Андрей Воронин.

Я вернусь...

(страница 9 из 30)

скачать книгу бесплатно

   – Здрасс, Семехалч, – заплетающимся языком пролепетало видение и бочком скользнуло мимо Зимина. На пороге видение задержалось и оглянулось назад, и Зимину показалось, что в глазах секретарши мелькнуло жгучее сожаление и еще что-то, чему не было названия, – что-то темное, звериное, дикое.
   Отвечать на приветствие Зимин не стал: девчонке в ее теперешнем состоянии было все равно, а уж ему-то и подавно. Он толкнул дверь и вошел в кабинет.
   В кабинете царил полный разгром и воняло борделем. Возле двери, прямо под ногами, валялся сломанный стул – очевидно, тот самый, которым Адреналин запустил в дверь. Весь ковер вокруг письменного стола был усеян разбросанными в полном беспорядке бумагами, а поверх бумаг на боку лежал страшно дорогой жидкокристаллический монитор Адреналинова компьютера. Там же, в полуметре от монитора, валялась перевернутая бутылка "Джонни Уокера", содержимое которой щедро пропитало бумаги и ковер под ними. Если бы не весьма откровенный запашок, который остается после продолжительного секса, можно было бы подумать, что в кабинете дрались. Адреналиново кресло пустовало, если не считать свисавших с его высокой спинки кружевных дамских трусиков, и широкий Адреналинов стол был пуст и вдобавок густо и обильно забрызган беловатой слизистой дрянью, а на самом краешке этого пустого загаженного стола сидел, гнусно ухмыляясь и дымя сигаретой, хозяин кабинета.
   Пиджака на нем не было, галстука не было тоже, рубашка выглядела так, словно Адреналин не снимал ее ни днем, ни ночью в течение, по крайней мере, двух недель, да и брюки недалеко от нее ушли. Адреналин был небрит, грязен и, кажется, очень доволен собой.
   – А, это ты, – сказал он, не дав Зимину открыть рот. – Слушай, ты так не вовремя... Чертовски много работы, я просто не справляюсь.
   Зимин с отвращением заметил, что у него расстегнута ширинка.
   – Штаны застегни, работник, – процедил он сквозь зубы. – Ты что творишь, а?
   Адреналин ответил односложно, одним коротеньким непечатным словечком исчерпывающе описав процесс, прерванный появлением Зимина.
   – Кстати, – добавил он, небрежно задергивая "молнию" на брюках, – ты не хочешь ее дотрахать? По-моему, она ушла неудовлетворенной. Ты не волнуйся, она не будет возражать. Ей сейчас что я, что ты, что колхозный хряк – все едино.
   – Слушай, ты, животное, – подходя к нему вплотную, прошипел Зимин, – ты хотя бы знаешь, во что нам обошлась твоя выходка?
   – Ты про контракт, что ли? – невинно тараща глаза и не делая ни малейшей попытки освободиться, спросил Адреналин. – Который с американцами? Да плюнь ты на него, Сеня! Что нам американцы? Они – империалисты. А ты у нас кто? Ты у нас – Буденный! Мы кгасные кавагегисты, тгям, тгям, тгям, и нету лучше конника, чем наш Абгам, – кривляясь, картаво пропел он.
   Странно, но перегаром от него не пахло.
Застарелым потом – да, пахло, кислой вонью немытого тела шибало за версту, и женскими духами, и вообще бабой, и давно не чищенными зубами. И никотином, само собой, от него разило, как из старой прокуренной трубки, но вот алкоголем – ни-ни. "Неужто наркотики? – испуганно подумал Зимин. – Тогда – все, труба".
   – Не надо на меня так смотреть, Семен Михайлович, – насмешливо продолжал Адреналин. – Если хочешь честно, то плевать я хотел на твой контракт, на убытки твои дурацкие. И вообще на все на свете я плевать хотел, потому что цена всему этому – кусок овечьего дерьма. Я там, на нарах, все хорошенько обдумал и решил, что с меня хватит. Хватит, понял? И мне сразу стало хорошо. Отлично! Ты видел, что я сделал с этой телкой? Месяц назад я о таком даже не мечтал и не верил, что так бывает. А теперь могу – хоть час, хоть два, хоть сутки. Потому что мне хорошо! А ты? Вот упустил ты из-за меня этот свой идиотский контракт, плохо тебе от этого, хоть в петлю полезай, и кто в этом виноват, ты отлично знаешь, и что дальше? Вот ты пришел сюда, ко мне – зачем? Что делать станешь? Ну, схватил ты меня за грудки, а дальше, дальше-то что? Речи толкать? В суд на меня подашь? Или может, костоломов наймешь? Ну?! Вот он я, виновник всех твоих несчастий, и я тебе говорю: говно твои несчастья, и счастье твое – тоже говно, грош ему цена, как и тебе самому! И что дальше?
   Зимин все еще сжимал левой рукой собранную в комок на груди рубашку Адреналина. Не отдавая себе отчета в собственных действиях, почти ослеп-нув от бешенства, он притянул Адреналина к себе, онемевшими губами пробормотал: "Обойдемся без костоломов" – и, неумело размахнувшись, влепил Адреналину пощечину.
   Адреналин захохотал.
   – Баба, – сказал он. – Баба в штанах! Хочешь бить – бей, а если трусишь, держи руки при себе. Пригодятся для интимной жизни.
   Зимин был крупнее Адреналина и гораздо сильнее его, потому что, в отличие от своего приятеля, регулярно посещал тренажерный зал и даже пробегал по утрам неизменные три километра. Зачем он это делал, Зимин и сам не знал; просто тренажерный зал и хорошая спортивная форма были такими же атрибутами той жизни, к которой он всегда стремился, как и белая рубашка с галстуком, кабинет с персональным компьютером, миловидная дрессированная секретарша и хороший дорогой автомобиль. И вот тут, глядя с близкого расстояния в небритую, потную, нагло ухмыляющуюся рожу своего лучшего друга и делового партнера, Зимин сделал свое второе за этот день великое открытие: оказывается, хорошая спортивная форма годилась не только для того, чтобы не было стыдно раздеться в бане. В ситуации, которая сложилась здесь, вот в этом загаженном кабинете, Зимин был кругом прав, а Адреналин, напротив, виноват. При этом вел себя Адреналин вызывающе и нагло, словно напрашиваясь на драку; Зимину даже почудилось на мгновение, что Адреналин его провоцирует. О, Адреналин был великим провокатором, как и все азартные люди с живым умом и беспокойным характером. Но сейчас Зимин на это плевать хотел: он был сильнее, Адреналин вел себя недопустимо, и буквально ничто не мешало ему, Зимину, размазать этого ублюдка ровным слоем по стенам его собственного кабинета – размазать так, чтобы его было легче закрасить, чем отскрести.
   Еще секунду Зимин боролся с искушением под насмешливым, откровенно изучающим взглядом Адреналина, а потом, поскольку слишком близкая дистанция не позволяла как следует ударить в лицо, от души навернул этому уроду в ухо...
   ...Потом, когда все уже кончилось, они сидели прямо на полу среди перевернутой мебели, тяжело дышали и мрачно курили, не глядя друг на друга. То есть это Зимин курил мрачно и избегал смотреть на Адреналина, а Адреналин-то как раз был весел, как птичка, и периодически бросал на Зимина загадочные, но при этом весьма доброжелательные взгляды.
   – Ну что, – спросил он, увидев, что Зимин немного успокоился, – полегчало?
   Зимин свирепо на него покосился, но сразу же вслед за этим вдруг ухмыльнулся, почти так же, как давеча ухмылялся Адреналин, и неожиданно для себя самого заявил:
   – Представь себе, да, полегчало. Знал бы ты, сколько раз я мечтал набить тебе морду!
   – Аналогично, коллега! – вскричал Адреналин и торопливо, елозя задом по паркету, отталкиваясь руками и перебирая ногами в давно не чищенных ботинках, подполз к Зимину поближе. – Ну, расслабься и дыши глубже! – сказал он, дружески толкнув Зимина в плечо.
   Зимин поморщился – плечо болело.
   – Вот это вот и есть настоящий мужской разговор, – объявил Адреналин. – Как в семнадцатом веке: напакостил – к ответу! И кто сильнее, тот и прав.
   – Сейчас, слава богу, не семнадцатый век, – осторожно возразил Зимин, трогая челюсть. Он чувствовал себя каким-то опустошенным и одновременно умиротворенным, как после хорошего секса, но никак не мог понять, к чему клонит Адреналин.
   А тот больше не ухмылялся, не корчил из себя идиота и вообще вел себя, как в лучшие свои времена.
   – По-твоему, это хорошо? – спросил Адреналин и тут же сам ответил на свой вопрос: – Погано это, Сеня. Вот ты, по собственному твоему признанию, давно хотел набить мне морду, но сделал это почему-то только сегодня, да и то потому лишь, что я тебя спровоцировал. Хорошо это, Сеня? Отвратительно! Во-первых, потому, что нечестно, а во-вторых... Ты Фрейда читал? Не ври, знаю, что не читал. Я сам не читал, да и кто его в наше время читает? Однако я, например, знаю, что он утверждал: подавление собственных инстинктов приводит к самым неприятным последствиям. Они, инстинкты, никуда не деваются оттого, что их, видите ли, подавляют. Они уходят вглубь и начинают разрушать тебя изнутри, ища дорогу на волю. Буравят, долбят, житья тебе не дают, а потом находят слабину и – бац! – готово: ты или убил кого-нибудь, или сам повесился, или запил по-черному... Почему вокруг столько несчастных людей? Почему мы все до одного, если разобраться, несчастливы? Да потому, что с самого рождения живем, как бараны в загоне, подавляя самые естественные свои желания: этого нельзя, того нельзя, ничего нельзя, а вот это вот можно, но только регулярно, по твердому расписанию. Это ни-ни, то не смей, а раз в год в добровольно-принудительном порядке пожалуйте в налоговую инспекцию по месту жительства для стрижки шерсти. В общем, жри, что дают, и не мемекай. Правда, даже среди баранов встречаются отдельные индивидуумы, которых это не устраивает. Они мемекают, бодаются, не желают стричься и вообще ведут себя непредсказуемым образом. Таких обычно пускают на шашлык, чтобы воду не мутили. Но ведь и тех, которые ведут себя как положено, тоже пускают на шашлык! Так объясни мне, Сеня, в чем тогда разница? Молчи, я сам тебе скажу, потому что я об этом думал, а ты – нет. Разница, Сеня, в том, что строптивый баран хотя бы пытается жить так, как ему велит его природа. А мы, Сеня, не бараны, мы человеки и имеем право... На что? Да на все! Вот ты мне сейчас скажешь: а закон? А что – закон? Законы кто писал – Господь Бог? Да плевать он на нас хотел! Законы писали такие же человеки, как мы с тобой, только очень хитрые. Вот ты мне скажи: часто они, эти творцы законов, выполняют ими же самими установленные правила? Да почти что никогда!
   Он замолчал, засуетился, оглядываясь по сторонам, отыскал валявшийся в углу вверх ногами селектор, перевернул его, поиграл кнопками и велел секретарше принести два черных кофе без сахара. Зимин, как правило, предпочитал капуччино, но сейчас вдруг почувствовал, что черный без сахара – именно то, чего ему недостает.
   – Вот, скажем, этот твой контракт, – продолжал Адреналин, рассеянно поднимая с пола два стула. Один стул он подвинул к Зимину, а на второй уселся сам. – Контракт! За контракт, если хочешь, я могу извиниться...
   – Толку мне от твоих извинений, – сказал Зимин уже без злости и даже без горечи, просто по инерции. Контракт уплыл безнадежно, и изменить это было уже нельзя – никак, ни при каких обстоятельствах.
   – Правильно, – сказал Адреналин. – От извинений толку никакого. От мордобоя в данном случае толку столько же, но тебе хотя бы полегчало. Ведь полегчало же, правда? Еще как полегчало! Значит, толк все-таки есть. Ну, а от контракта твоего, если бы мы его подписали, какой был бы толк? Деньги? А зачем? Скажи мне, Сеня, зачем нам с тобой столько денег? В дело вложить? Да зачем, блин?! Чтобы заработать еще больше, вот зачем. И что? Если тратиться только на необходимое, что у каждого из нас и так есть, хватит на три жизни. Так за каким хреном тогда тебе деньги? Ремонт в квартире сделать? Тачку новую купить, чтобы круче, чем у соседа? Это что, главное мерило человеческих достоинств – квартира и тачка? Смешно, ей-богу! Вот если вы с соседом выйдете один на один и ты его голыми руками разделаешь под орех, тогда вам обоим станет ясно, кто из вас человек.
   Вошла секретарша с кофе. Она уже успела привести в порядок свой туалет, умыться, причесаться и заново подмазаться, но вид у нее был отрешенный и отсутствующий, как будто пять минут назад она узрела Второе Пришествие. Двигалась она по-прежнему неловко и осторожно, словно каждое движение причиняло ей сильную боль в самых интимных местах. Дикого беспорядка, который царил в кабинете, она, кажется, не заметила.
   – Трусы свои забери, – сказал ей Адреналин.
   Не дрогнув ни единым мускулом лица, секретарша составила кофейные причиндалы на чудом уцелевший во время драки журнальный столик со стеклянной крышкой, обогнула большой, загаженный следами Адреналиновой любви стол, спокойно сняла кружевную тряпицу со спинки кресла, положила этот трофей на опустевший поднос и так же безмятежно удалилась. В выражении ее лица, в каждом ее движении читалась сознательная и уверенная покорность львицы, только что отдавшейся льву и собирающейся сделать это вновь. Ни тени смущения не было на ее просветленном лице, как будто не ей только что грубо приказали забрать со спинки кресла забытые там трусики – и это при совершенно постороннем человеке! Она несла эту чертову тряпку как знамя, и Зимин вдруг понял, в чем тут дело. Адреналин всегда умел обращать людей в свою веру, вот только веры настоящей у него до сих пор не было, а теперь, кажется, появилась, и девчонка была, несомненно, обращена, причем самым простым и надежным способом – через наглядную демонстрацию чуда.
   Зимин поймал себя на том, что он и сам близок к этому состоянию слепой веры в чудо. Да, в конце концов, в этом не было ничего удивительного. Ему ведь тоже кое-что наглядно продемонстрировали, и демонстрация прошла вполне успешно. Он искал и не находил слабое звено в стальной цепи рассуждений Адреналина; не находил потому, что его там не было. Все, что так старательно втолковывал ему Адреналин, Зимин знал и без него, думал об этом тысячу раз, но вот практических выводов сделать так и не сумел. Или просто не отважился? То есть, говоря простыми словами, побоялся? Так, что ли?
   По всему выходило, что так.
   – Завтра же ее уволю к чертовой матери, – вдруг сказал Адреналин, глядя на закрывшуюся за секретаршей дверь. – А то начнутся сплетни, разговоры, да еще, чего доброго, моногамию начнет разводить... Бабы моногамны от природы, и винить их за это нельзя, но мне-то это зачем?
   Зимина слегка покоробило это заявление, но, подумав, он пришел к выводу, что по-своему Адреналин прав. Вот именно, по-своему! Похоже, отныне Адреналин твердо решил все делать только по-своему и никак иначе. Принятое им решение уволить эту девчонку было жестким и даже жестоким, но не более жестоким, чем прямой удар кулаком в морду. А в таком ударе, как успел убедиться Зимин, не было ничего страшного. Пожалуй, ложь и впрямь была страшнее – если не по внешнему виду, то уж по своим далеко идущим последствиям.
   – Вот гляди, – снова заговорил Адреналин, шумно, по-свински, прихлебывая горячий кофе. – Ты, к примеру, считаешь, что пробивал себе дорогу в жизни кулаками. Ты сам мне не раз об этом говорил, причем вот этими самыми словами: пробивал, мол, кулаками, зубами прогрызал... Не помнишь? Это потому, что говорил ты мне такие вещи только после второй бутылки, а тебя уже после первого стакана вырубает начисто... Пить ты не умеешь, Сеня, не в обиду тебе будет сказано. А почему? Да потому что задерган, устал, нездоров... Из-за денег, между прочим, из-за этой вонючей кучи дерьма! Так вот, насчет кулаков. Кулаками, говоришь, пробивал? Ты вспомни, вспомни только, как все было! Сколько раз ты чужие жирные задницы лизал, когда их зубами надо было рвать? Сколько раз совал на лапу, когда надо было сунуть в рыло? Тебе жрать было нечего, а ты французский коньяк ручьями лил, заливал уродам глаза, а эти глаза выдавливать надо было, выдавливать, а не заливать! Кровь надо было лить, а не коньяк, Сеня, кровь! Взять хотя бы этот твой контракт, из-за которого ты восемь месяцев перед американцами на брюхе ползал. Восемь месяцев! И не ты один, мы вместе ползали и еще, помню, радовались, какие мы удачливые да деловые да как мы ловко всех обошли и американцам глаза запорошили... Восемь месяцев мы с тобой ради этого контракта дерьмо жрали. Но ведь это же было только начало! Чтобы удержать этих заокеанских говнюков при себе, нам с тобой всю жизнь перед ними стелиться пришлось бы! Тебя это устраивает? Меня – нет. И хорошо, что меня на той вашей встрече не было, не то получился бы такой международный скандал, что любо-дорого глянуть!
   Зимин невольно вспомнил ту встречу и то, как переглядывались, слушая его натужную трепотню и бросая красноречивые взгляды на часы, гладкие, лощеные американцы, и свой стыд, и унижение, и то, как они разом, не сговариваясь, встали и пошли к дверям, больше не слушая его и вообще не обращая на него внимания, как будто перед ними не живой человек распинался, а жужжала надоедливая муха... Потом он вдруг представил себе, как это могло бы быть, представил, как берет за галстук главу американской делегации, тычет его гладкой мордой в разложенный на столе контракт, тычет и приговаривает: "Это контракт?.. это, по-твоему, контракт, сволочь?.. Ах ты гнида заморская, ах ты подонок мордатый! Вот тебе твои условия, вот, вот, вот! Жри их, падаль! Жри, я сказал! Негров своих на таких условиях нанимай, пускай они на тебя даром ишачат, а мы – русские! Русские не сдаются – слыхал?! Не сдаются!" И мордой об стол – хрясть, хрясть, хрясть!
   Он с трудом перевел дыхание и только теперь заметил, что у него трясутся руки, да не просто трясутся, а буквально ходят ходуном. Ах, Адреналин, ах, чертяка! Умел, умел он быть убедительным, умел найти в человеке слабое место и разбередить душу! И в то же время Зимин мог голову дать на отсечение, что говорил Адреналин только то, что думал, говорил от души и ни капли не кривил душой, чтобы перетянуть собеседника на свою сторону. Он уверовал и теперь просто и искренне открывал перед Зиминым постулаты своей веры.
   На это просто нельзя было не купиться, как нельзя было не любить Адреналина.
   – Слушай, – отчаянным голосом сказал Зимин, – дай мне в морду, а?
   Адреналин улыбнулся – тепло, по-старому, открыто и дружески – и сказал:
   – Не сейчас, старик. Не сейчас и не здесь, ладно? Есть одно дело, которое необходимо завершить. Поможешь?
   – Само собой, – сказал Зимин, даже не удосужившись поинтересоваться, что это за дело такое. Сейчас он был готов пойти с Адреналином хоть в ад.
   – Знаешь, – вставая со стула и возвращая на стол пустую кофейную чашку, сказал Адреналин, – я ведь завязал играть. Правда. На этот раз – правда. С концами.
   – Да ну?! – изумился Зимин, хотя изумляться тут было нечему. Этого следовало ожидать, да и потом, какая теперь разница? Пускай бы играл на здоровье, кому какое дело?
   – Правда-правда, – сказал Адреналин. – Пойдем, я тебе все расскажу, покажу и дам попробовать.
   И они пошли.


   Юрий вошел в тесную полутемную прихожую и запер за собой дверь, разом отрезав царивший на лестничной площадке запах кошек и щей из кислой капусты. Здесь, в прихожей, пахло совсем по-другому, хорошо и уютно, по домашнему – старыми обоями, библиотечной пылью, табаком и одеколоном, а еще почему-то сильно нагретой, даже слегка подпаленной шерстью. Так пахнет шерстяной платок, когда им накрывают абажур настольной лампы, чтобы свет не мешал ребенку спать. Юрий никогда не накрывал лампу платком – не было у него никакого ребенка и вообще никого не было, кому могла бы помешать лампа. Так делала только мама, когда по ночам проверяла свои бесконечные тетради, и запах этот был ее, мамин, и оставалось только гадать, каким образом он не выветрился из квартиры за все эти годы.
   Юрию на мгновение показалось, что ему снова семнадцать лет и что он вернулся после первой ночи, проведенной вне дома, – то есть не первой, конечно же, он часто ночевал то у друзей, то за городом, в палатке или просто под открытым небом, но до сих пор мама всегда знала, где он и что с ним, а в этот раз, увы, не знала. Ну, загулялся паренек, а точнее, загулял. Загулял парнишка, парень молодой...
   Он щелкнул выключателем, и иллюзия мгновенно рассеялась. Под низким потолком вспыхнула лампочка, накрытая пыльным абажуром. Висевшее на стене прихожей зеркало почти в полный рост отразило высокого и широкоплечего мужчину с квадратным, шершавым от щетины подбородком, распухшей нижней губой, бледным после бессонной ночи лицом и запавшими, лихорадочно поблескивающими глазами, да еще и со свеженькой ссадиной на щеке. Спутанные волосы, дорогое, но мятое, насквозь мокрое и кое-где даже прихваченное ледяной корочкой пальто, шарф в кармане, одна перчатка на руке, вторая неизвестно где... Вот уж, действительно, загулял! И ведь не семнадцать уже, а почти сорок, а все туда же!
   Он снял пальто и аккуратно повесил его на вешалку, хотя выглядело оно в самый раз для мусорного ведра. Ну, это была не беда. Пальто, в сущности, – та же шинель, и покрой у него даже чуточку проще, чем у шинели, а уж с шинелью-то бывший старший лейтенант Филатов управляться умел. И потом, что ему какое-то пальто? Будет лень возиться с этим – пойдет в магазин и купит новое. Или два новых. Да хоть десяток! "Здрасьте, это у вас тут польтами торгуют? Тогда заверните мне десять пальтов!"
   "Казарма! – поправил он сам себя. – Юмор у вас казарменный, Юрий Алексеевич. А что делать? Их бин зольдат, унд их бин больной, потому что дрался, а когда дерешься после долгого перерыва, с непривычки бывает больно. Да и всегда бывает больно, с привычкой или без, но Мирон прав – эта боль очищает. Когда тебя бьют в глаз и норовят сразу же, без паузы, засветить во второй, тебе некогда ковыряться палочкой в собственном дерьме, и это очень хорошо".
   Прежде чем пройти в комнату, он ненадолго задержался перед зеркалом и внимательно осмотрел свою пострадавшую от кулаков главного редактора физиономию. Физиономия пострадала не так сильно, как можно было ожидать, да и что тут удивительного? Юрий был профессионалом и умел защищаться. Правда, Мирон тоже не был дилетантом, но рожа у него уже с утра, еще до драки с Юрием, выглядела так, словно на ней черти горох молотили. Юрию еще тогда показалось странным, как это те сопляки из ресторана сумели его так отделать. Еще его удивило то, что синяки на Мироновой физиономии выглядели как будто старыми, не свежими, а полученными, как минимум, дня три назад. Впрочем, теперь, после подробного и обстоятельного разговора с Мироном, удивляться этому не приходилось. Ресторанные мальчики тут были ни при чем, синяки свои Мирон заработал совсем в другом месте...
   ...Шалман, куда Мирон притащил недоумевающего Юрия, был, само собой, закрыт. На стеклянной двери красовалась аккуратная табличка "Технический перерыв", но висела она, конечно, для отвода глаз. Это маленькое заведение просматривалось буквально насквозь, и с первого взгляда можно было заметить, что внутри никто не суетится со швабрами, надраивая полы, не гремит на кухне грязной посудой и вообще не шевелится. Пластиковые дешевые стулья торчали кверху ножками на пластиковых же, покрытых винно-красными скатертями столах, светильники под потолком не горели, и затейливые бра на декорированных под грубую каменную кладку стенах тоже были темными, мертвыми.
   – Закрыто, – констатировал Юрий. Он вдруг почувствовал, что продрог до костей и голоден как волк, и совсем по-детски обиделся на Мирона за то, что шалман оказался закрыт, тогда как Мирон обещал, что здесь будет открыто. Именно близость тепла, уюта, горячей пищи и, пожалуй, пары рюмочек водки делала холод и голод почти нестерпимыми. – Следуя твоей философии, – ворчливо продолжал он, косясь на Мирона, – нам полагается просто вынести дверь к чертям, войти и нажраться до отвала.
   – Запросто, – сказал Мирон. – Но мы пойдем другим путем, потому что пищу надо пережевывать тщательно и неторопливо, а если выломать дверь, через две минуты сюда примчится наряд с дубинками и спокойно поесть нам не дадут.
   Сказав так, он забарабанил по двери кулаком, потом распластался по стеклу, приставив ладонь козырьком ко лбу, потом еще немного побарабанил и наконец радостно замахал ободранной ладонью какой-то смутной фигуре, неторопливо выплывшей из полутемной глубины помещения.


скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30

Поделиться ссылкой на выделенное