Андрей Воронин.

Я вернусь...

(страница 25 из 30)

скачать книгу бесплатно

   Потом ударили автоматы – не то два, не то сразу три. Пули хлестнули по черным бревнам сруба, оставляя на них светлые отметины, полетели щепки, гнилая деревянная труха. Длинная щепка оцарапала Адреналину лоб, пуля рванула его за полу куртки, как разрезвившийся щенок ротвейлера. Он нырнул в дымную темноту сеней и оттуда послал во двор еще одну пулю – наугад, просто чтобы не расслаблялись.
   В комнате он снова бросился к окну, но окно взорвалось ему навстречу брызгами стекла. Свинцовый град пробарабанил по печке, сбивая с нее штукатурку и разбрасывая во все стороны колючие обломки кирпичей. Одна пуля ударила в заслонку, и та отозвалась протяжным похоронным звоном. Адреналин метнулся к стене, распластался по ней, издал жалобный предсмертный крик и ногой перевернул лавку, на которой стояло ведро.
   Во дворе пальнули еще пару раз и затихли. Дивясь человеческой тупости и легковерию, Адреналин высунулся в разбитое окно, аккуратно прицелился и точным выстрелом отправил еще одного из своих гостей прогуляться – посмотреть, существует ли загробная жизнь, и если да, то попытаться крутить свой лохотрон там.
   Стоявшие во весь рост по всему двору темные фигуры стремительно нырнули вниз, присели, распластались, и второй выстрел Адреналина не достиг цели. В ответ со двора ударило огнем и грохотом, оконную раму расщепило, распахнуло, а потом и вовсе снесло к чертям, и Адреналин почувствовал тупую боль, от которой разом онемела левая рука.
   Он резко захохотал, как делал всегда, получая по зубам, и выбежал в соседнюю, заднюю комнату. Псих или не псих, а самоубийцей он не был. При таком перевесе противника сопротивление как раз и было самоубийством. Оставалось только бегство – огородами, полем... Догонят? Очень может быть. А если не догонят?
   Он вскочил на кровать, пинком вывалил наружу открывавшуюся внутрь оконную раму и, сжимая в здоровой руке пистолет, вывалился следом за ней в утыканный осколками стекла высокий сугроб под окном. Левой руки он по-прежнему не чувствовал, зато ощущал, что от плеча до самой кисти течет и капает в снег что-то густое и горячее.
   Приземляясь, он припал на одно колено, очень неловко напоровшись при этом на большой осколок стекла. Осколок пробил штанину и воткнулся в коленную чашечку, как кривой кинжал, сильно скрежетнув по кости. Адреналин зашипел, вырвал осколок из раны и, прихрамывая, бросился через двор по утоптанной тропинке к сараям, к нужнику, к зарослям бурьяна, к заснеженному полю, за которым очень далеко стоял невидимый отсюда спасительный лес.
   Но противники его, при всей их неповоротливости, тоже были не лыком шиты. Устраивать облавы на человека им было не впервой, и, не успел еще Адреналин дохромать до середины огорода, как навстречу ему, отделившись от темной кособокой громады сарая, шагнули двое, заранее высланные наперехват.
   Это был шах и мат, и любой приличный игрок на месте Адреналина признал бы это сразу и с достоинством положил бы своего короля на доску поперек клетки.
Но Адреналин уже полгода назад решил для себя, что приличных игроков на свете не бывает. Игроки – да, бывают, он и сам был игрок, а что такое игрок приличный, Адреналин не понимал. Если ты играешь, то играешь до конца, до полной победы или не менее полного уничтожения.
   Не замедляя бега и ни на йоту не меняя курса, который должен был привести его прямиком к двум зловещим фигурам, Адреналин вскинул руку, дико завопил и открыл по противнику беглый огонь. Бах, бах! Бах...
   Щелк!
   Тактика была избрана верная, противник смешался, дрогнул, а один и вовсе завалился в сугроб, клокоча кровью в пробитом легком, но вот патроны следовало бы считать и заранее сменить в пистолете обойму.
   Менять обойму теперь было некогда, да и не получилось бы это на бегу, с выведенной из строя левой рукой, и Адреналин, по-прежнему держа перед собой в вытянутой руке разряженный "вальтер", наддал из последних сил и пулей устремился на оставшегося в живых противника.
   И тот, ничего не поняв, перепугавшись почти до обморока, замешкался, отступил, а потом и вовсе отлетел в сторону, когда Адреналин с ходу толкнул его в грудь всем своим петушиным весом. Но когда Адреналин, хромая и увязая в глубоком снегу, так и не выстрелив, пробежал мимо, опрокинутый в сугроб боец спохватился, вскинул облепленный снегом автомат и дал длинную, почти во весь рожок, очередь.
   Стрелял он из старого, доброго, уже давно снятого с вооружения штурмового АК, с очень небольшого расстояния и, конечно же, промахнуться просто не мог. Адреналина выгнуло дугой, чуть ли не оторвало от земли и швырнуло вперед, на дощатую стенку изрешеченного пулями сортира. С глухим стуком ударившись о занозистые серые доски, Адреналин отскочил от них, как мячик, и опрокинулся навзничь, широко разбросав руки. Пустой "вальтер" выскользнул из его ладони и беззвучно канул в сугроб.
   Удачливый стрелок медленно поднялся из снега и, шатаясь, подошел к Адреналину.
   – Попал, морда, – хрипя и булькая, сказал ему Адреналин. – Обойма... Опять увлекся, блин.
   Облепленный снегом комариный хобот автомата слегка приподнялся, описал короткую полуокружность, словно выбирая, куда бы ужалить, и коротко плюнул огнем. Эхо выстрела отголосками прокатилось по заснеженной, притихшей, будто вымершей деревне. Тело Адреналина в последний раз выгнулось дугой, заскребло ногами, но простреленная голова осталась лежать неподвижно, как будто пуля намертво пригвоздила ее к мерзлой земле. Потом тело обмякло и мягко, словно нехотя, распласталось в снегу. Боец опустил автомат и громко, на всю деревню, высморкался в два пальца.
   Тут подбежали остальные – рослые, крупные, пыхтящие после пробежки, взбудораженные, – остановились возле тела, и один из них, присев и светя зажигалкой, склонился над убитым.
   – Он? – спросил кто-то.
   – А хрен его разберет! – раздраженно откликнулся тот, что проводил опознание. – Колян ему все рыло из автомата разворотил. Не голова, а салат оливье. Его теперь мать родная не узнает.
   И тогда еще один из загонщиков, наклонившись и оттолкнув первого, запустил руку в перчатке под окровавленную рубашку Адреналина, пошарил там и резко дернул. Витой кожаный шнурок лопнул с негромким треском, и боец, выпрямившись, показал своим коллегам запачканный кровью билет лотереи "Спринт".
   – Точно, он, – сказал кто-то. – Это у него, типа, талисман такой был. С-сука! Вроде глянуть не на что, а кусачий гад.
   – Мал клоп, да вонюч, – сказал кто-то. – Глянь-ка, что в билете. А вдруг тачка? Посветите ему, братва!
   При зыбком неверном свете трех зажигалок билет был надорван. Обертка полетела в сторону, билет развернули, прочли надпись и, хмыкнув презрительно, уронили в снег.
   "БЕЗ ВЫИГРЫША", – было написано в билете.
   Когда убитые Адреналином бойцы были подобраны, с подорванного "черкана" сняты номерные знаки и со знанием дела срублены зубилом заводские номера, когда сам "черкан" вовсю полыхал, озаряя тревожными красными бликами половину деревни, а уцелевшая белая "тойота" с простреленной дверцей, кряхтя перегруженными амортизаторами, укатила прочь и скрылась вдали, – словом, когда все стихло, в немногочисленных жилых домах начали одно за другим загораться пугливые окошки.


   В среду Семен Михайлович Зимин был сильно занят – он пил горькую. То есть пил он, конечно, не весь день, а только где-то с двух часов пополудни, а до этого времени у него были другие дела.
   В начале одиннадцатого утра ему позвонили, и официальный голос осведомился, на самом ли деле он – Семен Михайлович Зимин, деловой партнер и хороший знакомый господина Рамазанова. Зимин этого звонка ждал, хотя и не так быстро. Такая оперативность органов следствия его неприятно удивила, но он взял себя в руки и спокойно ответил, что да, Семен Михайлович Зимин – это точно он, а не кто-нибудь другой. А что такое?
   Ему коротко и ясно ответили, что такое и почему, и в заключение спросили, сможет ли он опознать тело. Зимин ответил, что да, конечно, сможет, и незамедлительно выехал по указанному адресу. Честно говоря, ему не терпелось собственными глазами убедиться в том, что Адреналина больше нет.
   И он убедился.
   По правде сказать, Зимин вовсе не собирался уходить в праздничный запой по поводу смерти Адреналина. У него была масса дел – не криминальных, а обычных, каких у каждого нормального бизнесмена каждый день бывают сотни, – и он намеревался сразу же после процедуры опознания и неизбежной беседы со следователем спокойно этими делами заняться, но...
   Он-то рассчитывал увидеть Адреналина – пускай мертвого, в крови, с простреленной, может быть, головой, окоченевшего, синего, но Адреналина все-таки, а не то, что показали ему в морге! Это была какая-то растерзанная баранья туша с неопределенным тошнотворным комком на месте головы, и опознать это, с позволения сказать, тело ему удалось только по некоторым особым приметам. В общем, зрелище было кошмарное, и Зимина оно впечатлило до такой степени, что, возвращаясь из морга к себе в офис, он почувствовал, что вот-вот потеряет сознание прямо за рулем, плюнул и поехал домой – напиваться.
   Отпустило его далеко не сразу, но отпустило все-таки, и в голову перестала лезть всякая мистическая чушь вроде того, что Адреналин теперь будет приходить к нему по ночам – такой, каким он видел его в морге: без лица, почти без головы, с изуродованным, изгрызенным пулями телом. Зимин пришел к выводу, что лекарство помогает, и приналег на него, чтобы кошмарное видение ушло совсем и больше не возвращалось. Он хорошо понимал, что делает, но остановиться уже не мог и часам к пяти пополудни окончательно погрузился в туман. В тумане этом он снова пил и делал что-то еще – что-то, от чего жена его визжала, и стонала, и совершенно неприлично ухала, прямо как филин в ночном лесу, и убрела потом от него с удивленными глазами, с трудом переставляя ноги.
   Очнулся он в четвертом часу утра, на полу кабинета, с задранными на диван ногами и почему-то замотанный в медвежью шкуру, как витязь на привале. Голова у витязя была пустая и гудела, как трансформаторная будка, но в целом состояние было вполне удовлетворительное, из чего сам собой напрашивался не слишком оригинальный вывод, что виски "Джонни Уокер" – продукт действительно качественный.
   Сразу же вслед за этим выводом в гудящей пустоте его сознания возникло одно-единственное слово – Филатов. Почему именно Филатов, а не Адреналин, Зимин не знал, но тут же сел, будто подброшенный пружиной, смутно ощущая, что пропил, проспал, проворонил что-то важное.
   Да, "Джонни Уокер" помог, и образ Адреналина с развороченной головой хоть и не исчез совсем из сознания Зимина, но сжался, утратил объем и свой пугающий реализм, выцвел и сделался плоским и размытым, как скверная фотокопия известной картины в школьном учебнике. Теперь это была просто картинка: хочешь – возьми ее в рамочку, повесь на стенку и любуйся в часы досуга, а хочешь – подотрись ею и спусти в унитаз. Старина Джонни, джентльмен в красном кафтане, белых лосинах, котелке и высоких сапогах для верховой езды, с тросточкой в руке, широко шагающий по золотому полю известной всему миру этикетки, помог Зимину, но он же его и подвел, заставив забыть о Филатове и выпустить его из поля зрения на непозволительно долгий срок, на целые, пропади они пропадом, сутки.
   Зимин высвободился из теплых меховых объятий медвежьей шкуры, перебрался с пола на диван и попытался сообразить, почему его так беспокоит Филатов – персонаж с его точки зрения второстепенный, малозначительный и где-то даже комический. Ну, Филатов... Плечистый лох, которого они с Лузгиным намеревались обчистить. И обчистят непременно, как только Лузгин выйдет из своей дурацкой больницы, куда угодил с дурацким переломом, случившимся в самое неподходящее время.
   Вот то-то и оно, что в неподходящее. Как-то уж очень ловко это получилось. Обо всем договорились, все подготовили, спланировали... Оставалось, что называется, только кнопочку нажать, и вдруг – бац! – он, видите ли, в больнице... Странное какое-то совпадение, нехорошее. С душком.
   Да и сам Филатов – фигура довольно неопределенная, требующая незамедлительного прояснения. Это в субботу, когда Зимин уламывал адвоката рискнуть карьерой ради огромного куша, Филатов выглядел безмозглым шкафом, динозавром-альтруистом, лопухом с большими деньгами. А теперь? Кто, кстати, привел его в Клуб – уж не Мирон ли? Точно, Мирон! Тогда, в субботу, Зимин не придал этому значения, потому что еще не знал, что Мирон под него копает. А теперь знал, и Филатов начал понемногу представать перед ним в новом свете. Кто он вообще такой, этот Филатов? Откуда взялся? Чем живет? Зачем пришел в Клуб? И эта дикая история с пожертвованием полутора миллионов на клизмы – что это, врожденная глупость или грубая провокация?
   Зимин с размаху ударил себя кулаком по лбу. Кретин! Ну конечно, провокация! ТАКИХ дураков, каким выглядел Филатов, на свете просто не бывает, зато провокаторов – сколько угодно. Хоть пруд пруди. И на кого они только не работают! На ментовку, на ОБЭП, на бандитов, конкурентов, газетчиков... Мирон, кстати, был газетчиком, и именно он притащил этого своего Филатова в Клуб. Ой-ей-ей!
   Он заставил себя успокоиться – с трудом, но заставил. Ну ладно. Допустим, это была провокация. Допустим даже, что она удалась и что господин адвокат сейчас ни в какой не в больнице, а, скажем, в следственном изоляторе. Ну и что? Он-то, Зимин, здесь при чем? Ну, сдаст его Лузгин, и что? Не было этого, гражданин следователь! Это он на меня, простите, клепает. Да и с чего бы вдруг Лузгину оказаться в СИЗО? Что, убил он кого-нибудь? Украл? Счета перепутал – так это по ошибке... Нет, провокация, наверное, все же отпадает. Странная какая-то провокация. Глупая и бесцельная. Если подумать, то в СИЗО их надо было бы сажать вдвоем – господина адвоката, и его, Семена Зимина, за компанию. Счетов-то было два, и денежки Лузгин должен был поделить пополам. Если бы он это сделал и если бы его на этом замели, сидеть бы им сейчас в соседних камерах...
   Словом, в данный момент все упиралось в Лузгина. Думать о Филатове было бесполезно: Зимин о нем ничего не знал.
   Он вскочил с дивана и, как был, в носках, трусах, мятой рубашке и сбившемся на сторону галстуке, побежал искать телефон. Набирая номер Первой Градской, Зимин подумал, как это будет смешно, если вдруг окажется, что Лузгин спокойно спит на койке в травматологии – с ногой на растяжке, с уткой под кроватью и с перемазанной манной кашей физиономией.
   Но посмеяться ему не довелось, потому что сонная тетка на том конце провода, пошуршав бумагами, ответила, что больной Лузгин в больницу не поступал – ни во вторник, ни в среду, ни сегодня ночью. Не было его там! Подпустив в голос толику искреннего беспокойства и легкого недоумения, Зимин слезно попросил посмотреть еще раз. Тетка посмотрела, но от этого фамилия Лузгина в ее списках не появилась, и Зимин, поблагодарив, повесил трубку.
   И что теперь?
   А вот что!
   Зимин покосился на часы, которые показывали всего-навсего три минуты пятого, обругал их за это нехорошим словом и после секундного колебания набрал домашний номер Лузгина. Звонить, конечно, было до неприличия рано, но ждать Зимин не мог – вернее, не хотел. Подумать было страшно: ждать до десяти, до одиннадцати часов, когда госпожа адвокатша наконец соизволит проснуться, хлобыстнуть кофейку и протереть заплывшие со сна глаза. Да, именно госпожа адвокатша; что-то подсказывало Зимину, что самого Андрея Никифоровича он дома не застанет.
   Набирая номер, он заранее готовился долго ждать, слушая длинные гудки, а потом еще дольше извиняться, объясняться, ссылаться на крайнюю необходимость и нижайше просить прощения за столь ранний звонок. Ничего подобного! Госпожа адвокатша схватила трубку после первого же гудка и вовсе не сонным, а, наоборот, каким-то очень напряженным и странно дрожащим голосом спросила, почти выкрикнула: "Андрей?!"
   Зимину стало нехорошо от этого возгласа, но он взял себя в руки, извинился, представился и сказал, что он как раз таки и хотел узнать, дома ли Андрей Никифорович и если нет, то где, по мнению госпожи адвокатши, он может сейчас находиться.
   Всхлипывая и сморкаясь, госпожа адвокатша рассказала ему весьма странную историю, которая показалась Зимину не столько странной, сколько настораживающей. Во вторник, где-то в районе обеда, – госпожа адвокатша как раз успела встать с постели, выпить кофе, принять ванну и набросить на мокрые плечи халат – Андрей Никифорович совершенно неожиданно ворвался в квартиру. Не вошел, нет, а вот именно ворвался, и вид при этом он имел настолько дикий и предосудительный, что у супруги его глаза на лоб полезли. Был Андрей Никифорович непривычно взволнован, взъерошен и растрепан, одежда его пребывала в беспорядке, а лицо носило несомненные следы рукоприкладства.
   – А нога? – не удержался от ненужного вопроса Зимин.
   – При чем тут нога? – раздраженно ответила госпожа адвокатша. – Какая нога? Я же вам говорю, он чуть ли не бегом вбежал... С рукой у него было что-то не то, с правой. Болела она у него, по-моему. Он сказал, что упал, поскользнулся на льду...
   Зимин отметил про себя, что Лузгин во вторник врал гораздо больше, чем это приличествует даже человеку его профессии. Да и врал он как-то очень уж однообразно: поскользнулся, упал... Похоже, выдумыванием более правдоподобных и занимательных историй он себя просто не утруждал – то ли по недостатку времени, то ли по какой-то иной причине. С чего бы это вдруг?..
   Итак, поскользнувшийся и повредивший руку адвокат Лузгин вбежал в свою квартиру (это на сломанной-то ноге!), левой, здоровой рукой сдернул с антресолей дорожный чемодан, побросал туда какие-то носильные вещи, бритву, зубную щетку, туда же бросил все деньги, какие были в доме, включая и те, что хранились в тайнике под газовой плитой, заявил насмерть перепуганной жене, что должен срочно уехать по делам, и был таков. Куда именно он едет, по каким таким делам и, главное, на какой срок, господин адвокат не упомянул – вероятно, по рассеянности, – но зато не велел обращаться в милицию, поднимать на ноги знакомых и вообще предпринимать какие бы то ни было шаги к своему отысканию. Обещал, правда, позвонить, но вот до сих пор не звонит, и что думать по этому поводу, совершенно непонятно...
   Зимина так и подмывало ляпнуть: "А что тут думать, устраивайся на работу, дура, и вообще привыкай к холостяцкой жизни", но ничего подобного он, разумеется, госпоже адвокатше говорить не стал. Вместо этого он пробормотал какие-то слова утешения: мол, мало ли что, всякое бывает, все обойдется, и раз обещал позвонить, то позвонит непременно, – поблагодарил за информацию, еще раз извинился за ранний звонок, вежливо распрощался и повесил трубку.
   Уф!
   Итак, Лузгин со всей очевидностью бежал – бежал без оглядки, как крыса с тонущего корабля, бросив на произвол судьбы и жену, и контору, и все нажитое непосильным трудом имущество. Бежал с битой мордой, с поврежденной рукой, а это могло означать только одно: что-то там не заладилось у него с Филатовым, раз он так нагло врал Зимину по телефону, а потом так поспешно рванул когти. Если бы не битая его морда и не эта поврежденная рука, Зимин решил бы, что господин адвокат его вульгарно кинул, присвоив себе все деньги Филатова целиком. А так...
   Впрочем, эта драная кошка, мадам Лузгина, тоже могла соврать по наущению своего муженька. А муженек в это самое время мог преспокойно сидеть рядом с нею и в уме подсчитывать барыши. Хотя подсчитывать-то как раз было нечего: полтора миллиона – это полтора миллиона, сколько их ни пересчитывай...
   Зимин скрипнул зубами. Как не вовремя он пустил все на самотек и ударился в загул! А с другой стороны, невозможно ведь уследить за всеми: и за Адреналином, и за Мироном, и за страшненьким Витьком, и за Лузгиным, и за Филатовым... Все они будто нарочно из кожи вон лезли, чтобы отравить Семену Зимину существование, а у него, у Зимина, была на них на всех только одна пара глаз. Одна пара глаз, одна голова и всего-навсего одна пара рук. Что же ему, разорваться? Возможно, не стоило хвататься за все сразу, одновременно... Так ведь он и не хватался! Кто хватался-то? Он, Зимин, спокойно и планомерно занимался Сидяковым, и тут на него посыпалось как из рога изобилия: сначала подполковник, потом Филатов со своими деньгами, потом Мирон, потом Адреналин с этой своей идиотской идеей продать фирму за тридцать тысяч какому-то ловкачу... А теперь вот Лузгин взял и сбежал, и где его искать – непонятно. И сбежал ли он на самом деле – тоже непонятно.
   Не слишком быстрый, приземленный ум Зимина обладал свойством обостряться в критические моменты. И сейчас, не отвлекаясь на такую ерунду, как самоанализ, он спокойно и логично обдумал один вопрос: если предположить, что жена Лузгина говорила правду и что муженек ее бежал с пустыми руками и битой физиономией, преследуемый, по всей видимости, узнавшим о готовящемся кидняке Филатовым, то откуда ему, Филатову, могли стать известны планы господина адвоката? Может быть, во время своего первого визита он установил в конторе подслушивающее устройство? Возможно, но маловероятно. Это был бы весьма странный способ контролировать порядочность Лузгина.
   Гораздо более правдоподобным Зимину показался другой вариант: подслушивающее устройство было установлено в конторе задолго до появления там Филатова. О, это было превосходное устройство, многоцелевое, автономное, не нуждавшееся в замене батареек и техническом обслуживании, самообучающееся, эффективное и с ласкающим глаз классическим дизайном. Оно могло принимать посетителей, отвечать на телефонные звонки, разбирать бумаги, управляться с компьютером и пылесосом, приносить кофе на серебряном подносике, подавать виски и все время держать ушки на макушке в ожидании своего часа. А когда час пробил, оно, это устройство, действуя согласно заложенной в него программе, продало подслушанную информацию тому, кто больше заплатил. Даже самая преданная любовница и самая вышколенная секретарша – это, прежде всего, человек, то есть, попросту говоря, подлая свинья.
   Но даже если Зимин и ошибался в своих предположениях, секретаршу господина адвоката все равно следовало отыскать и расспросить. В конце концов, если даже жена не знает, куда подевался этот трусливый ублюдок, то на свете остается только один человек, который может это знать, – секретарша.
   Было уже без четверти пять. Впрочем, это больше не имело значения: Зимину сейчас было не до соблюдения правил хорошего тона, да и долговязый Витек никогда не обижался на неурочные звонки, если речь шла о возможности срубить деньжат. Отправить кого-нибудь на тот свет ему было в кайф – вроде как исподтишка плюнуть в тарелку, да так, чтобы тот, кто из этой тарелки поест, ноги протянул. Способ, которым он убивал людей, был таким же подлым, как сам Витек, и именно поэтому не вызывал в нем никакого протеста. По сути дела, это не Зимин должен был платить ему деньги, а он Зимину – за удовольствие. Но этот мир устроен так, что платит тот, у кого деньги имеются, а не тот, у кого их нет.
   Он позвонил Витьку, и Витек четко ответил: "Всегда готов!" Зимин велел ему ждать звонка, отключился и снова набрал номер квартиры Лузгина. На этот раз госпожа адвокатша долго не брала трубку, а когда взяла, голос у нее был совершенно сонный: видно, только что задремала, сваленная с ног усталостью и волнением, а тут снова этот Зимин...
   Зимин рассыпался в извинениях, а когда извинения были, хоть и с неохотой, приняты, спросил, не знает ли госпожа адвокатша координат секретарши Андрея Никифоровича.
   Его собеседница мигом проснулась.
   – Этой змеи? – переспросила она, заставив Зимина усмехнуться. – Вы думаете, он может быть у нее? Да я...


скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30

Поделиться ссылкой на выделенное