. Сказали бы уж просто: утепление. Все равно ведь, как я понял, дело сводится к обкладыванию самой обыкновенной стекловатой и замазыванию штукатуркой.
   – Ничегошеньки-то ты не понимаешь, – заявила жена. – Одно дело, когда в бумаге, которая должна лечь на стол министру, написано "утепление стекловатой", и совсем другое, когда там стоит "тепловая реабилитация". Так и длиннее, и солиднее, и сразу видно, что писал грамотный специалист...
   – Особенно если в слове "реабилитация" допущено не больше одной ошибки, – вставил Глеб.
   – Совершенно верно, – с напускной серьезностью подтвердила Ирина. – Кроме того, министру вовсе не обязательно знать про стекловату, металлическую сетку и известковый раствор. Для него, в отличие от тебя, термин "тепловая реабилитация" отдает не Гулагом, а новейшими строительными технологиями...
   – Которые, разумеется, требуют повышенного финансирования, – проявил сообразительность Сиверов.
   – Умнеешь, – похвалила Ирина.
   – Ты не первая, кто обратил на это внимание, – ответил Глеб, вспомнив вчерашний телефонный разговор с Федором Филипповичем. – Но все равно спасибо. Заметила, и слава богу. Лучше поздно, чем никогда.
   Он еще сбросил скорость, почти остановив машину, и осторожно свернул в заросшую травой колею, которая, плавно изгибаясь, ныряла в заросли прибрежного лозняка. Углядев справа от дороги небольшую прогалину, он загнал машину в тень и выключил мотор. Тень была дырявая, зыбкая, подвижная, но это было лучше, чем совсем ничего. По крайней мере, когда они решат вернуться в город, салон не будет напоминать раскаленную духовку.
   Желтовато-белый песчаный пляж, намытый течением в излучине реки, тянулся метров на сто пятьдесят. Лозняк обрамлял его с трех сторон шевелящейся, шепчущей серебристо-зеленой стеной, справа и слева подходя почти к самой воде. Противоположный берег находился в каких-нибудь двадцати метрах и представлял собой невысокий песчаный обрывчик – слоистый, как именинный пирог, густо усеянный рядами круглых норок – стрижиных гнезд. Пляж был безлюден и чист, и, когда Глеб со вздохом облегчения уронил на песок сумку с пледами и всем прочим, без чего, как принято считать, невозможно хорошо провести время на берегу водоема, Ирина привстала на цыпочки и благодарно чмокнула его в щеку.
   – Молодец, – сказала она. – Такое чудное место, и совсем-совсем никого...
   – Потому и чудное, что никого, – ответил Сиверов и потащил через голову пропотевшую на спине рубашку.
   Они успели пару раз искупаться, брызгаясь, как дети, и теперь отдыхали на горячем пледе. Ирина лежала на спине, слегка согнув в колене одну ногу, на ее загорелой коже сверкали капельки воды. Сиверов отыскал в песке какую-то сухую травинку и охотился за этими капельками.
   – Щекотно, – не открывая глаз, пожаловалась Ирина.
   – Терпи, – строгим голосом ответил Глеб. – Надо потерпеть, дамочка. Я тут затеял создать рукотворное озеро, а вам, видите ли, щекотно. И так ничего не выходит, а тут еще вы со своими претензиями. Щекотно ей... Надо бы смазать тебя гусиным жиром, что ли. Или хотя бы моторным маслом...
   – Что действительно надо, так это отбить кое-кому руки. Реки тебе мало, мелиоратор, – сонным голосом упрекнула жена.
   Сиверов оставил свою безнадежную затею и принялся водить травинкой вдоль верхнего края купальника, по ходу дела любуясь чистыми линиями тела, которое знал до мельчайшей складочки, но которое до сих пор его волновало.
   – Ну щекотно же, – повторила Ирина.
   – Знаешь, – задумчиво сказал он, – у меня появилась одна мысль.
   – Правда?
   Быстрицкая смотрела на него, озорно прищурив правый глаз. Тон у нее был довольно-таки игривый, из чего следовало, что хорошие мысли приходят в умные головы одновременно.
   – Представь себе, – с серьезным видом кивнул Сиверов.
   Ирина слегка переменила позу, согнув в колене и вторую ногу. Глеб отбросил ставшую ненужной травинку. Кожа у Ирины была сухая и горячая от солнца, а купальник – холодный и влажный.
   – Грязный негодяй, – томно простонала Ирина, слегка поворачиваясь, чтобы ему было удобнее разобраться с мокрыми шнурками, из которых на восемьдесят процентов состоял купальник. – Маньяк.
   – Узелок завяжется, узелок развяжется, – сообщил Глеб и медленно потянул за шнурок. – Дерни за веревочку, дитя мое...
   В это время послышалось характерное клокотание дизельного движка, к которому тут же присоединился высокий звук мотоциклетного мотора.
   – Вот черт, – с огромной неохотой прервав свое занятие, выругался Сиверов. – О боги, боги! И ночью, при луне, мне нет покоя! Кажется, на этот раз твоя девичья честь спасена.
   Ирина тихонько рассмеялась, глядя на его огорченное лицо.
   – Увы, – сказала она, садясь и ловко завязывая то, что успел развязать Глеб, – но имей в виду: за тобой должок.
   – И конечно, с процентами, – угрюмо предположил Сиверов.
   – А то как же! С грабительскими.
   – Бедный я, бедный... Надо будет предупредить Федора Филипповича. Какой из меня после этого работник?
   Из-за кустов прямо на пляж выкатился битком набитый микроавтобус в сопровождении двух мощных импортных мотоциклов, каждый из которых нес на себе двоих седоков. Кортеж остановился, двигатели заглохли, и Сиверов испустил мученический стон.
   – Проклятье, – пробормотал Глеб, наблюдая, как из микроавтобуса выгружается шумная компания молодых людей, – откуда они все время берутся?
   – Из Москвы, – предположила Быстрицкая.
   – Да, надо полагать, оттуда. Там этого добра навалом. А я, дурак, не захватил пистолет. Теперь их придется душить руками, а это долго и утомительно.
   – Тут я тебе не помощник, – сообщила Ирина, снова ложась на спину и закрывая глаза.
   – Конечно, от тебя дождешься помощи, белоручка. Ладно, бог с тобой. Потом, если будет свободное время, нарисуешь эскиз надгробия братской могилы.
   Быстрицкая фыркнула, не открывая глаз, ощупью нашарила возле себя темные очки и водрузила их на переносицу:
   Вопреки его ожиданиям, молодые люди пока что вели себя вполне прилично. Все они были трезвы и, кажется, не торопились набрасываться на пиво или водку. Они громко разговаривали и смеялись, что свойственно молодым людям независимо от их пола и состояния, но не орали дурными голосами и даже не ругались матом, что Глеба несколько удивило. Впрочем, вечер еще не наступил; впереди была масса времени, на протяжении которого молодежь легко могла наверстать упущенное.
   Приглядевшись, Сиверов понял, что перед ним не такая уж молодежь – вернее, не только молодежь. Самым младшим членам этой разношерстной компании было никак не меньше восемнадцати, а возраст самого старшего – массивного, крутоплечего, мощного мужика с коротко остриженной под машинку головой, торчащей вперед окладистой квадратной бородищей и длинными усами с закрученными кверху на старинный манер кончиками, – явно приближался к сорока годам, если еще не перевалил через этот критический рубеж. Похоже, это была компания не сверстников, объединенных только своим возрастом и более или менее близким знакомством, но единомышленников – что-то вроде туристического или еще какого-нибудь клуба. Эту догадку подтверждали и доносившиеся обрывки разговоров. Речь шла о каком-то снаряжении, о металле – хорошего-де не достать, а тот, что есть, никуда не годится, – о каких-то заклепках и способах плетения.
   Понять, что именно они клепают и плетут, было решительно невозможно, да Глеба это и не интересовало: чем бы дитя ни тешилось...
   Дождавшись, когда компания выбралась из воды на берег, Глеб растолкал разомлевшую на солнышке Ирину и потащил ее купаться. Ирина пошла неохотно, но, окунувшись, приободрилась. Они вдоволь поплескались, сплавали на тот берег и, вскарабкавшись по обрыву, посмотрели, что там. Там было все то же – ровное, ничем не засеянное, заросшее высокой травой поле с редкими островками деревьев и с тянувшейся вдалеке высоковольтной линией. Они немного прогулялись берегом вверх по течению, а затем спустились с обрыва и позволили реке доставить их обратно на пляж.
   На пляже имел место какой-то инцидент. Сначала Глеб решил, что это драка, но, приглядевшись, понял свою ошибку. Вся компания была на ногах, выстроившись неровным кольцом вокруг двоих парней, которые ожесточенно дубасили друг друга чем-то, что Глеб поначалу принял за палки. Одеты эти двое были довольно странно – в какие-то длинные, ниже колен, стеганые балахоны, подпоясанные у одного широким офицерским ремнем, а у другого куском обыкновенной веревки. На голых ногах красовались наколенники, как у велосипедистов или любителей катания на роликовых коньках, а на руках – налокотники того же происхождения. Головные уборы у ребят тоже были, мягко говоря, не пляжные: у одного на рыжих кудрях сидел ярко-синий хоккейный шлем с опущенным пластиковым забралом и подбородочной скобой, а у другого шлем был танковый, порыжелый от старости и, несмотря на жару, плотно застегнутый. На левой руке у каждого висело по деревянному щиту; выщербленная и иссеченная глубокими зарубками лицевая сторона этих щитов была лишена каких бы то ни было украшений и красноречиво свидетельствовала о продолжительной и полной невзгод трудовой биографии. Предметы же, ошибочно принятые Глебом за палки, представляли собой длинные, что-то около метра, мечи. Железо клинков было тусклым, исцарапанным; концы их были аккуратно скруглены, а режущих кромок не было вовсе.
   – Так вот это кто, – пробормотал Сиверов, подумав, что это судьба и от растреклятых рыцарей с их мечами, латами и энклапионами ему не спрятаться даже на дне морском. – Гордись, – повернувшись к Ирине, добавил он. – Твою женскую честь сегодня отстоял не кто попало, а самые настоящие профессионалы по этой части – рыцари.
   Они вернулись на свои пледы, выпили по глотку тепловатой минеральной воды и закурили.
   – Хочешь присоединиться? – спросила Ирина, заметив, что Глеб, не отрываясь, наблюдает за ходом рыцарского поединка.
   В круге была уже другая пара; один из участников предыдущей схватки, морщась, массировал украшенное здоровенным багровым кровоподтеком плечо, а другой – надо полагать, победитель – с участливым и виноватым видом топтался вокруг него. Зрители встречали удачные удары одобрительными криками, девушки (дамы сердца, не иначе) хлопали в ладоши.
   – Вот уж нет, покорнейше благодарю, – отказался Сиверов. – По-моему, я тебе уже говорил, что адреналина мне с избытком хватает на работе. На отдыхе, душа моя, надо лениться, а не лупить друг друга железными палками по чем придется.
   – Но ты на них не налюбуешься...
   – Я любуюсь не на этих драчунов, а на вон ту, черненькую, – видишь, которая прыгает? Радуется, солнышко, что одному из ее приятелей только что чуть череп не проломили. Такая лапочка! Просто конфетка, так бы и съел...
   – Да ну тебя! У тебя только одно на уме...
   – Это точно, – вздохнул Глеб, – одно. И совсем не то, что мне хотелось бы там, на уме, иметь. Если серьезно, эти псы-рыцари навели меня на дельную мысль. Придется внести некоторые коррективы в один план...
   – В какой еще план?
   – Не беспокойся, речь идет не о плане на сегодняшний вечер.
   – Ну, еще бы! Я и говорю: голодной куме все хлеб на уме.
   – А кто виноват, что кума голодная?
   – Ну уж точно не я! – возмутилась Ирина.
   – Значит, подразумевается, что этот негодяй, этот мерзавец – я? Ладно, вечер не за горами. Посмотрим, что ты запоешь перед сном!
   – Посмотрим, – согласилась Быстрицкая, почему-то погрустнев. – Только ты, пожалуйста, не забудь выключить телефон, чтобы твой любимый Федор Филиппович не спел тебе другую песню. Не знаю, чем он берет, но мне с ним, увы, не тягаться...
 //-- * * * --// 
   Старший сержант патрульно-постовой службы Арбузов допил квас, бросил пластиковый стакан в высокую урну, утер губы тыльной стороной ладони и, без видимой необходимости поправив висевшую в петле на поясе резиновую дубинку, извлек из кармана брюк пачку сигарет. Разорвав целлофановую обертку и отправив ее вслед за стаканом, Арбузов протянул открытую пачку прапорщику Коврову. Тот еще не допил квас и потому отказался, помотав круглой, обритой наголо головой. Роста в прапорщике было без малого два метра, но он казался приземистым из-за своей неимоверной ширины. Плечи у него были покатые, как у штангиста, а мешковатый милицейский комбинезон сидел как влитой, распираемый изнутри буграми чудовищных мускулов. Как правило, даже самым отпетым правонарушителям хватало одного взгляда на этот славянский шкаф с кокардой на антресоли, чтобы их боевой пыл бесследно улетучился. Ковров был тертый калач; он успел дважды побывать в Чечне, привез оттуда четыре дырки в шкуре и две наградные ленточки – медали «За отвагу» и ордена Красной Звезды.
   Прапорщика уважали и побаивались. С одной стороны, за Ковровым напарник был как за каменной стеной и, случись драка, мог бы вообще не принимать в ней участия, а спокойно покуривать в сторонке, дожидаясь, пока прапорщик самостоятельно, как он выражался, "порешает вопросы". А с другой стороны, Ковров никогда не отсиживался, наблюдая из безопасного места за развитием событий, и не позволял этого своим напарникам. Но ведь это ж Москва, тут всякое случается, в том числе и разборки с применением автоматического оружия. И вот вообразите себе такую картину: кругом пальба, как при штурме Грозного, братки залегли и, зажмурившись, решетят друг дружке "мерседесы", "бумеры" и прочие "лендкрузеры", а этот шкаф, этот облом тамбовский, отстегивает от пояса резиновый "демократизатор" и спокойненько так, вразвалочку, начинает прямое и неотвратимое движение к самому центру событий... Некоторые считали его просто контуженным, другие говорили, что он нарочно смерти ищет, а как оно было на самом деле, никто, конечно, не знал.
   Но сегодня стрельбы как будто не предвиделось. На дворе стоял белый день, за спинами патрульных возносилась в безоблачное небо огромной вогнутой пластиной сплошного зеркального стекла гостиница "Космос", и никаких безобразий в поле зрения старшего сержанта Арбузова и прапорщика Коврова пока не наблюдалось. Арбузов закурил и как раз прятал в карман форменных брюк зажигалку, когда прямо напротив них остановился ярко-красный "порше кар-рера" – этакая лупоглазая ракета на сверкающих титановых дисках, обутых в низкопрофильную, едва ли в два пальца высотой, гоночную резину.
   – "Поршак", – с лютой завистью в голосе констатировал старшина. – Вот это тачка!
   – Тачка – хлам. Ты на водителя посмотри, – посоветовал Ковров, всегда и все замечавший первым.
   Арбузов посмотрел и крякнул. Да, по сравнению со своим водителем даже вожделенный "поршак" выглядел бледновато – действительно как хлам или, к примеру, как наградные планки на могучей груди Коврова. Потому что управляла им женщина, да такая, какую увидишь нечасто. Да что там! Таких, как она, нормальный мужик, не олигарх, видит только по телевизору, да и то изредка. И при этом совсем неважно, о каком именно мужике идет речь – русском, американском или, к примеру, бразильском. В наше время любому дураку известно, что даже знаменитые на весь мир актрисы, голливудские звезды, в повседневной жизни, дома у себя – бабы как бабы, и сногсшибательными суперкрасотками их делают пластические хирурги, стоматологи-протезисты, визажисты-парикмахеры, а в самую первую голову – операторы-виртуозы. Берут от одной известное всему белому свету лицо, от другой – грудь, от третьей – ноги от ушей, потом монтируют это все в одном кадре, и получается не баба, а просто ангел, идеал неземной красоты.
   Но даже и голливудских (а в последнее время и российских) искусственных красоток вот так запросто на улице не встретишь. Потому что они, заразы, пешком, считай, и не ходят, а если ходят, то по таким, понимаешь ли, улицам, куда простых смертных не больно-то и пускают. Это как по телевизору, помнится, передавали: этот их Крепкий Орешек, Брюс Уиллис, купил для своей бабы целый квартал (или улицу?) и всех оттуда выселил к едрене фене, чтоб под ногами не путались. С жиру бесятся, одно слово...
   Все эти мысли промелькнули в голове старшего сержанта Арбузова бешеным зигзагом, похожим на молнию, пока обладательница ярко-красной "карреры" неторопливо вышагивала по тротуару мимо них с Ковровым. Вот это был бриллиант! Вроде и одета простенько, в обыкновенный джинсовый костюмчик и обыкновеннейшие, простейшие, однотонно-белые кроссовки (фирменные, конечно, но это уже детали), и браслетик на руке не серебряный даже, а откровенно медный, и макияжа особенного на ней не наблюдается, и прическа как у всех – ну, короче, из так называемой оправы один только "поршак" и есть, – но зато, ребята, какая огранка! Смотреть же больно, глаза режет!
   – Ой-е, – Арбузов проводил красавицу взглядом.
   – Что, хороша? – с легкой насмешкой спросил Ковров, который не был завистлив и потому относился ко всему, что было для него недоступно, равнодушно.
   – Хороша, сука, – согласился Арбузов, одной мощной затяжкой сжигая добрую половину сигареты.
   – Ну почему же обязательно сука? – удивился прапорщик, отличавшийся свойственным всем по-настоящему сильным людям добродушием.
   – Сука и есть, – злобно процедил напарник. – Все они суки, а эта – вдвойне. Вот откуда, скажи ты мне, у нее такая телега? Не знаешь? Так я тебе скажу. Обслуживает какого-нибудь папика, вот он ее капустой-то и подкармливает. И кто она после этого?
   Тон этого выступления был такой, что пробил брешь даже в несокрушимой броне невозмутимости, покрывавшей Коврова с головы до пят. Прапорщику захотелось дать сержанту добрый совет: дескать, чего зря время терять, дерзай, пока молодой! Если все так просто, найди себе папика и обслуживай, покуда на "порш" не заработаешь! За чем же дело-то стало?
   Но прапорщик промолчал. Арбузов был еще молод и, как только что выяснилось, мелочен, злобен и непроходимо глуп. Скажи ему такое – не поймет, но обидится насмерть и затаит лютую злобу. Был бы мужик – дал бы в ответ на такое предложение по морде, но этот не даст. Не может, в этом-то все и дело! Во-первых, Ковров сильнее и может скрутить его, мозгляка, в бараний рог одной левой. Даже убить может, если захочет, и сержант это прекрасно знает. Потом, Ковров старший по званию, да и при исполнении они! Какая уж тут драка... А оскорблять человека, который не может, не имеет права тебе ответить, – это и есть самое распоследнее дело.
   Проходивший мимо них высокий, прекрасно сложенный блондин с собранными на затылке в пучок длинными, чуть ли не до лопаток, волосами слышал часть их разговора (поскольку Арбузов, как полномочный представитель исполнительной власти, не считал нужным унижаться до шепота), но в его малоподвижной физиономии не дрогнул ни один мускул. Он спокойно миновал патрульных (документы у него были в полном порядке, а гитарный чехол остался в камере хранения на Рижском вокзале) и вошел в подъезд гостиницы, окунувшись в кондиционированную прохладу просторного холла.


скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27

Поделиться ссылкой на выделенное