Андрей Воронин.

Я вернусь...

(страница 26 из 30)

скачать книгу бесплатно

   – Я так не думаю, – сказал Зимин, которому недосуг было выслушивать, что сделает госпожа адвокатша с любовницей мужа. – Что вы! Как вы могли заподозрить?.. Нет, я этого не слышал, вы этого не говорили... Просто мне вдруг пришло в голову: если Андрей Никифорович и впрямь уехал по делам, она может знать, куда он уехал и на какой срок. Или хотя бы догадываться... Секретарши, скажу я вам, такой народ!.. Вечно они знают больше, чем им полагается по долгу службы.
   – Я думала о том, чтобы ей позвонить, – нехотя призналась мадам Лузгина, – но не стала. Все равно эта овчарка ничего не скажет.
   – Мне скажет, – заверил ее Зимин. – Я умею быть убедительным.
   – Бог вам в помощь, – сказала госпожа адвокатша с сомнением, но телефон и адрес Зинаиды Александровны все-таки продиктовала.
 //-- * * * --// 
   Было всего семь утра, и звонить в дверь пришлось долго. Пока Витек занимался этим утомительным делом, Зимин прятался за решетчатой шахтой лифта, держа в охапке его тряпки – куртку, шарф, свитер и даже рубашку. Витек стоял напротив дверного глазка в одной майке и терзал кнопку звонка. Из своего укрытия Зимин видел, что плечи и руки долговязого оригинала покрыты зябкими пупырышками – по случаю зимнего времени на лестнице было, мягко говоря, не жарко.
   Наконец из-за двери послышался сонный голос, вяло поинтересовавшийся, кто там. Зимин с облегчением перевел дух: звонить секретарше Лузгина и предупреждать ее о своем визите он по понятным причинам не стал и потому не знал даже, дома ли она.
   – Кто, кто... Конь в пальто! – неожиданным басом проревел на всю площадку Витек. – Воду закрывать надо, дамочка! Весь потолок мне залили! Безобразие! Открывайте, пока я милицию не вызвал!
   Трюк был старый, как водопровод, и такой же примитивный, но сработал он безотказно. Щелкнул замок, дверь начала открываться. Витек быстро шагнул вперед, в прихожей послышался сдавленный женский крик, шум падающего тела, и стало тихо. Зимин поморщился: все-таки Витек работал слишком грубо. А вдруг она ни при чем? А, да дьявол с ней, в конце концов! Сейчас ему было не до тонкостей. Человеком больше, человеком меньше – плевать, бабы новых нарожают! Хотя жаль, конечно, тетка-то красивая, теперь таких почти не выпускают...
   Прошло, наверное, две минуты, от силы три, прежде чем Витек, высунувшись из двери квартиры, поманил его рукой. Зимин вошел и остановился в прихожей, не решаясь идти дальше.
   – Заходи, не стесняйся, – сказал ему Витек. – Не бойся, она тебя не заложит. Ведь не заложишь, правда? – повысив голос, крикнул он в комнату. В ответ послышалось сдавленное мычание. – Не заложит, – уверенно повторил Витек. – Что она, дура, что ли? Жить-то всем хочется.
   Зимин вошел в комнату. Это было настоящее любовное гнездышко – тяжелые портьеры, старинная мебель, антикварные безделушки, картины на стенах и скользкие шелковые простыни.
Пахло здесь в основном духами, дорогой косметикой, хорошо промытыми волосами – шикарной стареющей телкой, в общем. А за этими утонченными запахами, как разлагающийся труп за расписной китайской ширмой, угадывался знакомый приторный запашок борделя – запашок, ударивший Зимину в ноздри в кабинете Адреналина в тот самый первый раз. А может, он, запашок, вовсе и не угадывался, а только чудился – чудился потому, что Зимину хотелось его унюхать?
   Хозяйка квартиры сидела посреди комнаты в старом кресле с высокой спинкой и гнутыми деревянными подлокотниками. Она была, как тщательно упакованная бандероль, вся перевита коричневой липкой лентой – лодыжки, запястья, лоб... Старательный Витек даже голову ее зафиксировал, чтобы не дергалась, и, конечно же, залепил куском ленты красивый аристократичный рот. Идеально вылепленный подбородок под лентой был выпачкан размазанной кровью – похоже, первым и единственным своим ударом Витек ухитрился разбить секретарше губу. Да, упрекнуть долговязого оригинала в рыцарстве трудновато. Зато фантазия у него богатая, о чем красноречиво свидетельствовал наряд Зинаиды Александровны. Из одежды на ней была только эта самая липкая лента. Вряд ли она в таком виде вышла встречать разгневанного соседа снизу, которого, видите ли, залила водой из прохудившегося крана... Зимин поневоле загляделся, ощутив при этом совершенно неуместное возбуждение. Впрочем, такое ли уж неуместное?
   Он с усилием отвел взгляд от грубо выставленных напоказ прелестей Зинаиды Александровны, пошарил глазами по полу и отыскал в углу скомканный шелковый халат, отброшенный туда рукой изобретательного Витька.
   – Раздел-то зачем? – морщась, спросил он.
   – Психологический этюд, – с удовольствием, словно та была только что законченным им шедевром изобразительного искусства, разглядывая хозяйку, пояснил Витек. – Читал я где-то, что человек становится сговорчивее, когда его допрашивают в натуральном виде. И потом, самому приятнее как-то... А тебе не нравится? По-моему, красиво.
   Зимин поморщился. Эстет... Психолог из шалмана. Читал он, видите ли! Читать он, понимаете ли, умеет. Урод хвостатый...
   Ему не нравилось, что Витек, кажется, уже все решил за него. Приговор Зинаиде Александровне был вынесен и подписан еще до начала разговора и вне зависимости от степени ее виновности. После такого начала продолжение должно было смахивать на ночной кошмар, а конец... Конец рисовался вполне однозначный. Грубый Витек легко, не напрягаясь, превратил мощный и маневренный автомобиль желаний Зимина в грязный грузовой трамвай, плетущийся по проложенному раз и навсегда рельсовому пути с заранее известным пунктом назначения. Зимин вдруг ощутил подступающую к горлу тошноту и тупую головную боль. Неужели запоздалое похмелье? Обнаженное, лишенное возможности сопротивляться, целиком находящееся в его власти прекрасное тело Зинаиды Александровны неожиданно потеряло для него всякую привлекательность. Теперь оно напоминало бледную тушку ощипанной и выпотрошенной курицы, лежащую в витрине продовольственного магазина.
   – Вот, Зинаида Александровна, – сказал он, глядя куда-то в угол. – Видите, как получается... Шеф ваш сбежал, куда – неизвестно... Сделка наша сорвалась – ну, вы же наверняка знаете, о чем я... Вы же, скорее всего, ее и сорвали, так что вам об этом известно куда больше, чем мне. Вот мы и пришли вас немного расспросить. Вы же не откажетесь поделиться информацией, правда? Понимаю, информация – товар ходовой, но ведь и цена, которую мы вам предлагаем, велика. Жизнь, Зинаида Александровна! Жизнь... Что может быть дороже?
   Он заметил, что произносит свою речь, все еще держа в охапке воняющие потом Витьковы тряпки, и бросил их на пол. Что-то недовольно пробормотав, Витек выдернул свои шмотки у него из-под ног, набросил на голые плечи рубашку и, держа куртку одной рукой за воротник, другой принялся шарить по карманам, выкладывая на туалетный столик их содержимое. Он достал сигареты, зажигалку, складной нож, а еще – небольшие плоскогубцы и пару длинных гвоздей. Бросив куртку на кровать, он первым делом сунул в зубы сигарету, чиркнул колесиком зажигалки и выпустил в потолок струю серого дыма. "Психолог, блин", – подумал Зимин, с усилием отводя взгляд от плоскогубцев.
   – Поверьте, мне жаль, что все вышло именно так, – продолжал он. – Видите этого человека? Он настоящий маньяк, и, если вы станете упрямиться, мне вряд ли удастся его сдержать.
   Витек ухмыльнулся, присел возле кресла на корточки и обвел дымящимся кончиком сигареты сосок Зинаиды Александровны. Тело секретарши вздрогнуло, напряглось в тщетной попытке отстраниться. Витек зафиксировал ее на совесть, и деваться ей было некуда.
   – Так что же, мы договоримся? – спросил Зимин, в то время как Витек старательно и с удовольствием водил тлеющим кончиком сигареты по всему телу Зинаиды Александровны, уделяя особенное внимание эрогенным зонам. Он и впрямь был маньяк – пакостный, мелкий, но несомненный маньяк.
   В расширенных до предела глазах секретарши плескался готовый политься через край черный ужас, но в ответ на вопрос Зимина она замычала отрицательно и отрицательно же замотала головой – вернее, попыталась замотать, но не смогла, лента помешала. Зимин вспомнил вычитанную где-то в незапамятные времена фразу: мужество – это просто затвердевший страх, так же как лед – просто затвердевшая вода. Но лед ничего не стоит растопить...
   А вдруг никакого льда, то есть мужества никакого, тут и в помине нет? Вдруг она действительно ничего не знает? Зачем тогда все это? К чему это все – липкая лента, гвозди, плоскогубцы, ужас, риск, потраченное время, смерть? Чтобы Витек потешился?
   Внезапно Зимин почувствовал, что утратил контроль над событиями. Его просто по инерции несло вперед со все нарастающей скоростью, как потерявший управление трамвай – без руля, двигателя, тормозов и вагоновожатого – под уклон, с горы, все быстрее и быстрее, а куда – черт его знает... И ничего уже не изменишь, не остановишь, не свернешь в сторону, и выпрыгнуть из трамвая не получится, потому что трамвай – это ты сам.
   – Господи, как же я от всех вас устал! – со смертной тоской в голосе вымолвил Зимин. – Давай, Витек, чего тянешь? Пускай эта сука скажет, что у нее спрашивают. И поскорее, ладно?
   Он дрожащей рукой вынул из кармана сигареты, закурил, повернулся к Зинаиде Александровне спиной и быстро вышел из комнаты, сильно задев плечом дверной косяк. На кухне он примостился на табурет и стал курить, глядя в окно и борясь с острым желанием закрыть глаза и заткнуть уши.
   Витек сунул дымящийся окурок в зубы, легко поднялся с корточек, взял с туалетного столика плоскогубцы и вернулся к креслу. Он снова присел и, держа плоскогубцы в правой руке, левой бережно, почти нежно перебрал длинные, с идеально ухоженными ногтями пальцы Зинаиды Александровны, словно выбирая, с которого начать.
   ...И, разумеется, она все сказала, потому что была просто женщиной, боялась боли и очень хотела жить. Знала, что умрет, не могла не знать, потому что была не по-женски умна, успела пожить и насмотрелась в жизни всякого; знала, но жажда жизни слепа и не признает доводов рассудка. Стоит только позволить протоплазме возобладать над серым веществом, и человек превращается в дрожащий студень, судорожно цепляющийся не за надежду даже, а за призрак надежды, за ее зыбкую, ускользающую тень и готовый заплатить за эту тень любую цену. Любую, даже самую страшную, лишь бы еще хоть несколько мгновений оставаться в блаженном неведении, не смотреть в пустые глазницы голой неприкрашенной истине...
   Она заговорила сразу, как только увидела плоскогубцы. Услышав ее мычание, Зимин раздавил в пепельнице сигарету, предусмотрительно спрятал окурок в карман и поспешно вернулся в спальню. Он понимал, что Витек будет разочарован сговорчивостью пленницы и постарается урвать хоть капельку удовольствия, прежде чем снимет липкую ленту с ее губ. Это было лишнее; это было не нужно и опасно, и позволить Витьку сделать это было бы со стороны Зимина проявлением слабости. Когда контроль над ситуацией утрачен, нужно сохранять хотя бы видимость контроля, иначе все вообще полетит в тартарары...
   И он успел – правда, в самый последний момент. Отобрал у Витька плоскогубцы, оттолкнул его, краем глаза успев заметить промелькнувшее на лошадиной физиономии выражение жестокого разочарования и затаенной злобы, сорвал липкую ленту – сразу, одним резким рывком. Зинаида Александровна охнула от боли в разбитой губе и тут же начала говорить – торопливо, глотая слезы, подробно и без утайки. Это было неприятное зрелище, дикое и жалкое: раздавленная, сломленная животным ужасом женщина, распяленная в кресле в неприличной, не оставляющей места для воображения позе, с распухшим от слез, когда-то красивым, а теперь почти безобразным лицом, перемежающая торопливые признания мольбами о пощаде, – еще живая, но все равно что мертвая.
   Это было так жалко и отвратительно, что Зимин дрогнул, поверил в ее полную искренность и не дал Витьку пустить в дело плоскогубцы и гвозди, хотя главного – как найти Филатова – чертова баба так и не сказала. Она была раздавлена в лепешку, смешана с грязью, полностью деморализована и если чего-то не сказала, то наверняка лишь потому, что не знала. Зимин в это поверил, а Витьку было все равно. Ему хотелось пытать, загонять под миндалевидные, идеально отполированные ногти длинные тонкие гвозди, с хрустом драть эти ногти плоскогубцами и прижигать упругую гладкую кожу сигаретой. Ему был интересен сам процесс, а на результат он плевать хотел – пускай об этом думает Зимин. Так что последний фокус Зинаиды Александровны прошел успешно, и маленький комочек нерастаявшего мужества остался никем не замеченным.
   А он был, этот комочек. Растоптанная грязными сапогами гордость потомственной дворянки, внучки фрейлины Ее Императорского Величества и блестящего штабного офицера барона фон Штерна, унижение, усталость, боль, ужас, отвращение, жажда мести и трезвое осознание близости неминуемого конца – все это сплавилось в крохотный, но невероятно плотный и тяжелый шарик, и шарик этот своей неописуемой тяжестью придавил язык Зинаиды Александровны в тот самый момент, когда она уже готова была назвать своим мучителям телефон Филатова. И никакой это был не лед. Сталь это была, неразрушимый, неизвестный науке сплав, по твердости многократно превосходивший алмаз.
   А сопротивление, поначалу неосознанное, инстинктивное, продиктованное только оскорбленной гордостью, почти сразу обрело форму четкой и логичной мысли: пока Филатов, этот наивный динозавр с каменными плечами и стальными принципами, жив, Зимин находится под постоянным шахом. Значит, так тому и быть.
   Кричать и звать на помощь было бесполезно. Слишком часто и громко она кричала, принимая распаленного, неутомимого и требовательного в любви Лузгина. Кричала в этой самой комнате, будто ее и впрямь пытали, и соседи давно к этому привыкли, смирились, перестали жаловаться и барабанить в стенку и только бросали на нее при встрече косые осуждающие взгляды: шлюха, б..., потаскуха... И поэтому она не проронила ни звука даже тогда, когда долговязый подонок с лошадиной мордой и конским хвостом, сказав Зимину: "Ты иди, я быстро", отвязал ее от кресла и поволок на кровать. Это было вовсе не быстро, а, наоборот, мучительно долго, и унизительно, и немного болезненно, и до отвращения грязно, но она молча дотерпела до конца, и сама надела халат, и сама смыла в ванной кровь с подбородка и липкую дрянь с бедер и ягодиц под неотступным блудливым взглядом долговязого жеребца. Потом она вернулась в спальню и там молча и покорно поставила на место кресло, собрала с пола обрывки липкой ленты и, скатав их в тугой комок, отдала долговязому. И все это время она думала про Филатова и боялась только одного: что ее станут убивать ножом. Деда ее, блестящего штабного офицера, закололи трехгранным русским штыком пьяные солдаты, а бабку, юную фрейлину императрицы, зарезали в лагере товарки по бараку ржавым кухонным ножом из-за миски баланды, так что страх перед холодным оружием сидел у нее, наверное, в крови, в генах. Но вместо ножа долговязый палач вынул из кармана маленький пластиковый тюбик с тонкой, как комариный хоботок, иглой, и тогда, поняв, что боли больше не будет – никакой и никогда, кроме маленькой, незаметной боли от укола, – Зинаида Александровна легла на кровать, сама подняла рукав халата и в трех коротких словах подвела итог своей жизни.
   – Жадность фраера сгубила, – сказала она с горькой улыбкой и закрыла глаза.
   ...Словом, все прошло как по маслу, за исключением того, что Зимин чертовски продрог, дожидаясь на улице застрявшего в квартире Витька. Когда тот наконец появился и подошел, сияя сытой ухмылкой, Зимин недовольно проворчал:
   – Где тебя носит? Я уже думал, все, кранты, повязали...
   – Сам виноват, – продолжая ухмыляться, сказал Витек. – Кто тебя гнал? Грех было не задержаться. Лакомый был кусочек, даже жалко. К ней бы месячишко походить, чтобы надоесть успела, а уж потом... И, главное, сама дала, слова не сказала, не пикнула даже. Надеялась, наверное, что я ее после этого отпущу. Нет, верно говорят: все бабы – дуры.
   Зимин испытал острый укол сожаления, вспомнив, как не раз мечтал затащить соблазнительную секретаршу Лузгина в постель. И вот еще одна возможность в жизни упущена безвозвратно, а вот этот подлый скот успел, попользовался, хоть и видел ее впервые в жизни. Впрочем, скот – он и есть скот и все делает по-скотски, даже это. Семену Зимину такого даром не надо, и даже с доплатой. Да еще в такой компании...
   – Следов не оставил? – спросил он зачем-то и тут же подумал: чего спрашивать-то? Оставил, не оставил... А если даже и оставил, так что ж теперь – возвращаться?
   – Все чисто, – уверенно ответил Витек. – В хате полный порядок, сама лежит на кровати, одетая, с закрытыми глазами и без следов насилия. Помытая, бля буду! Прилегла вздремнуть и не проснулась, понял?
   – А губа? – вспомнил Зимин.
   – А чего губа? Мало ли кто и когда ей по фотокарточке подвесил! С любовником поцапалась и получила... А любовник кто? Лузгин! С него и спрос в случае чего, понял?
   Зимин рассеянно кивнул. Он уже начал успокаиваться. Секретарша Лузгина, неповторимая и блистательная Зинаида Александровна Штерн, невозвратимо ушла в прошлое, стала его частью – мертвой, сухой, забальзамированной, бестелесной. Что толку о ней думать? Нет ее больше, и ладно. Туда ей и дорога. Нечего было под дверями подслушивать, а уж пытаться отхватить кусок от хозяйского пирога и вовсе не стоило. А у него, Семена Зимина, были проблемы поважнее какой-то мертвой секретутки. Например, Филатов. Где его, черт возьми, искать? Номер его телефона мог быть в конторе Лузгина. Мог быть, а мог и не быть. К тому же контора наверняка заперта и сдана под охрану. Начни ковыряться в двери – сработает сигнализация, и через минуту он будет лежать мордой в землю с наручниками на запястьях и с холодным стволом у затылка. Тут нужен специалист, а где его взять?
   Можно было поискать адрес Филатова в телефонном справочнике. Филатовых там наверняка навалом, а вот сколько там Юриев, да еще и Алексеевичей? Впрочем, в справочниках ведь печатают только инициалы – место экономят, сволочи, – так что в одну кучу окажутся сваленными и Юлианы, и Юрии, и Алексеевичи, и Александровичи, и даже Арчибальдовичи какие-нибудь. Или Арнольдовичи. Юстиниан Арчибальдович Филатов – звучит? Звучит... Что же, их теперь по одному обходить? На это недели не хватит, а времени, между прочим, кот наплакал. Да и не знает никто, сколько его, этого времени, осталось в распоряжении Семена Зимина. Самое большее – до завтра, до пятницы, до посещения Клуба. Это в том случае, если Филатов – романтически настроенный придурок и намерен довести дело до конца собственноручно и публично. Так сказать, сеанс черной магии с последующим разоблачением... А если он умнее, чем кажется? Что тогда? Сколько времени тогда осталось – три часа, час, минута?
   И тут Зимина осенило. Мирон! Филатов и Мирон были знакомы. Насколько знакомы – большой вопрос, но все-таки это был шанс.
   Он торопливо распрощался с Витьком, не забыв оплатить его услуги, сел в машину и принялся звонить по телефону. Сначала он позвонил в справочную, а затем, узнав номер, в "Московский полдень". Поднявшая трубку женщина, не выразив никакого удивления, четко и исчерпывающе проинформировала его о том, когда и где состоятся похороны главного редактора газеты "Московский полдень" Игоря Миронова. От полученной информации у Зимина перехватило дыхание и глаза полезли на лоб: Мирона должны были хоронить на том же кладбище, что и Адреналина, да притом еще и в то же самое время. При таких условиях нужно было быть слепым, глухим и лишенным головного мозга, чтобы не поверить в существование высших сил. Совпадение, и какое! Нарочно подстроить такое совпадение не мог никто, кроме самой судьбы, и сомневаться в том, что Филатов явится на похороны, означало бы неуважение к ней, к судьбе.
   В уверенности Зимина не было ничего от привычного ему рационального мышления, и он подумал, что незаметно для себя становится похожим на Адреналина: тот, помнится, обожал похваляться своим фатализмом. Как тут не поверить в переселение душ! Или, как минимум, в заразность некоторых прилипчивых идеек... Но это ничего не меняло. Зимин не сомневался: Филатов будет на похоронах Мирона, обязательно будет. И там, на кладбище, прямо возле открытой могилы, с ним случится внезапная остановка сердца – надо полагать, с горя.
   Туда ему и дорога.


   День выдался ясный, солнечный, но при этом ветреный и морозный, и стоять с непокрытой головой на режущем ледяном ветру было неуютно. Отчасти по этой причине, а отчасти потому, что народу было мало – пришли только сотрудники редакции, да и то не все, – церемония проходила сжато, почти без речей, в предельно ускоренном темпе, чуть ли не галопом.
   Юрий огляделся. Да, народу – кот наплакал. Да и чему тут удивляться? В последние месяцы Мирон, кажется, сделал все возможное, чтобы от него отвернулись даже самые покладистые из его знакомых. Он и умер-то как-то не совсем прилично – на улице, с разбитой, опухшей физиономией, с банкой пива в руке и с сигаретой в зубах... С похмелья. Врач "скорой помощи", который констатировал смерть, так и сказал: "С похмелья умер. Сердце не выдержало нагрузки, остановилось". И добавил что-то такое про нынешнюю молодежь, которая ни в чем не знает меры.
   Юрий узнал о смерти Мирона от Светлова. Очень просто: документы у Мирона были при себе, из морга позвонили в редакцию, а из редакции Светлов первым делом позвонил Юрию. И как, спрашивается, он ухитрился связать это печальное событие с неожиданным появлением Юрия в редакции? Да вот ухитрился как-то. Одно слово – журналист! Хороший журналист, с развитой интуицией.
   Мирон умер во вторник, а сегодня была пятница. Юрий не терял времени даром. Узнав о смерти Мирона, он сразу пожалел, что дал так просто уйти Лузгину: тот мог вспомнить еще что-нибудь полезное, да и в суде такой свидетель не помешал бы. Впрочем, Юрию уже начинало казаться, что никакого суда не будет. Зачем?
   Потом он снова связался со Светловым, и тот, не задавая лишних вопросов, накопал для Юрия целую гору информации о Зимине – все, что можно было раздобыть по официальным и неофициальным каналам. Гора эта состояла в основном из неопределенного мусора, но кое-что полезное разузнать удалось: Зимин был деловым партнером Алексея Рамазанова по прозвищу Адреналин. Он также считался ближайшим другом Адреналина.
   Затем Юрий пошел по следу, который распутывал Мирон. След этот привел его в военный госпиталь, где работал хирург, знакомый Юрию еще по первой чеченской кампании. Вопрос, ради которого Юрий явился в госпиталь, звучал примерно так: допускает ли современная наука существование препаратов, способных даже в минимальных дозах вызвать паралич сердечной мышцы и с трудом обнаруживаемых при вскрытии? Ответ был очень пространным и сводился к тому, что современная наука допускает очень многое, и существование подобных препаратов в том числе. Юрию были перечислены названия и даже химические формулы некоторых таких препаратов, после чего было заявлено, что по этому поводу ему лучше проконсультироваться с токсикологом. Токсиколог, с которым свели Юрия, ничего нового к ответу хирурга не добавил, за исключением разве что трех или четырех формул, каковые Юрий забыл сразу же после того, как они были произнесены.
   После госпиталя Юрий отправился на Белорусский вокзал, забрал оставленные Мироном кассеты и внимательно их просмотрел. При этом его не оставляла мысль, что где-то наверняка существует кассета, и не одна, на которой заснят он, Юрий Филатов, валяющий дурака в компании таких же, как он, уставших от гнета современной цивилизации великовозрастных болванов. Но он не дал этой мысли ходу и целиком сосредоточился на кассетах.


скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30

Поделиться ссылкой на выделенное