Андрей Воронин.

Я вернусь...

(страница 8 из 30)

скачать книгу бесплатно

   – Ошибаешься, – рассеянно сказал Мирон, шаря глазами по сторонам. Они все еще стояли возле елки. Было холодно, и поднявшийся ветерок катал по утоптанному снегу бренчащие пластиковые стаканчики и шевелил волосы на их непокрытых головах. Юрий почувствовал, что у него начинают замерзать уши и пальцы на ногах. – Ошибаешься, – повторил Мирон. – Не веришь. Как бы тебе объяснить... доказать... Да вот, кстати!
   Он вдруг сунул пальцы в рот, зубами стащил с правой руки перчатку, сорвал с елки ботинок – тяжелый, утепленный, на толстой рубчатой подошве – и, широко размахнувшись, с нечеловеческой силой запустил им через дорогу в окно милицейского отделения – то самое, за которым, как было хорошо известно Юрию, скучал дежурный лейтенант.
   Окно уцелело только потому, что было защищено решеткой. Ботинок врезался в нее, и решетка загудела надтреснутым колокольным басом. Ботинок отскочил, кувыркаясь в воздухе, перелетел через весь тротуар и косо, как сбитый бомбардировщик, воткнулся носом в сугроб. Стекло в окне опасно задребезжало, с жестяного карниза сорвался и бесшумно упал вниз толстый пласт слежавшегося снега.
   Мирон пулей сорвался с места, пробежал несколько шагов, но тут же остановился, вернулся и сильно рванул за рукав оторопевшего от неожиданности Юрия.
   – Побежали, дурак! – крикнул он. – Заметут!
   В окне уже маячило совершенно обалдевшее от такой наглости лицо дежурного. На улице совсем рассвело, и две фигуры, торчавшие на фоне облезлой новогодней елки, которая все еще продолжала сиротливо и ненужно мигать разноцветными лампочками, были видны дежурному как на ладони. Юрий нехотя признал, что Мирон прав: нужно уносить ноги. И чем скорее, тем лучше.
   Они бежали довольно долго, прежде чем поняли, что никакой погони за ними нет. Очевидно, утром первого января ментам лень бить ноги, наживать грыжу и жечь казенный бензин, гоняясь за двумя очумевшими с перепоя отморозками. Юрий остановился, почувствовав большое облегчение: проведенная без сна на жестких нарах ночь давала о себе знать, мышцы работали нехотя, через силу, и поврежденная нога, как обычно в самый неподходящий момент, вдруг заныла, как больной зуб.
   Мирон, напротив, глядел орлом и даже не запыхался, что было уже совершенно непостижимо. Похоже, что за истекшие с момента их последней встречи месяцы господин главный редактор приобрел прекрасную спортивную форму. Да, но вот с мозгами у него творилось что-то неладное. Это ж надо было додуматься: запузырить ботинком в окошко отделения, откуда тебя только что выпустили! Так мог бы поступить пьяный подросток, но не главный редактор популярной газеты.
   – Ну ты, олень, – сказал ему Юрий, жадно глотая морозный воздух, и, наклонившись, стал массировать ноющую ногу. – Ну, псих! Дать бы тебе за это в рыло!
   – А ты дай, – задушевным тоном профессионального провокатора предложил Мирон.
   Юрий тайком скрипнул зубами.
"Допросишься", – подумал он, старательно растирая простреленную чеченским снайпером голень и исподтишка озираясь по сторонам.
   Их занесло на какой-то пустырь, где справа, за кокетливо припорошенной пушистым снежком проволочной оградой автостоянки, обтекаемыми снежными глыбами круглились похороненные до весны машины, а слева из-под снега торчали рыжие комковатые груды глины. За этими грудами угадывался чуть ли не доверху засыпанный снегом котлован с вбитыми в дно бетонными сваями; позади осталось скопление ржавых металлических гаражей, а спереди, на очень приличном расстоянии, светили редкими бессонными окнами многоэтажные глыбы какого-то микрорайона.
   Место было просто идеальное, и Юрий изо всех сил боролся с острым желанием довести до конца то, что не удалось закончить тем ребятам из ресторана, то есть превратить Мирона в отбивную котлету.
   – Давай, давай, – подлил масла в огонь неугомонный Мирон. – Я же вижу, ты просто умираешь от желания дать мне в репу. За чем же дело стало?
   – На твоей репе и так живого места нет, – угрюмо огрызнулся Юрий и выпрямился. Массировать ногу дальше было бесполезно – массируй не массируй, толку от этого все равно никакого.
   – А ты не беспокойся о моем здоровье, – спокойно подходя на расстояние удара, сказал Мирон. – Мое здоровье просто отменное и с каждым днем становится все лучше. Ты о своем здоровье пекись, Юрий Алексеевич. По-моему, самое время. Давай, не стесняйся! Смотри, какая рожа. – Он запрокинул к небу разрисованное синяками лицо, открыв для удара синий от щетины подбородок. – Ну, разве она не просит кирпича?
   – Да пошел ты к чертям свинячьим, придурок, – сказал Юрий, и в этот момент в голове у него вдруг лопнула шаровая молния.
   Беззвучная вспышка на какое-то время ослепила его, и Юрий испытал странное ощущение невесомости – ощущение, знакомое ему еще с незапамятных времен, с самого первого, случайно полученного на тренировке в спортивной секции нокдауна.
   Потом это ощущение исчезло, а зрение, наоборот, вернулось, и Юрий обнаружил, что сидит в глубоком снегу, упираясь в него руками. Сел он, видимо, только что, а сначала лежал, потому что весь перед пальто у него был густо облеплен снегом и по всему лицу – по лбу, по щекам, по носу, по губам и даже по подбородку, – щекоча кожу, ползали талые струйки. Кое-где на груди снег был не белым, а красным; нижняя губа онемела и казалась такой большой, что было непонятно, как такая громадина могла уместиться на лице.
   Перед ним, четким силуэтом вырисовываясь на фоне бледно-серого неба, стоял Мирон. Он стоял почти по колено в снегу, широко расставив ноги в облепленных снегом брюках и уронив вдоль тела длинные руки, и смотрел на Юрия с выражением живого интереса и дружелюбной – да, вот именно дружелюбной! – насмешки в розоватых с перепоя глазах. Его короткая дубленка была нараспашку, и ветер играл свободно свисавшими концами мохнатого шарфа. Обтянутые теплыми кожаными перчатками кулаки Мирона медленно сжимались и разжимались, словно Мирон упражнялся сразу с двумя кистевыми эспандерами.
   – Ты что делаешь, урод? – спросил Юрий. – Совсем с катушек съехал?
   Разговаривать ему не хотелось. Хотелось встать и разодрать этого малахольного на куски, но это, кажется, было именно то, чего добивался Мирон, и Юрий решил повременить. В конце концов, сумасшедших не трогали даже дикари, а Мирон был не в себе.
   – Можно сказать и так, – легко согласился Мирон. – Может, и съехал. А может, наоборот, пришел в себя. Помнишь, ты же сам первый это сказал: проснулся...
   – Ну да, конечно, – сказал Юрий, рассеянно отирая залепленное подтаявшим снегом лицо. – Стоит человеку сойти с ума, как он тут же начинает утверждать, что прозрел и что он – единственный зрячий среди слепых. Тебе лечиться надо, Мирон.
   – Все может быть, – продолжая размеренно работать кистями, сказал господин главный редактор. – Однако должен тебя предупредить: если ты на счет "десять" не встанешь, я ударю тебя ногой в лицо, и тогда лечиться придется тебе. Раз. Два...
   – Ладно, – сказал Юрий и завозился в снегу, поднимаясь на ноги. – Ладно, я встану. Я встану, а ты ляжешь...
   – Отлично, – ответил на это Мирон. – Четыре, пять...
   Он слегка переменил позу, приняв что-то вроде боксерской стойки.
   – Не знаю, какого черта тебе от меня надо, – сказал Юрий, роняя в снег испачканное мокрое пальто, – но я слышал, что сумасшедшим нельзя перечить.
   – Ага, – подтвердил Мирон и добавил: – Восемь.
   И тогда Юрий влепил этому чокнутому прямой правой – без скидок, от души, прямо по чавке, сделав то, чего ему давно хотелось, и испытав при этом восхитительное, пьянящее чувство освобождения от всего на свете: от законов, норм, правил, обдумывания последствий, угрызений совести, мудреных расчетов, напрасных надежд, горечи и обид. Раздражение против Мирона, неловкость за вчерашний ресторанный дебош, многочисленные треволнения из-за чертовых денег, усталость, боль в ноге – все ушло, испарилось, как испаряется от точного удара молнии грязная лужа на дне пересохшего илистого пруда.
   Мирон винтом забурился в сугроб, взметнув волну рыхлого снега. Он сразу же попытался встать, но вставать было рановато, его руки подломились, и он снова ткнулся носом в снег. Юрий подскочил к нему, ухватил за воротник дубленки, рывком поднял на колени – на ноги не получилось, потому что Мирон был тяжеленный, – развернул лицом к себе и, встряхнув, как тряпичную куклу, яростно прорычал в облепленную кровавым снегом рожу:
   – Ну?! Хватит или еще?!
   Вместо ответа Мирон улыбнулся разбитыми губами и вдруг, не вставая, прямо с колен, из очень неудобной позиции, врезал Юрию левой прямо в солнечное сплетение. Одно слово – боксер...
   Юрий сложился пополам, выпустил воротник Мироновой дубленки и сделал два неверных, шатающихся шага назад, хватая ртом воздух, который никак не желал идти в горло и дальше, в легкие.
   Внутри у него что-то болезненно оторвалось, и воздух наконец со свистом пошел в легкие. В это самое мгновение, словно только того и ждал, на Юрия налетел Мирон и с ходу принялся быстро и грамотно его обрабатывать: справа, слева, опять справа, снова слева, по корпусу, в голову, еще в голову и вновь по корпусу... Потом он ударил ногой, запорошив Юрию все лицо снегом, и это уже не имело к боксу никакого отношения, а значит, давало Юрию полную свободу действий. И Юрий начал действовать в полную силу, отбросив последние колебания и испытывая только ничем не замутненную радость оттого, что он такой сильный, ловкий, умелый и опытный и отлично умеет держать удар и что наконец-то ему попался противник, позволяющий проявить все эти в высшей степени положительные качества, – достойный противник, тоже сильный, ловкий, опытный и умелый.
   Мирон и впрямь оказался силен и вынослив да вдобавок ко всему еще и успел поднабраться где-то настоящего боевого опыта – опыта того сорта, который нельзя получить ни у какого, самого талантливого и знающего инструктора, а можно лишь самостоятельно приобрести методом проб и ошибок, – но этот его опыт был все-таки жидковат по сравнению с опытом хорошо обстрелянного офицера-десантника. Хватило Мирона, к огромному сожалению Юрия, ненадолго.
   Минуты через три или четыре Юрий уже сидел на Мироне верхом и, с трудом удерживая окоченевшими пальцами его короткие жесткие волосы, размеренно и с большим удовольствием тыкал его расквашенной мордой в разрытый, перелопаченный, обильно окропленный кровью снег. Потом ему как-то вдруг подумалось, что уже, наверное, и впрямь хватит и что если продолжать в том же духе и дальше, то "Московский полдень", пожалуй, лишится главного редактора. Это была трезвая, холодная мысль, и от соприкосновения с нею бешеный азарт драки мгновенно улетучился. Юрий уронил голову Мирона в снег и, кряхтя, сполз с его широкой и твердой, как дубовая лавка, спины.
   Мирон еще немного полежал ничком, а потом слабо зашевелился и с трудом перевернулся на спину.
   – Ох, – прохрипел он, цитируя старый анекдот про курицу, которая попала под поезд, – вот это прижали! Не то что наши парни в курятнике...
   "Псих", – подумал Юрий. Пока они с Мироном дрались, ему казалось, что он что-то понял, но во время драки думать об этом было некогда, а теперь, когда время появилось, все понимание испарилось.
   – Псих, – сказал он вслух, не совсем внятно из-за распухшей губы. – Может быть, ты хотя бы теперь объяснишь, что это было?
   – А ты не понял? – по-прежнему лежа на спине и глядя в низкое серое небо, хрипло откликнулся Мирон. – Это был сеанс очищения организма от шлаков. От дерьма, одним словом. Ты выбил дерьмо из меня, я выбил дерьмо из тебя, и вот теперь мы оба чистенькие, как только что отпечатанные баксы, и можно вставать и идти дальше разгребать помойки, общаться со слизняками и полными пригоршнями жрать говно. Давай, скажи, что я не прав. Только подумай сначала и скажи честно, о'кей?
   Юрий хотел было встать, чтобы взять сигареты из валявшегося поодаль пальто, но лишь болезненно охнул и тут же опустился обратно в сугроб. Оказалось, что для прямохождения он еще не созрел; следовало еще немного подождать, а уж потом проходить путь эволюционного развития. Чтобы не терять времени даром, он сходил за сигаретами на четвереньках, закурил сразу две и одну из них осторожно вставил в окровавленные губы лежавшего брюхом кверху Мирона. Мирон благодарно кивнул и стал глубоко и старательно дышать смолистым дымом, не прикасаясь к сигарете мокрыми ободранными руками и растя на ее кончике кривой столбик пепла.
   Все это время – пока ползал на карачках по глубокому снегу, рылся в карманах пальто, отыскивая сигареты, пока чиркал подмокшей зажигалкой и потом возвращался с прикуренными сигаретами обратно – Юрий думал над словами Мирона, хотя обдумывать тут, по правде говоря, было нечего. Мирон был, конечно же, прав на все сто. Несмотря на боль в избитом теле, на холод, на расквашенную губу, испорченный костюм и общую бредовость ситуации, Юрий чувствовал себя отлично отдохнувшим и словно заново родившимся. Он был готов свернуть горы; более того, теперь он снова был готов радоваться жизни. Похожее ощущение, правда более острое, он впервые испытал в Афганистане, вернувшись живым и невредимым из своего первого десанта, в котором погибла половина ребят. Да, тогда ощущение было острее, но когда это было! Тогда все казалось более ярким и настоящим, не то что теперь... Мирон был прав и, как всегда, выбрал наилучший способ убедить Юрия в своей правоте. Воистину, лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать...
   Он лег в снег, голова к голове с Мироном, и тоже стал курить, глядя в зимнее январское небо. Странно, но холод почти не ощущался. Кровь все еще бежала по жилам с бешеной скоростью, согревая с головы до ног покрытое ушибами тело. "Хорошо? – мысленно спросил себя Юрий, и мысленно же ответил себе: – Хорошо!"
   – Ну? – спросил через некоторое время Мирон и шумно выплюнул истлевший до самого фильтра окурок.
   – Да, – сказал Юрий и отбросил свой окурок далеко в сторону. – Ты прав. Только я все равно ни черта не понимаю.
   – А я тебе все объясню, – живо откликнулся Мирон. – Вообще-то, это не положено и даже запрещено, но я-то знаю, что ты – могила... Вот сейчас встанем, пойдем в один шалман – тут недалеко, метров двести, мы с тобой мимо него пробегали, там открыто круглые сутки, – и я тебе все объясню.
   – Нет, ты точно рехнулся, – садясь в снегу, сказал Юрий. – Какой шалман?! В таком-то виде... Да нас на порог не пустят!
   – Пустят, – заверил его Мирон, – еще как пустят. Меня там знают, я туда еще и не такой приползал. Давай, помоги мне встать. Сам уложил – сам теперь и поднимай, конь здоровенный...


   Зимин попал в Клуб где-то в середине июля, то есть тогда, когда Клуба еще и в проекте не было, а был только Адреналин, носившийся со своим открытием как с писаной торбой и даже не успевший еще ни с кем этим своим открытием поделиться. Иными словами, Зимин удостоился чести стать одним из отцов-основателей Клуба, и эта, пусть немного сомнительная, честь приятно щекотала его большое, активное и созидательное тщеславие.
   Семен Михайлович Зимин в детстве и ранней юности носил кличку Буденный, поскольку был полным тезкой прославленного кавалериста и рос в те времена, когда этого кавалериста помнили не только одни пенсионеры. С детства же Буденный дружил с учившимся в параллельном классе и жившим в соседнем дворе Лехой-Рамзесом, впоследствии получившим немного обидную, но гораздо более точную кличку Адреналин. Оба росли без отцов, и вообще, в судьбах Буденного и Рамзеса было очень много общего – в частности, то обстоятельство, что пробиваться к более или менее нормальной, обеспеченной жизни обоим пришлось, что называется, с нуля, безо всякой поддержки, самим, из грязи, убожества и нищеты последних, как тогда казалось, московских коммуналок. И они таки пробились, каждый своим извилистым путем, как два плутающих дождевых червя, но ни на час не теряли при этом дружеской связи. Бог знает, на чем держалась эта их связь чуть ли не три десятка лет и почему она не оборвалась, как это часто бывает, сразу же по окончании школы. Тем более что Буденный и Рамзес, при всем сходстве их судеб, сами совсем не походили друг на друга.
   Сенька Зимин по прозвищу Буденный не имел в своем активе ни быстрого ума, ни неотразимого обаяния – ровным счетом ничего из того, что сделало Адреналина тем, кем он стал к тридцати пяти годам. Зато у Буденного было железное упорство и твердая решимость выйти в люди, не в слесаря какие-нибудь и не в машинисты, блин, тепловоза, а в настоящие, большие люди.
   После школы он с большим трудом – буквально все в жизни стоило ему большого труда, но Буденный привык и не жаловался, – поступил в химико-технологический. Кто-то напел ему в уши, что светлое будущее человечества на восемьдесят пять процентов зависит от большой химии, а он поверил. Это была последняя отрыжка полученного им в семье и школе романтического воспитания – хотелось ему, видите ли, стать полезным и даже незаменимым членом общества, академиком, там, или, скажем, министром, – но уже к концу третьего курса до него стало понемногу доходить, что на стезе большой химии ничего особенно приятного ему не светит и что мир устроен совсем не так, как его учили в школе, а так, как в старом анекдоте про генеральского сынка, которому втемяшилось стать адмиралом. Так папа-генерал прямо ему на это ответил: "Ничего не выйдет, сынок, быть тебе, как я, генералом бронетанковых войск". – "А почему?" – спрашивает недогадливый сынок. – "А потому, мой мальчик, что у адмирала тоже сын имеется".
   Сыновья имелись и у министров, и у академиков, и даже у директоров гигантов большой химии. А не сыновья, так дочки, а если не дочки, то племянники или племянницы... Словом, на этом празднике жизни Сеньке Буденному была изначально уготована роль официанта – подай-принеси, отойди-подвинься.
   Тем не менее Зимин, стиснув зубы, закончил институт. Без бумажки ты букашка, а с бумажкой – человек – это он усвоил твердо. Без какого-никакого диплома с тобой нигде и разговаривать не станут. Кому ты такой нужен – хоть здесь, хоть за границей?
   Одним словом, когда грянули времена кооперативов и частного предпринимательства, Зимин активно ударился в бизнес. Здесь ему тоже пришлось довольно туго, поскольку никакого начального капитала у него и в помине не было, а братва наезжала, и в каждом официальном кабинете за каждую паршивую бумажонку приходилось платить, платить и еще раз платить. Но он прорвался, оставив на всевозможных рогатках и препонах половину собственной шкуры и добрую треть мяса, а когда, прорвавшись, огляделся вокруг бешеными, все еще налитыми кровью глазами, обнаружил на очень небольшом удалении от себя фирму Рамзеса-Адреналина, которая занималась почти тем же, что и его контора, и с которой ему сам бог велел иметь дела.
   И пошло и поехало. Бизнес у них шел неплохо и шел бы еще лучше, если бы не Адреналинова страсть к игре, из-за которой не только сам Адреналин, но и его верный друг и партнер Зимин не раз оказывались на самом краешке финансовой пропасти, откуда нет возврата. Один лишь Зимин знал разгадку пресловутых Адреналиновых чудес, когда тот, как легендарная птица Феникс, раз за разом восставал из пепла после своих катастрофических загулов. Не было никаких чудес. Не было, не было и не было! Даже сам Адреналин не догадывался, чего стоили Зимину эти его чудеса. Сколько Зимин бегал, просил, унижался, раздавал и, главное, впоследствии выполнял немыслимые обещания, сколько раз дочиста выгребал собственную кассу, чтобы оплатить долги этого придурка! Зачем? Да черт его знает! Любил он этого чокнутого, как сказал все тот же Пушкин, любовью брата, а может быть, еще сильней. Ну и где-то там, на далеком горизонте, мерещились Зимину какие-то смутные, но грандиозные перспективы. Если бы только Адреналин избавился от своей пагубной страсти, они бы горы свернули, и тогда все эти Чубайсы, Вяхиревы и прочие мамонты отечественной экономики тихо томились бы у них в передней, ожидая аудиенции.
   После третьего крупного проигрыша Зимин имел с Адреналином длинный и нелицеприятный разговор – не дружеский, нет, а такой, какой бывает между деловыми партнерами, когда один из них начинает валять дурака и крупно подводить другого. Адреналин тогда твердо пообещал взять себя в руки, и, возможно, именно это обещание послужило причиной его отчаянного отказа играть на активы собственной фирмы – отказа, который привел к таким непредсказуемым последствиям.
   Зимин ничего об этих последствиях не знал. Он вообще ничего не знал, кроме того, что Адреналин опять играл, проигрался в пух и прах, учинил безобразное побоище в чужой квартире и был заточен на пятнадцать суток за антиобщественное поведение. Отсидка в милиции привела к срыву одной очень крупной и, что самое обидное, долгосрочной сделки с американцами, сулившей просто фантастические барыши. Зимин сражался за эту сделку, как лев, в течение целых восьми месяцев, и вот все пошло козе под хвост из-за очередной выходки неисправимого Адреналина!
   Поэтому нет ничего удивительного, что Зимин пулей примчался в офис Адреналина, как только узнал, что этого мерзавца выпустили из кутузки. Он всю дорогу пытался придумать речь – выдержанную, культурную, без крика и брани, но такую, чтобы даже этот отморозок наконец понял, какое он, в сущности, подлое дерьмо. Однако в голове все время крутилась самая что ни на есть нецензурная брань, и в офис к Адреналину Зимин прибыл, находясь уже в последнем градусе бешенства.
   То есть это он так думал, что в последнем. В тот день ему предстояло узнать много нового о себе и окружающем мире, и одним из его открытий было то, что самого последнего градуса у бешенства не бывает.
   Это самое первое свое открытие он сделал, когда, вихрем ворвавшись в приемную Адреналина, обнаружил, что секретарши на месте нет, дверь кабинета заперта, а из-за нее доносятся хриплые женские стоны самого интимного свойства. Зимин покосился на пустое кресло секретарши, вполголоса отпустил крепкое словцо и решил немного подождать – в конце концов, это не могло продолжаться долго. Прошло десять минут, потом двадцать, потом полчаса, а стоны за дверью не только не стихали, но, напротив, становились все громче и утробнее, пока не превратились сначала в крики, потом в вопли и, наконец, чуть ли не в визг, непрерывный и пронзительный. Терпеть подобное издевательство у Зимина просто не осталось никаких сил, поэтому он пулей сорвался с кресла, подскочил к двери кабинета и с ходу забарабанил в нее кулаком.
   Он успел слегка запыхаться, когда из-за двери сквозь непрерывный бабий крик раздался задыхающийся голос Адреналина:
   – Пошел в жопу, дурак! Я занят!
   Это было чересчур. Зимин повернулся к двери спиной и трижды изо всех сил саданул по ней каблуком. В ответ в дверь что-то тяжело и глухо ударилось изнутри – похоже, стул. Зимин снова забарабанил по двери каблуком и, срывая голос, заорал:
   – Алексей, открой немедленно! Это я, Зимин!
   Вопли и стоны за дверью сразу пошли на убыль и наконец смолкли. Через минуту, которая показалась Зимину вечностью, замок щелкнул, дверь приоткрылась, и из нее боком выскользнула секретарша. При виде ее у Зимина отвисла челюсть. Это было еще то зрелище! Растрепанная, красная как рак, потная, задыхающаяся, со странно косящими и опасно вытаращенными, почему-то жутко удивленными глазами, в размазанной до самых глаз помаде и с потекшей тушью, двигалась она как-то очень неловко. Зимин даже не понял, в чем дело, а когда понял, схватился за голову: девчонка просто не могла держать ноги вместе и шла враскорячку, как, пропади она пропадом, корова после случки. Жакет у нее был застегнут сикось-накось, через две пуговицы на третью, и из выреза криво и очень откровенно свешивался беленький кружевной лифчик – весь целиком, за исключением единственной бретельки, на которой он и держался.


скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30

Поделиться ссылкой на выделенное