Андрей Воронин.

Я вернусь...

(страница 7 из 30)

скачать книгу бесплатно

   И как-то постепенно все изрядно набрались. За игрой это было, в общем-то, незаметно – карт никто не путал, околесицу не плел и тузов в рукава при всем честном народе спьяну не совал. Девка включила телевизор и смотрела по нему очередной какой-то тошнотворный сериал – смотрела, скучала, жрала прямо из коробки немецкий шоколад и запивала его греческой "Метаксой". Вечер был жаркий, на дворе стоял конец июня, окно было настежь, задувал легкий ночной ветерок, светила полная луна, огромная на восходе и красная, как медный таз, и тихонечко шепталась о чем-то в темноте листва старых тополей, что с незапамятных времен росли во дворе этого гостеприимного дома. Дом этот был Адреналину хорошо знаком, ибо в отрочестве он жил по соседству, буквально в квартале от этого места. Но в тот вечер было ему не до ностальгических воспоминаний, и не до красот природы, и вообще ни до чего, потому что он проигрывал по-крупному и уже начал писать долговые расписочки на листках отощавшего, зверски раздерганного на такие вот расписочки блокнота в солидном кожаном переплете.
   И то ли пьян он был в тот вечер сверх меры, то ли жара на него так подействовала, то ли полная луна что-то такое навеяла, хоть и не видел он ее и вообще ничего не видел, кроме колоды карт в расписных глянцевых рубашках, но, лишь только сумма долга превысила сумму его личных сбережений и возникла нужда потрогать активы родной фирмы, как бывало до этого уже не раз, Адреналин вдруг, ко всеобщему, а более всего к собственному удивлению, бросил карты на стол и твердо сказал:
   – Все, господа, я пас. Больше не играю, увольте. Что должен – верну, а больше – ни-ни.
   На него уставились – без обиды или, боже сохрани, насмешки, а просто удивленно, потому что такое поведение совершенно не вязалось с тем, что эти люди знали об Адреналине.
   – Это как же, Алексей Зиновьич, – сказал кто-то, – так вот встанете и пойдете? И без реванша? Даже не попытаетесь отыграться?
   – Ох, да не мучьте вы меня! – в совершенно несвойственной ему манере воскликнул Адреналин и резким жестом оттолкнул от себя карты. – Не могу я больше людей по миру пускать!
   – Активы фирмы, – негромко сказал кто-то еще, неважно кто, и все понимающе наклонили головы. История регулярных Адреналиновых банкротств была всем им отлично известна, и мужество Адреналина, попытавшегося хотя бы теперь совладать со своей пагубной страстью и спасти фирму от очередного краха, не вызвало в этих солидных и деловых людях ничего, кроме уважения. Нет, право, какие там к черту шулера, какие еще бандиты! Нормальные были мужики, с понятием и даже с душой.
   Но – вот ведь что водка с людьми-то делает, не говоря уж о коньяке! – кому-то вдруг вздумалось пошутить. Бесспорно, шутка была дурацкая, неуместная, да и не шутка даже, а так, чепуха, вроде как корова в лужу пукнула, но эффект получился небывалый. Немыслимый получился эффект, если хотите знать.
   – А ты, Зиновьевич, на нее сыграй, – сказал один из игроков и махнул рукой в сторону девки, которая смотрела телевизор, сопроводив свои слова пьяным хихиканьем. – Слабо?
   Девка, как уже было сказано, смотрела по телевизору бразильский сериал и вроде бы ничего не видела и не слышала.
Но тут она вдруг обернулась – услышала все-таки! – и большущими, на пол-лица, глазами уставилась на Адреналина.
   Адреналин мимоходом заглянул в эти глаза и прочел в них страшную и совершенно неожиданную для себя штуку. Девчонка действительно верила в то, что он, Адреналин, запросто способен проиграть ее в карты, как последний урка на нарах.
   Наверное, при других обстоятельствах все еще могло бы обойтись. Обаятельный и красноречивый Адреналин мог бы превратить эту кретинскую выходку в некое подобие шутки и спустить на тормозах, а мог бы, чего доброго, и впрямь сыграть на свою спутницу – тоже в шутку, конечно. Мог бы, если бы не его недавнее заявление о том, что он выходит из игры. Это была отчаянная попытка законченного наркомана соскочить с иглы, и состояние Адреналина сейчас немногим отличалось от адских мук этого гипотетического наркомана. Он не хотел играть и в то же самое время мечтал только о том, чтобы снова взять в руки карты и попытаться вернуть проигрыш. Он был почти невменяем в эти минуты, и шутить с ним, пожалуй, все-таки не следовало – по крайней мере, так жестоко и глупо.
   Но шутник был пьян и не понял этого.
   – Ну что, Адреналин? – сказал он. – Давай! На весь проигрыш, а? Неужто сдрейфил?
   Адреналин повернулся к нему и прочел в его глазах и в глазах своих партнеров по игре ту же страшную истину: все они верили в то, что он может поставить на кон живого человека. Они в этом ни чуточки не сомневались!
   И тут с Адреналином что-то произошло. "Перевернуло", – сказал он позже Зимину, описывая свое тогдашнее состояние.
   – Что ты сказал? – с кажущейся рассеянностью переспросил новый, перевернутый Адреналин. – Повтори, пожалуйста.
   То, что окружающими было принято за рассеянность, на самом деле являлось последней попыткой сохранить спокойствие и сдержать рвущееся наружу безумие.
   – Оглох, что ли? – посмеиваясь, сказал шутник. – Или задумался? На бабу, говорю, сыграй. Чего она зря, без дела, перед ящиком сидит? Пускай поработает! Ты не беспокойся, мы ее не насовсем возьмем, а только на время. Как она хоть в постели-то, ничего?
   Вот и все. Не было никакого группового изнасилования, и никто не держал Адреналина прижатым к креслу, насильно открывая его зажмуренные глаза. То есть держать-то его пытались, но не тут-то было.
   Играть они садились вшестером; поначалу Адреналин намеревался раскроить морду одному только шутнику, но тут его как раз начали держать, хватать за одежду и вообще стали путаться под ногами, и через минуту оказалось, что он один метелит пятерых своих партнеров по покеру – метелит так, как не метелил никого и никогда.
   Вообще-то, драться Адреналин не умел, потому что не любил. Не признавал он такого способа выяснения отношений между цивилизованными людьми. А может, это он только так думал, что не признает? Думал, думал, а тут вдруг взял да и передумал...
   Противников было пятеро, и каждый из них превосходил щупловатого Адреналина весом раза в полтора, а то и в два. Но Адреналин жаждал крови, а они только отбрыкивались, как отбрыкиваются от голодного, совсем маленького по сравнению с ними волка сбившиеся в кучу испуганные лошади. Это была плохая тактика, но другой они не имели, и Адреналин катал их по всей квартире, как хотел. Они пытались вызвать милицию, но Адреналин разбил телефон об голову шутника, а обломки швырнул в чью-то окровавленную морду. И тогда все, кто еще оставался на ногах, – их было четверо, исключая шутника, – табуном прорвались в прихожую, выскочили, толкаясь и давя друг друга, на лестницу и в панике бежали прочь, преследуемые дико хохочущим Адреналином.
   На улице он прекратил погоню, остановился, вдохнул полной грудью пахнущий пылью ночной воздух и вдруг понял, что счастлив – впервые в жизни счастлив по-настоящему, без оглядки и полутонов. И еще он понял, что наконец-то обнаружил способ выиграть все, ничего не проигрывая.
   Наркоман попробовал новое зелье и пришел к выводу, что оно гораздо лучше старого.
   Он огляделся по сторонам и вдруг увидел киоск. Поначалу Адреналин не поверил собственным глазам и огляделся еще раз, но ошибки быть не могло: это было то самое место и тот самый киоск, где он впервые почувствовал вкус к игре. Конечно, надписи "Спортлото" на киоске уже не было, теперь он пестрел рекламой других, более современных лотерей, но застекленная будка точно была та самая. Это казалось мистикой: как мог этот архаичный киоск уцелеть на протяжении стольких лет в бурно перестраивавшейся Москве? А он не только уцелел, но даже ухитрился не сменить ориентацию – здесь по-прежнему торговали надеждой, ловя дураков на голый крючок. И надо же было Адреналину наткнуться на эту чертову будку именно теперь!
   Адреналин поднял глаза к ночному небу, в котором по-прежнему висела полная луна, теперь уже не красная и даже не золотая, а яркая серебряная, и негромко сказал:
   – Спасибо, я понял.
   Потом он опустил голову, подошел к пустому темному киоску и уже совсем тихо добавил к сказанному кое-что еще.
   – Я тебя убью, сволочь, – сказал он пустой застекленной будке. – Столько лет!.. Я тебя обязательно убью. Готовься.
   И пошел прочь легкой походкой раба, только что засунувшего свои цепи в глотку хозяину.
   Та девка, из-за которой Адреналин учинил погром в чужой квартире, сбежала, даже не сказав ему "спасибо". Адреналин ее не искал – за каким дьяволом она ему сдалась после того, как поверила в... В общем, ну ее к черту, без нее веселее.
   И это действительно было весело. Сначала было весело одному Адреналину, потом стало весело его другу Зимину, а потом еще многим, многим другим.
   Так появился Клуб.


   На крыльце Юрий более или менее привел в порядок свой туалет. Пальто, к счастью, висело в гардеробе и нисколько не пострадало во время боевых действий, разве что чуточку помялось – в камере Юрий клал его под голову вместо подушки. Шарф тоже уцелел, не потерялся, и, когда Юрий плотно обернул его вокруг шеи и доверху застегнул пальто, получилось очень даже недурно. Жеваный пиджак с наполовину оторванным рукавом и предательски торчащим из бокового кармана языком галстука, а также забрызганная чьей-то кровью несвежая сорочка теперь были надежно скрыты от посторонних взглядов, и вид у Юрия опять сделался вполне респектабельный, хотя и несколько помятый. На крылечке отделения милиции стоял неброско, но со вкусом одетый джентльмен, возвращающийся домой после бурно проведенной ночи, о которой свидетельствовали лишь слегка всклокоченные волосы, бледноватое лицо да проступившая на подбородке щетина. Ранним утром первого января такой вид был обычным явлением и вряд ли мог привлечь чье-нибудь внимание. Да и некому, по правде говоря, было обращать на Юрия внимание – подавляющее большинство москвичей и гостей столицы в эти минуты спали каменным нездоровым сном, густо выдыхая алкогольный перегар и отвратные миазмы наполовину переваренной пищи, которой были набиты их несчастные желудки.
   Было около восьми утра, и по улицам уже крался бледненький зимний рассвет – гасил фонари, заглядывал в окна, будил бомжей и прогонял с помоек в теплые сухие подвалы продрогших облезлых кошек. На углу, через дорогу и немного наискосок от ментовки, мигала забытой гирляндой елка, увешанная надувными игрушками. Вид у елки был какой-то сиротский, заброшенный, вокруг нее в изобилии валялся мусор – пустые хлопушки, раздавленные пластмассовые стаканчики, пестрые пакетики из-под разнообразных продуктов, затоптанные конфетти, пустые бутылки, пробки от шампанского и даже два использованных презерватива, неизвестно как туда попавшие. На нижней разлапистой ветке, заметно оттягивая ее книзу, висел одинокий мужской ботинок – кожаный, дорогой, почти новый, подбитый изнутри овчиной. В течение некоторого времени Юрий смотрел на этот ботинок, задумчиво почесывая старый шрам над левой бровью и гадая, при каких обстоятельствах мог ботинок попасть на новогоднюю елку, но ничего путного не придумал и стал натягивать перчатки – пора было отправляться домой.
   Позади него хлопнула дверь отделения. Юрий повернул голову, через плечо посмотрел на вышедшего из милицейского плена Мирона и сразу же отвернулся. Говорить с Мироном ему не хотелось, и смотреть на него тоже не хотелось. Вид у главного редактора газеты "Московский полдень" был самый что ни на есть предосудительный – такой, что с первого же взгляда на него становилось ясно, чем господин главный редактор занимался от заката до рассвета.
   Мирон был расхлюстан и небрит, короткие вороные волосы на голове вяло топорщились в разные стороны, заплывшие глаза отливали розовым, как у лабораторной крысы. Сквозь черную густую щетину на тяжелой нижней челюсти предательски проглядывал здоровенный синяк, еще один синяк откровенно и вызывающе багровел под глазом, а на лбу виднелась свежая, едва начавшая подсыхать царапина. Кулаки у Мирона были ободраны, а правый еще и распух, как наполненная водой резиновая перчатка. В руках главный редактор держал возвращенное дежурным лейтенантом личное имущество и сейчас на ходу озабоченно распихивал его по карманам.
   – А, ты еще не ушел, – бодро сказал Мирон, увидев стоявшего спиной к нему Юрия. – Это хорошо. Это, Юрий ты мой Алексеевич, очень кстати.
   – Не о чем нам с тобой говорить, – не оборачиваясь, ответил Юрий.
   За эту ночь Мирон ему так опостылел. Вел себя господин главный редактор так, как будто выпил не сколько-то там рюмок водки, а ведро гнуснейшего самогона, приправленного смесью дихлофоса и стирального порошка. Всю ночь он кидался на дверь камеры и пьяным похабным голосом орал революционные песни, которых, как выяснилось, знал великое множество. Прерывался он только затем, чтобы перевести дыхание, в паузах между вокальными номерами обзывал ментов палачами и сатрапами и звал их на честный бой. Эти дикие вопли и завывания так и не дали Юрию уснуть до самого утра, и он непременно заткнул бы Мирону пасть его же собственными зубами, если бы не одно печальное обстоятельство: ночевали они в разных камерах, и добраться до распоясавшегося журналюги у Юрия не было никакой возможности. Угомонился Мирон только под утро – не то устал, не то почуял, что близится время выпускать задержанных на волю, и решил, что называется, не усугублять. По правде говоря, Юрий ожидал, что этого пламенного певца революции оставят в камере еще, как минимум, на сутки, и только поэтому задержался на крыльце. Если бы он знал, что Мирона выпустят сразу же вслед за ним, ноги его не было бы на этом крыльце. А теперь вот, пожалуйста – поговорить ему надо!
   – Так уж и не о чем? – весело спросил Мирон, защелкивая на запястье стальной браслет часов.
   Голос у него заметно сел – еще бы, всю ночь орал! – но звучал бодро и дружелюбно. Мирон вообще был человек легкий – легко говорил, легко жил, легко сходился с людьми и так же непринужденно с ними расходился. Кидал и подставлял своих хороших знакомых он тоже легко, весело, с улыбкой – се ля ви, как говорят французы. В бизнесе друзей не бывает, а с волками жить – по-волчьи выть.
   – Прежде всего я, как человек воспитанный, должен тебя поблагодарить, – заявил Мирон.
   – Воспитанный? – с подчеркнутым удивлением переспросил Юрий. – Поблагодарить? Ну, считай, что поблагодарил. На здоровье. Не за что.
   – В общем, действительно не за что, – неожиданно заявил Мирон. – Я бы и сам справился. Чего ты в драку-то полез? Это у тебя хобби, что ли, такое – журналистов спасать? Сколько тебя знаю, только этим и занимаешься.
   – Тебя не спасать, а давить надо, – проворчал Юрий, начиная понемногу отходить. Чертов Мирон обладал великим даром убалтывать людей. Обаятельная, в общем, была сволочь, даже зависть иногда брала. – Журналист... Сволочь ты, а не королевич!
   – Мои личные качества мы обсудим потом, – пообещал Мирон и, взяв Юрия за рукав, потащил его с крыльца. – Пошли, пошли, нечего тут торчать, а то еще передумают и впаяют нам с тобой суток по десять административного ареста.
   – Куда пошли? – выдирая из цепких Мироновых пальцев свой рукав, сердито спросил Юрий. – Никуда я с тобой не пойду.
   – Такси ловить пошли, – пояснил Мирон. – Чего ты дергаешься, как сорокалетняя девственница в лапах сексуального маньяка? Что тебе не нравится?
   – Ты мне не нравишься, понял? – откровенно сказал Юрий. – Отвалил бы ты от меня, а?
   – Отвалю непременно, – снова пообещал Мирон, – но сначала ответь на мой вопрос. Хотя бы просто из вежливости, а?
   – Ладно, – неохотно согласился Юрий. – Все равно ведь не отвяжешься. Спрашивай.
   – А я уже спросил, – сказал Мирон. – Но могу повторить. Так вот вопрос: зачем ты полез в драку, если я тебе так не нравлюсь?
   Юрий привычно почесал шрам и пожал плечами. Действительно – зачем?
   – А черт его знает, – честно признался он. – Рефлекс, наверное, сработал. Ну, пятеро на одного и все такое...
   – Шестеро, – поправил Мирон. – Шестеро их было... Кстати, чтоб ты знал, все это затеял я. Те придурки говорили ментам чистую правду, но им, конечно, не поверили. Кто же это в здравом уме в одиночку полезет драться против шестерых здоровых ребят?
   – А ты в здравом уме? – неприязненно спросил Юрий, стараясь не показать, что удивлен. – На кой черт тебе это понадобилось?
   – Сейчас вопросы задаю я, – заявил Мирон.
   – Черта с два, – возразил Юрий. – Мы договаривались об одном-единственном вопросе, и ты его задал.
   – Но не получил удовлетворительного ответа, – быстро отреагировал Мирон. – Рефлекс – это не ответ. Рефлексы – они, знаешь, у собачек, крыс, жучков-паучков разных... А мы с тобой люди. Человеки. Гомо, понимаешь ли, сапиенсы.
   – Это ты, что ли, сапиенс? – скривился Юрий, припомнив события минувшей ночи.
   – Если не я, то кто же? Кто же, если не я? – кривляясь, пропел Мирон и снова сделался серьезным. – Нет, ты не уходи от ответа. Ты мне скажи: и часто у тебя этот рефлекс срабатывает? Ты что, в каждую уличную потасовку лезешь?
   – Ты что, доктор? – ничего не понимая и начиная свирепеть, спросил Юрий. – Чего ты ко мне привязался?
   – Доктор, доктор, – сказал Мирон. – А зачем я к тебе привязался, ты обязательно поймешь. Потом. Еще спасибо скажешь, чудак.
   – Сомневаюсь, – сказал Юрий.
   – Это еще почему? Ты что, совсем неблагодарный?
   – Да нет, не поэтому. Просто... В общем, ты извини, Мирон, но никаких дел я с тобой иметь не желаю. Никаких, понял?
   – А, – ничуть не смутившись, воскликнул Мирон, – хорошая память, да?
   – Увы, – сказал Юрий.
   Мирон ухмыльнулся.
   – А помнишь поговорку: кто старое помянет, тому глаз долой?
   – А помнишь ее продолжение? – спросил Юрий.
   – Кто старое забудет, тому оба вон, – сказал Мирон. – Смотри-ка – ботинок! Интересно, как он сюда попал?
   Они остановились возле елки, на которой, печально покачиваясь в жиденьком свете серого зимнего утра, висел злополучный ботинок.
   – Нажрался кто-нибудь, – сказал Юрий, – и потерял, а какая-нибудь добрая душа нашла и повесила на видном месте – а вдруг хозяин объявится?
   – В одном ботинке, – добавил Мирон. – По морозцу... Брррр! А знаешь, кого мне в этой ситуации по-настоящему жалко? Эту самую добрую душу. Наверняка ведь это была какая-нибудь небогатая тетка под пятьдесят, а то и вовсе старуха. Мы с тобой просто прошли бы мимо этого ботинка, молодежь бы им в футбол сыграла, а эта бабуся, видно, сначала обрадовалась: ботинок-то хороший! Час, небось, вокруг елки на карачках ползала, второй искала. А его нету! Облом... Вот и повесила, чтобы хозяин нашел, потому как зачем в хозяйстве один ботинок? Добро бы, дед у нее был одноногий, а так одно расстройство... И ведь не придет он, хозяин-то! Ему проще новую пару купить, чем с похмелюги голову ломать, почему это у него одного ботинка не хватает и где он его вчера посеял. Это возвращает нас, дорогой Юрий Алексеевич, к твоему бесспорно благородному, но абсолютно бессмысленному поступку в ресторане. Нет, ты погоди, не ершись! Я все понимаю: привязался урод ни с того ни с сего, лезет в душу и все такое прочее... Ну, извини! Но я тебя очень прошу: объясни мне толком, без этого твоего мычания, зачем ты полез в драку? Ведь тебе же, кроме неприятностей, с этого ничего не обломилось, а я бы и без тебя отлично справился. Ведь ты же в этом деле спец, ты же видел, что я просто резвился, и даже не в полную силу... Разве не так? Ведь видел?
   Юрий растерянно засмеялся: оказывается, он уже успел забыть, что это такое – настоящий журналист. Ты его выкидываешь в окошко, а он тут же заходит в дверь... И наоборот. Ему вдруг стало интересно: с чего это, в самом деле, Мирон к нему так прилип?
   – Ну видел, – неохотно признался он. – Говорю же, не знаю я, кой черт меня дернул вмешаться! Просто, наверное, настроение было подходящее. Как-то вдруг все обрыдло, опостылело, кругом тоска зеленая и ничего, кроме тоски. Рожи эти потные, пьяные, Снегурочки в полтора центнера весом, музыка эта современная, совсем идиотская... Нет, я ничего не говорю, я и сам не семи пядей во лбу, но это же... это... Как будто проснулся, а вокруг одни дебилы! Кругом дебилы, и сам ты дебил – в прямом, медицинском значении этого слова...
   Он оборвал себя на полуслове и растерянно замолчал, не понимая, откуда в нем дикое раздражение и, главное, с чего это он так разоткровенничался с Мироном. Уж с кем, с кем, а с Мироном откровенничать было ни к чему! Опасное это было занятие – откровенничать с прожженным журналюгой Мироном.
   Мирон повел себя странно. Он грустно закивал крупной головой, со скрипом потер рукой в перчатке щетинистый подбородок и с непривычной, совершенно ему несвойственной мягкой насмешкой в голосе сказал:
   – Проснулся... То-то и оно, что проснулся. А кругом, как ты верно заметил, одни дебилы. И скучно, и грустно, и некому морду набить... Так я, в общем-то, и думал. Я ведь наблюдал за тобой – там, в кабаке, во время драки. Ты же, Юрий Алексеевич, не дрался, не меня выручал и не справедливость восстанавливал. Ты кайф ловил. Оттягивался на всю катушку, вот что ты делал. Вышибала этот несчастный ой как нескоро опять на работу выйдет! Ну, скажи папе Мирону как на духу: ведь так было? А? Так?
   Юрий хотел послать его к черту, но неожиданно для себя самого вдруг сказал:
   – Так. Только я все равно не понимаю, какое тебе до этого дело. Сенсационного репортажа из этого дерьма все равно не получится.
   – Срал я на репортаж, – с неожиданной грубостью заявил Мирон. – Я о тебе, дураке, забочусь. Правда-правда, и не надо кривить свое мужественное лицо. Ты, кажется, вообразил себе, будто я вербую тебя в телохранители к какому-нибудь денежному мешку или, того чище, собираюсь сделать из тебя участника подпольных боксерских боев с тотализатором...
   Юрий, который именно это себе и вообразил, причем буквально секунду назад, постарался придать своему лицу непроницаемое выражение полного безразличия, но Мирона было не так-то просто провести.
   – Ага, так и есть! – радостно заорал он на всю улицу. – Дурак ты, Филатов! Но ничего, доктор Мирон тебя вылечит. Нет, как ты мог такое про меня подумать? Я что, по-твоему, совсем дешевка?
   – Отчасти, – ответил окончательно запутавшийся Юрий. Он слегка покривил душой: Мирона он считал дешевкой вовсе не частичной, а полной, законченной и безнадежной, поскольку привык судить о людях по их делам.
   – Ладно, ладно, – проворчал Мирон. – Дипломат из тебя, как из бутылки молоток, запомни на будущее... Знаю я, какого ты обо мне мнения. Ты же у нас несгибаемый борец, бескомпромиссный и чистый, как этот... как медицинский спирт. Правда, судя по твоей одежке и по месту, где я тебя встретил, за эти полгода ты малость изменился и даже, кажется, поумнел.
   Юрий внутренне поджался. Этот разговор принимал опасное направление, поскольку Мирон был чертовски умен, проницателен и, главное, знал все подробности той достопамятной строительной аферы. Знал он и о том, что деньги Севрука так и не были найдены и что последним, с кем разговаривал перед смертью дядюшка афериста, был именно Юрий Филатов. Располагая такими сведениями, ему ничего не стоило связать воедино поправившееся финансовое положение бывшего редакционного водителя с потерявшимся банковским счетом. Юрий снова почувствовал, что нажил себе неприятности, связавшись с этими проклятыми деньгами.
   Впрочем, Мирон тут же оставил эту тему – похоже, она его не интересовала, что само по себе вызывало удивление.
   – Знаю, что ты про меня думаешь, – продолжал он. – И знаю, что ты прав. Я тогда действительно... Эх! Вернуть бы то лето назад, они бы у меня попрыгали! Да чего там, после драки кулаками не машут... – Юрий заметил, что при слове "драка" лицо Мирона на мгновение озарилось каким-то мрачным внутренним светом, как будто внутри него кто-то зажег и тут же погасил некий потайной фонарик. – В общем, с тех пор утекло очень много воды, и я здорово переменился. Ты себе даже не представляешь, насколько сильно.
   Откровенничающий Мирон являл собой странное до оторопи и где-то даже неприличное зрелище. Нарочито сухо, маскируя овладевшую им неловкость, Юрий сказал:
   – Извини, но мне кажется, что меня все это касается в самую последнюю очередь.


скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30

Поделиться ссылкой на выделенное