Андрей Воронин.

Я вернусь...

(страница 20 из 30)

скачать книгу бесплатно

   – Что за глупости? – возмутился Лузгин. – Что ты себе позволяешь? От кого я, по-твоему, прячусь? Уж не от тебя ли, Семен Михайлович? Много на себя берешь! Не веришь мне, так не поленись, набери номер Первой Градской, проверь. А заодно спроси там, не примет ли тебя хороший психиатр. По поводу паранойи в начальной стадии.
   – Почему "там"? – опять насторожился Зимин. – Если ты в больнице, то с твоей точки зрения "там" – это "тут". В терминологии путаешься, господин стряпчий? Совсем заврался?
   – "Тут" – это у меня в палате, – сдержанно ответил Лузгин. – А "там" – это в справочном бюро, куда ты позвонишь, когда перестанешь клевать мне мозги. Какая муха тебя укусила?
   – Не люблю совпадений, – проворчал Зимин. Он поднял глаза и увидел долговязого ценителя поэзии. Тот уже был здесь – стоял, нетерпеливо переминаясь, перед запертой дверцей и, сложившись пополам, заглядывал в запорошенное снегом окошко. – Прямо как ты, – добавил он и потянулся через соседнее сиденье, чтобы открыть дверцу. – Ладно, выздоравливай. У меня тут дела, я потом тебе перезвоню.
   – Можешь не напрягаться, – буркнул Лузгин. – Очень ты мне нужен со своими звонками!
   Зимин прервал связь и раздраженно бросил телефон на заднее сиденье. Калека, черт бы его побрал! Инвалид умственного труда...
   – Привет, – усаживаясь рядом с Зиминым, сказал долговязый. – Дела решаешь? Базары трешь?
   Зимин покосился на него с холодным удивлением, как на говорящего таракана.
   – Что-то ты сегодня больно разговорчивый, – сказал он тоном, который, по идее, должен был сразу поставить долговязого на подобающее ему место. – К чему бы это?
   – К дождю, наверное, – даже и не подумав становиться на место, ухмыльнулся долговязый. – Я, конечно, могу и помолчать, только не было бы хуже...
   – Черт, – ни к кому не обращаясь, уронил в пространство Зимин. – И этот туда же! Вы что, сговорились сегодня?
   – Ни с кем я не сговаривался, – возразил долговязый. – А что именно сегодня, так это ты сам виноват. Я тебя, между прочим, уже почти сутки разыскиваю. Опять, небось, зелье свое готовил? Звоню, звоню – никакого эффекта!
   – Так, – упавшим голосом сказал Зимин. – И ты, значит, тоже? Ну, я же говорю: сговорились! И что у тебя за новости? Поганые, надо полагать?
   Долговязый вынул сигареты и закурил, даже не подумав спросить у Зимина разрешения. Растаявший снег капельками поблескивал на его длинных и волнистых каштановых волосах, собранных на затылке в перехваченный кожаным шнурком хвост. Талая вода блестела и на его длинном, немного смахивающем на лошадиную морду лице, и долговязый, раскурив сигарету, вытер лицо ладонью.
   – Поганые? – переспросил он, выдержав драматическую паузу. – Это кому как. Кому поганые, а кому – чистый, не облагаемый налогом доход.
Мне, например. Большой доход, понял?
   – Пойму, когда перестанешь кривляться и начнешь говорить по-человечески, – сдерживаясь, пообещал Зимин.
   – Как скажешь. В общем, кое-кто раскопал твои кассеты и намерен устроить большую бучу. И еще этот кое-кто подозревает, что Сидяков, например, перекинулся не сам по себе, а с чьей-то помощью.
   – Кое-кто? – с ударением спросил Зимин.
   – Ты мне деньги должен, – напомнил долговязый.
   Зимин сдержал желание выругаться, полез за пазуху и передал долговязому конверт. Тот без тени смущения полез в конверт, пересчитал деньги и снова уставился на Зимина ничего не выражающим взглядом.
   Намек был ясен. Зимин все-таки не удержался, выругался, опять полез за пазуху и резко, как пистолет, выдернул из кармана бумажник. Трясущейся рукой он выгреб из бумажника все, что там было, ссыпал в горсть мелочь и сунул мятый, рассыпающийся ком бумажек и монет в руки долговязому.
   – На, подавись! Видишь, нету больше. Карманы выворачивать?
   – Надо будет, так и вывернешь, – спокойно произнес долговязый, распихивая деньги по карманам. Рассыпавшуюся по сиденью мелочь он собирать не стал. – Миронов под тебя копает. Помнишь его? Плотный такой, коренастый, бывший боксер.
   – Миронов? А, Мирон! Газетчик, да? Что ж, ничего удивительного. Сказывается привычка рыться на помойках, вынюхивать... Ну что ж тут поделаешь. В конце концов, Адреналин прав: каждый сам выбирает, когда ему уйти в тень.
   Он перегнулся через спинку, взял с заднего сиденья свой портфель и, порывшись в нем, осторожно подал долговязому крошечный бумажный сверток. Долговязый не менее осторожно принял у него сверток и спрятал его в нагрудный карман куртки. Карман он застегнул на "молнию" и для верности аккуратно пригладил сверху ладонью.
   – Зверская штука, – сказал он. – Интересно, что будет, если ее в супчик плеснуть?
   – Не стоит, – сказал Зимин. – Хватит того, что ты туда плюешь. По-моему, твоя слюна ядовитее. Ты кусать своих клиентов не пробовал?
   Долговязый Витек не обиделся.
   – Надо будет попробовать, – сказал он. – Ну, ладно. А деньги когда?
   – Будут тебе деньги, – устало пообещал Зимин. – Будут, не волнуйся. Ты, главное, дело сделай.
   – В пятницу? – уточнил Витек.
   – Ты что, ошалел? К Клубу его нельзя подпускать на пушечный выстрел! Смерти моей хочешь?
   – Не-а, – честно ответил Витек, – не хочу. – Если ты помрешь, кто мне тогда башлять будет? Так, значит, до пятницы?
   – И чем скорее, тем лучше, – кривя рот, сказал Зимин. – Пока он еще что-нибудь не придумал.
   – Не придумает, – пообещал Витек и вышел из машины.
   Проводив его взглядом, Зимин собрал рассыпанные по сиденью монеты, проверил, не закатилось ли что-нибудь под сиденье, ссыпал монеты обратно в бумажник, бумажник спрятал в карман и только после этого запустил двигатель.


   Душещипательная история, которую адвокат Андрей Никифорович Лузгин рассказал Зимину по телефону – поскользнулся, упал, очнулся – гипс, – на самом деле, как верно заподозрил Зимин, была далека от действительности. История эта была гораздо сложнее и имела намного большую протяженность во времени, чем та дурацкая случайность, на которую сослался в телефонном разговоре господин адвокат. Нет, правда, где это видано, чтобы такие прекрасно упакованные, уверенные в себе, великолепно одетые, прилизанные, лощеные джентльмены вдруг ни с того ни с сего падали посреди людной улицы, напротив собственной конторы, поскользнувшись на каком-то там гололеде, ломали себе голени аж в двух местах и пробивали лбом дверцу собственного серебристого «мерседеса»?! Нет, оно, конечно, все под Богом ходим, да только лощеные джентльмены потому и выглядят такими благополучными, что ходят с оглядкой и, что самое главное, по правильной, нужной дорожке.
   Дело тут было вовсе не в гололеде, а, как это часто бывает с такими вот прилизанными джентльменами, в обыкновенной человеческой жадности. Ну да, той самой, которая, по словам самого Андрея Никифоровича, сгубила великое множество фраеров. Андрей Никифорович, человек в высшей степени разумный, осторожный и многоопытный, повел себя в этой истории так же, как повел себя в истории с пресловутыми кассетами Мирон, то есть, грубо говоря, как дурак.
   Прежде всего, Андрею Никифоровичу, не следовало в эту историю впутываться. Не надо было ему слушать Зимина вообще. Ну и что, что семьсот пятьдесят тысяч? Деньги эти были чужие, и нечего было разевать на них рот. Сделал бы то, о чем его просили, получил бы свой гонорар и горя не знал. Впервой ему, что ли, было иметь дело с чужими деньгами? Но вот не утерпел, поддался соблазну... Видно, тот понедельник и впрямь выдался несчастливым.
   Да нет, снова не то. Прежде всего, в самую первую очередь, не следовало Андрею Никифоровичу спать со своей секретаршей. Или, если уж стало невтерпеж, если прелести великолепной Зинаиды Александровны так уж застили господину адвокату белый свет, гнать ее надо было из конторы – гнать взашей, как это сделал со своей секретаршей премудрый Адреналин сразу же после того, как попользовался ею. Неформальные отношения между шефом и секретаршей – вещь, в принципе, удобная, но, увы, чревата порой самыми непредвиденными последствиями. Прогнать Зинаиду Александровну взашей после первого свидания в неформальной обстановке Андрей Никифорович не решился – рука не поднялась. Уж очень хороша была Зинаида Александровна – и в постели, и на рабочем месте, и на людях, и в обществе... Такую секретаршу в наше время черта с два найдешь, такую воспитывать надо, растить, холить и лелеять. И натаскивать, как фокстерьера, не жалея времени и сил...
   Без Зинаиды Александровны у Андрея Никифоровича застопорилась бы вся работа на весьма неопределенный срок, возможно навсегда. А постель?.. Да такую любовницу днем с огнем не сыщешь! Таких нынче просто не делают, вот что. Разучилась мировая промышленность выпускать таких любовниц. Нынешние, молодые, плоскогрудые и ногастые лахудры только и умеют, что мычать, извиваться да тянуть из мужика деньги, причем последнее они делают наиболее профессионально. Зинаида Александровна в этом плане тоже была представительницей вымирающего вида. Любовью она занималась с полной самоотдачей, неистово и страстно, поразительно умело и неутомимо и настолько изобретательно, что ей бы даже Эдисон позавидовал. А главное, что через пять минут после бурного, неистового секса, если того требовали обстоятельства, она вновь была холодна и деловита, корректна и идеально одета и подмалевана – словом, хоть сейчас на светский раут. Андрей Никифорович еще только начинал приходить в себя и искать на полу брюки, не говоря уж о галстуке, который почему-то всегда оказывался в самых неожиданных местах – на люстре, к примеру, – а в конторе уже царил идеальный порядок, и Зинаида Александровна подавала ему чашечку кофе с рюмочкой коньяка, а заодно и список назначенных на остаток дня встреч с клиентами. Ну и кто, скажите на милость, пребывая в здравом уме, решился бы по собственной воле отказаться от услуг Зинаиды Александровны?
   Вот он и не решился и впервые пожалел об этом поздним вечером того несчастливого понедельника, лежа на шелковых скользких простынях в уютной, со вкусом обставленной холостяцкой квартирке Зинаиды Александровны, глядя, как мигает за окном неоновая реклама, и вполуха слушая полусонную болтовню своей секретарши.
   – Боже, как я устала от этой страны, – говорила Зинаида Александровна, прильнув гладкой прохладной щекой к горячей безволосой груди Андрея Никифоровича. На голой этой груди, помимо слегка взлохмаченной, но все равно прекрасной головки секретарши, лежал еще и галстук господина адвоката – как всегда, в самом неожиданном месте. – Вы знаете, ведь моя бабушка по материнской линии была фрейлиной императрицы...
   В постели они тоже обращались друг к другу на "вы" и по имени-отчеству. Это придавало сексу особую пикантность и притом исключало опасность проговориться при посторонних – при жене господина адвоката, например.
   Господин адвокат рассеянно погладил Зинаиду Александровну по гладкой спине, с удовольствием окинул взглядом ее великолепное стройное тело, отчетливо выделявшееся на фоне темно-синей простыни, и сказал:
   – Фрейлина... Да, похоже. Вы похожи на внучку фрейлины.
   При этом он попытался прикинуть, сколько в таком случае его секретарше должно быть лет, но довести свои вычисления до конца просто не отважился. Нет, почему же... Фрейлинами были и девочки... кажется. А потом революция, ссылка, эмиграция какая-нибудь – в общем, не до личной жизни. Родила поздно, лет в сорок, и дочь ее тоже поздно вышла замуж и поздно родила... Говорят, поздние дети – самые удачные... Но все равно, все равно... А, черт, какая разница!
   Внучка фрейлины... Андрей Никифорович осторожно, не причиняя боли, но сильно сдавил ладонью округлую, выпуклую и восхитительно упругую ягодицу секретарши. Зинаида Александровна в ответ слегка прогнулась, как разомлевшая от тепла и ласки кошка, обвила ногу адвоката своими великолепными ногами, и он ощутил бедром горячее нежное прикосновение и легкое покалывание упругих вьющихся волос. Внучка фрейлины... Андрей Никифорович опять почувствовал растущее возбуждение. Внучка фрейлины! В этом было что-то чертовски будоражащее, порочное, никем ни разу не испытанное. Веера, реверансы, кринолины, свечной воск, потупленные глаза и бешеное распутство под опущенным балдахином... Да, Зинаида Александровна наилучшим образом вписывалась в эту картину.
   – Царство победившего хама, – продолжала между тем секретарша, не забывая плавно потираться о бедро Лузгина. – Как я от этого устала, если бы вы только знали! Устала с самого рождения, заранее и навсегда... Мне здесь душно, плохо. Ведь есть же места, где все не так! Женева, Цюрих, Париж... Или Беверли-Хиллз, например.
   Андрей Никифорович внутренне поджался. Про Беверли-Хиллз он сегодня слышал уже во второй раз. Первый раз – от Зимина, когда тот соблазнял его большими деньгами и сулил блестящую карьеру в самом фешенебельном из пригородов Сан-Франциско, и вот теперь, вторично, от своей секретарши, которая во время их с Зиминым беседы, между прочим, находилась в приемной, за тоненькой перегородкой, за дверью... Это могло быть совпадением, в которые так не верил адвокат Лузгин, а могло и не быть.
   – Клянусь, если бы у меня были деньги, я бы здесь и минуты лишней не задержалась, – щекоча горячим дыханием щеку Лузгина, с жаром вымолвила Зинаида Александровна. – Все бы бросила, слова бы никому не сказала...
   Тут возбуждение господина адвоката, к началу разговора достигшее уже вполне приличных размеров, вдруг резко пошло на убыль, и в близости горячего, упругого и шелковистого женского тела ему почудилось что-то неприятное и даже опасное, словно не женщина рядом с ним лежала, а здоровенная голодная анаконда, способная, по слухам, умять человека в один присест, не затрудняясь даже пережевыванием пищи. Слова бы не сказала... Это что, намек?
   – Что мне, в сущности, надо? – все так же нежно бормотала секретарша, лениво обводя наманикюренным пальцем сосок Андрея Никифоровича. – Я закоренелая холостячка с минимальными запросами... Тысяч двести, двести пятьдесят... Это же смешно, ей-богу.
   – Действительно, смешно, – напряженным голосом сказал Лузгин, осторожно от нее отодвигаясь. – Двести пятьдесят тысяч! О чем тут, в самом деле, говорить? Смех, да и только!
   Возбуждение его увяло совсем, скукожилось и безжизненно завалилось на бок, из горячего, пульсирующего и твердого вдруг сделавшись холодным и сморщенным, как соленый бочковой огурец.
   – Конечно, смешно, – сказала Зинаида Александровна, снова придвигаясь к нему вплотную и обхватывая вялое средоточие адвокатской сексуальности своими умелыми пальцами. – Если от семисот пятидесяти отнять двести пятьдесят, останется пятьсот. Полмиллиона! Неужели этого мало? По-моему, вполне приличный стартовый капитал для талантливого юриста в самом расцвете творческих сил!
   Смысл этих речей столь разительно контрастировал с ее нежным полусонным голосом и, главное, с умелыми и осторожными движениями ее ловких пальцев, что Андрей Никифорович неожиданно полностью потерял контроль над собой.
   – Совсем рехнулась, сука! – взвизгнул он и, оттолкнув Зинаиду Александровну, кубарем скатился с постели. Предмет его мужской гордости при этом чуть было не остался у секретарши в руке, но та, в отличие от шефа, самообладания не потеряла и успела вовремя разжать пальцы. – Ты что, б..., потаскуха, шантажировать меня вздумала?!
   – Как это пошло, – грациозно садясь на постели и нашаривая на тумбочке сигареты, с отвращением произнесла Зинаида Александровна. – Царство победившего хама... Какой это, в сущности, нонсенс – интеллигенты в первом поколении! Потри такого интеллигента салфеткой, сними тоненький верхний слой, и обнаружится все тот же хам – грязный, подлый, заскорузлый, ничего не признающий, кроме грубой силы... Жадный... Животное в галстуке.
   – Не у всех же бабушки были придворными б...ми, – парировал господин стряпчий, трясущимися руками натягивая штаны. – Надо же, до чего живучая порода! Давили вас, давили... Рептилия замшелая, секретутка с собачьей родословной, а туда же – шантажировать! Денег ей... Париж, блин! Женеву ей подавай!
   – Вы забыли надеть белье, – холодно и вместе с тем томно заметила Зинаида Александровна, полулежа на постели в своем натуральном виде и изящно поднося к красивым губам зажженную сигарету. – Боюсь, ваша супруга будет несколько шокирована такой забывчивостью.
   – Срать я хотел и на супругу, и на белье, и на тебя, потаскуха, – грубо ответил Лузгин, но трусы свои забытые все же подобрал и, скомкав, затолкал в карман.
   Зинаида Александровна величественно и непринужденно пропустила очередное оскорбление мимо ушей. Она боком, очень грациозно села на постели, поджав под себя красивые ноги, и, казалось, целиком сосредоточилась на процессе курения. Длинные ресницы ее были томно опущены, на красивых, округленных для затяжки губах играла загадочная полуулыбка, изящные пальцы с идеально ухоженными ногтями привычно и как-то очень по-светски сжимали длинный костяной мундштук, и была она все-таки чертовски, ослепительно хороша – внучка фрейлины, красавица, распутная скромница, светская львица... Древняя рептилия, во всей своей наводящей ужас красе вынырнувшая вдруг из тихого омута. Глядя на нее, Андрей Никифорович вдруг почувствовал себя каким-то маленьким, неуклюжим, смешным и грязноватым – действительно, выбившимся из грязи в князи хамом, этакой зловонной сморщенной горошиной внутри тонкой, хрупкой и пустой золоченой скорлупы.
   Он рывком затянул под воротом сорочки галстук, оправил пиджак, наклонившись, пригладил перед туалетным зеркалом волосы, выпрямился и расправил плечи. Шок уже прошел, Андрей Никифорович взял себя в руки и вспомнил о том, что брань и оскорбления никогда и никому не помогали в улаживании по-настоящему трудных и сложных проблем. Господин адвокат вернулся в свою золоченую скорлупу, закрылся в ней, задраился наглухо и напоследок опустил на лицо непроницаемое забрало джентльменской невозмутимости.
   – Прошу меня простить, – корректно и сухо сказал он, глядя поверх гладкого голого плеча Зинаиды Александровны на вспышки рекламы в замерзшем окне. – Боюсь, я позволил себе проявить недопустимую несдержанность. Мне бы очень не хотелось, чтобы этот прискорбный инцидент как-то повлиял на... э... наши профессиональные взаимоотношения. Я... Словом, вы должны меня понять. Мужчины очень не любят, когда их бьют по... гм... ниже пояса.
   – Да, – не поднимая глаз, согласилась Зинаида Александровна и, округлив губы, выпустила из них плотное дымное облачко. – Мне следовало иметь это в виду, простите. Да, вы правы, не стоило вести дело подобным образом. Мне очень жаль, поверьте...
   – Так забудем? – с самой сердечной улыбкой предложил Лузгин. – Вы не подумали, я погорячился... В конце концов, не ссорятся только те, кто совершенно друг другу безразличен.
   – Забудем, – с легким вздохом согласилась Зинаида Александровна. Она поднялась с постели, потушила в пепельнице сигарету, сделала шаг в сторону Лузгина, но передумала, отвернулась, подошла к окну и стала смотреть в него, крест-накрест обхватив руками голые плечи. Она не испытывала ни малейшей неловкости, разгуливая обнаженной перед своим упакованным в выходной костюм работодателем; она была выше этого, да и стыдиться ей, по правде говоря, было нечего – прятать под одеждой такую фигуру просто грешно. Да еще в ее возрасте... – Забудем, – повторила она, глядя в окно. – Непременно забудем, сразу же после того, как уладим наши финансовые разногласия. Думаю, мое предложение можно с чистой душой назвать взаимовыгодным.
   – Мне так не кажется, – обращаясь к ее гладкой голой спине, вежливо возразил Лузгин. – Предложение, бесспорно, любопытное, но в его нынешнем виде оно представляется мне совершенно неприемлемым. Как это ни прискорбно, но, увы... Единственное, что я могу вам твердо обещать, – это что я тщательно обдумаю ваше предложение и выдвину встречное, более... гм, прошу прощения... более разумное.
   Больше всего ему сейчас хотелось прыгнуть вперед, как делал он это в Клубе, в тесном кругу потных торсов и ощеренных пастей, схватить голое податливое тело стальными пальцами, вонзить ногти в упругую плоть, в перечеркнутую предательскими поперечными морщинками, но все еще восхитительно гладкую шею, сдавить изо всех сил, чтобы хрустнула переломленная гортань, чтобы кровь брызнула из-под ногтей и вывалился наружу почерневший язык... Чтобы это красивое тело в последний раз выгнулось дугой, содрогнулось в мучительном спазме и обмякло – навсегда, навсегда...
   Но как раз этого-то он и не мог себе позволить. Самый простой способ – не всегда самый лучший. Ему не раз приходилось выступать на процессах по уголовным делам, и он знал, что даже самый опытный преступник всегда оставляет следы. Другое дело, что на предварительном следствии следы эти часто остаются незамеченными, затоптанными, пропущенными... Отсюда и бесчисленные "глухари", и так называемые "нераскрываемые" преступления... Себя Андрей Никифорович опытным преступником не считал; он вообще не считал себя преступником – с какой стати? И что с того, что он был гораздо умнее и гораздо грамотнее любого самого удачливого и опытного преступника? Что с того, что о связи его с внучкой фрейлины никто не знал? Что с того, что машина его осталась стоять у конторы, а сюда он приехал на такси? Все равно кто-то догадывался, кто-то видел, слышал, чуял; в квартире полно его отпечатков, и на подушке его волосы, и в ванной его зубная щетка и бритвенный прибор, и мужские тапочки в прихожей – его тапочки, с его запахом... Запаховая экспертиза – слыхали? Есть теперь и такая, черт бы ее побрал... И, как ни старайся убрать следы своего пребывания в квартире, что-нибудь непременно забудешь. Трусы вот забыл же! Не волос на подушке, не отпечаток пальца на ручке смывного бачка – собственные трусы! Где они, кстати? Ах да, вот же они, в кармане...
   И потом, эта рептилия, эта волчица благородных кровей, наверняка предвидела, что у него возникнет такое желание. Предвидела и приняла, наверное, меры. Письма какие-нибудь заготовила, предупредила кого-нибудь... Время у нее на это было. Немного, часа два, но ведь было же!
   – Я подумаю, – повторил он сдавленным от ненависти голосом.
   Зинаида Александровна повернулась к нему лицом и сверкнула своей восхитительной, немного печальной улыбкой.
   – Не стоит затрудняться, – сказала она. – Мне не хотелось бы усугублять наши разногласия унизительной процедурой торга. Джентльмен платит не торгуясь...
   – Или не платит вовсе, – добавил Лузгин.
   – Или не платит вовсе, – согласилась секретарша. – Но в таком случае джентльмен должен предвидеть последствия и быть к ним готовым.
   – Разумеется, – сухо сказал Лузгин. – Дамам в этом отношении проще: все последствия за них предвидят джентльмены.
   Секретарша снова улыбнулась.
   – Это относится только к глупым дамам, – сказала она. – К очень глупым. Таких, конечно, хватает, но их все же не так много, как вы думаете, и я к их числу не отношусь.
   Лузгин молча повернулся к ней спиной и пошел к дверям – от греха подальше.
   – Учтите, – сказала ему в спину секретарша, – учтите, Андрей Никифорович: меня лучше иметь в числе друзей, чем врагов. Я могу вам пригодиться, поверьте.
   Лузгин остановился на полпути и круто повернулся на каблуках.
   – Обойдусь, – процедил он сквозь зубы. Рука его слепо протянулась куда-то в пустоту, пошарила там и нащупала ножку торшера. Это было как раз то, что надо. – С трудом, но обойдусь. А ты, старая сука, заруби на своем аристократическом носу: только пикни...
   Он взял торшер двумя руками и медленно согнул ножку пополам. Матовый, приятно шероховатый на ощупь темно-коричневый пластик лопнул с сухим, похожим на пистолетный выстрел звуком, упрятанный внутри него стальной стержень согнулся, отвратительно скрипя. Руки у Лузгина были крепкие, спасибо Клубу. Затянув ножку в тугую петлю, господин адвокат с грохотом швырнул изуродованный торшер под ноги побледневшей секретарше.


скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30

Поделиться ссылкой на выделенное