Андрей Воронин.

Я вернусь...

(страница 18 из 30)

скачать книгу бесплатно

   Понимал он и то, что ступает с завязанными глазами на минное поле и что за жизнь его никто не даст и ломаного гроша. Адреналин шутить не любил, и вообще в Клубе шутников не жаловали. Если же клубная молодежь под предводительством неугомонного Адреналина принималась шутить, то от этих шуток у людей непривычных и вообще посторонних-волосы вставали дыбом по всему телу. Драки в общественных местах, вроде той, за которую Мирона с Филатовым загребли в кутузку, относились к разряду шуток; погромы лохотронных лотков, внезапные и необъяснимые пожары в казино и рихтовка стальными ломами игральных автоматов расценивались в Клубе как невинные шалости. Были еще и веселые розыгрыши, сопровождавшиеся, как правило, незначительными, но заметными и очень эффектными разрушениями муниципальной и частной собственности. Так, например, в середине октября парочка шутников, облачившись в утепленные гидрокостюмы, погрузилась ночью в уже ставшие ледяными воды Москвы-реки и, провозившись там почти час, с помощью еще двоих шутников, остававшихся в это время на берегу, намертво пришвартовала дремавший у стенки прогулочный теплоход к стоявшему на набережной павильону летнего кафе. Днем погода стояла теплая, ясная, по-осеннему прозрачная, и с двенадцати часов на открытой террасе возле кафе было не протолкнуться от публики. Желающих прокатиться по реке на комфортабельном теплоходе и насладиться столичными красотами тоже было хоть отбавляй, и, когда старое перекрашенное корыто, взревев дизельным движком, отвалило от стенки, умело замаскированный стальной трос натянулся, и кафе снесло прямиком в реку вместе с полосатым тентом, половиной столиков и добрым десятком посетителей, среди коих попадались и женщины с детьми. Никто не утонул, ангины и ушибы не в счет, зато получилось очень смешно. Мирон, который, кстати, участвовал в акции в качестве водолаза, чуть живот не надорвал со смеху.
   Когда тебе под сорок, душа поневоле покрывается роговыми мозолями и становится черствой, ленивой и скупой на тепло и доверие. В этом возрасте трудно по-настоящему влюбиться, трудно открыть постороннему человеку сплошь заляпанное какой-то неопределенной дрянью сердце, трудно назвать кого-то другом и чертовски трудно обрести хоть какую-нибудь веру, кроме, разумеется, веры в то, что весь мир – бардак, а все бабы – стервы. А Мирон как раз таки обрел веру и четыре месяца жил как во сне – полно, ярко, на всю катушку. Немного жестоко, немного грязно, но зато как весело!
   А потом все вдруг рухнуло, завалилось буквально в один день – с треском, с пылью, с вонью до небес. Снятые скрытой камерой кассеты, тотализатор какой-то, цепочка странно похожих друг на друга смертей, прогоревшая Адреналинова фирма... Это было все то же дерьмо, от которого Мирон мечтал укрыться в Клубе, и, обнаружив себя снова сидящим по уши в этом пресловутом веществе, Мирон осатанел. Чистая и холодная, как антарктический лед, злоба поднялась в нем и захлестнула с головой. Мирон в одиночку вышел в поле, и ему было в высшей степени наплевать, чем закончится бой, – его, как и во время поединков в Клубе, больше интересовал сам процесс.
Чхать он хотел на какую-то там сенсацию!
   Действовать он начал оперативно, но при этом продуманно, логично и трезво. Для начала следовало все-таки проверить, горит ли на самом деле сыр-бор или это просто кто-то, присев на пенек в чаще, курит свернутую из целой газеты "козью ножку". Иными словами, Мирон решил узнать, существуют ли на деле пресловутые видеокассеты и если все-таки существуют, то что на них заснято – клубные поединки или какие-нибудь коммерческие подпольные бои без правил.
   Выяснить это оказалось даже проще, чем он думал. Не первый, конечно, но уже второй по счету лоточник, торговавший откровенно пиратскими, вдоль и поперек облепленными фальшивыми голограммами видеокассетами, на осторожный наводящий вопрос ответил, что интересующий его товар имеется и что жалоб на качество до сих пор не поступало. На всякий случай Мирон скупил весь имевшийся в наличии ассортимент – четыре полуторачасовые кассеты в черных пластиковых коробках без опознавательных знаков. По дороге домой он приобрел в гастрономе на углу две литровые бутылки водки, дома сразу же открыл одну из них, повалился в кресло, скормил видеомагнитофону первую подвернувшуюся под руку кассету и включил телевизор.
   Жены и дочери дома не было. Вернее, это Мирона не было дома вот уже третий месяц. Характер у него, видите ли, испортился, шутить он стал как-то странно и часто срывался в крик, а пару раз даже руки распустил. Словом, жена предложила расстаться по-хорошему. Что такое хорошо и что такое плохо, они с Мироном теперь понимали по-разному, но у Мирона хватило ума не спорить, не ввязываться в скандал – скандал, в котором он не мог прибегнуть к грубой силе, а значит, был заранее обречен на поражение, – и он собрал кое-какие вещички и спокойно, без шума и пыли, отчалил на частную квартиру. Теперь, после всего, ему начало казаться, что он поступил правильно, уйдя вот так, мирно и почти без ссоры. Может быть, получится так же мирно вернуться? Тяжело ведь ей одной с ребенком, да и дочери без отца расти тоже, знаете ли, не сахар. Мирон вдруг вспомнил, как пахли руки жены и как радовалась дочь, когда он приходил домой с работы – раньше, в прежней, "доадреналиновой" жизни. Он твердо решил, что поговорит с женой. Получится из этого что-нибудь путное или нет, он не знал, но попытаться надо. Или слабо? Конечно, морды ломать – легче...
   Он вдруг почувствовал, как воняют его промокшие носки, поморщился от запаха, попытался вспомнить, когда менял носки в последний раз, но не смог. Судя по огромной дыре, обнаружившейся на правой пятке, было это очень давно. Торчавшая из дыры Миронова пятка была серой, почти черной. Мирона замутило от этого зрелища, но тут на темном экране скачком, без титров, возникло изображение, из динамика с треском и шипением хлынул звук, и Мирон узнал голос говорившего раньше, чем разглядел в кадре его напряженное узкое лицо.
   – ...узнать, есть ли среди вас богомольцы? Поднимите руки, плаксы! Можете даже перекреститься, только имейте в виду: здесь это вам не поможет. Да и нигде не поможет, потому что никакого бога нет. Или был когда-то, но вышел покурить и забыл вернуться. В ментовку его, к примеру, забрали и дали двадцать тысяч лет административного ареста за появление в общественном месте в небритом виде. А?! Ах да, чуть не забыл! Если мои слова оскорбляют чьи-то чувства, я готов держать ответ – здесь и сейчас, один на один. Эй, ты! – вдруг заорал Адреналин, запрокинув голову к потолку – как показалось Мирону, прямо в камеру. В зубах у него, как ствол зенитного пулемета, истекала дымом сигарета. – Ты, борода! Выходи один на один! Слабо? Слабо! Может, он и есть, – рассудительно продолжал этот тощий паяц, снова обращаясь к своей аудитории, – да только ему на нас плевать. Надоели мы ему. Много нас стало, за всеми не уследишь, а раз так, то какой вообще смысл обращать на нас внимание? Он нас даже убрать с глаз долой не может! Цунами, тайфуны, землетрясения, засухи, наводнения, пожары, войны – а толку? Как жили, так и живем, как жрали, так и жрем, как гадили, так, блин, и гадим! Чего у него просить, когда он сам уже не рад, что с нами связался?
   Мирон поморщился, выпил водки и поспешно перемотал кассету вперед. Весь этот Адреналинов бред он уже слышал и знал почти что наизусть. Странно, но раньше это не казалось ему бредом. Он даже повторял эти речи – перед Филатовым, например, – и повторял от всей души, как свои собственные.
   Мирон замычал от неловкости, тяпнул еще водки и включил воспроизведение.
   Из динамика хлынул густой плотный рев, вой и улюлюканье толпы. В кругу уже не было Адреналина, теперь там дрались, падали на грязный мокрый пол, вставали, снова падали, и били, и получали удары, и бодались головами в лицо, и увечили друг друга, и сами уродовались безоглядно, как перед концом света, – и, поискав глазами, Мирон отыскал в левом верхнем углу экрана себя. Отвратительная окровавленная харя, вся перекошенная в диком крике, кривлялась, и прыгала, и разевала рот, и потрясала над собой ободранными, в крови и грязи, кулаками...
   Тихо выругавшись матом, Мирон сунул в зубы сигарету и отмотал пленку назад. Поэкспериментировав с пультом минуты полторы, он нашел наконец эпизод со своим участием, но досмотреть до конца не смог – было противно. Тогда он выпил еще водки и проверил остальные кассеты. И на всех кассетах был Клуб – Адреналиновы речи, рев толпы, кровь, блевотина, выбитые зубы, перекошенные нечеловеческие лица, мелькающие кулаки, вонзающиеся колени и локти, дикие побоища стенка на стенку – любимое развлечение большинства клубменов... Странно, но теперь, наблюдая за бесконечной чередой драк на экране своего телевизора, Мирон больше не видел в них ни прежней жестокой красоты, ни грации, ни даже особенной ловкости – так, толпа бледных полоумных обезьян, упорно и неуклюже пытающихся стереть друг друга в порошок.
   Это было отвратительно. Это было, черт возьми, пога-а-ано! Мирон хотел было выключить телевизор, но потом скрипнул зубами, снова выпил, поставил самую первую кассету и стал смотреть подряд, с начала до конца, ничего не пропуская, – во искупление грехов, так сказать. Он просмотрел три кассеты из четырех, все время подливая себе водки. К концу просмотра он уже хлебал прямо из горлышка, а потом уронил голову на грудь и заснул перед включенным телевизором. Дымящаяся сигарета выпала из его разжавшихся пальцев и упала на затоптанный паркет, но ничего страшного не случилось – сигарета истлела до конца и погасла раньше, чем занялась сухая дубовая древесина. Осталась лишь маленькая черная подпалина, которую Мирон, проснувшись поутру, даже не заметил.
   Проснулся он не поздно – в половине девятого. Учитывая количество выпитой им накануне водки, это можно было считать подвигом, но Мирон не стал хитрить с собой: он-то знал, что заснул, самое позднее, в начале девятого вечера, а за двенадцать часов, да еще и с хвостиком, не так уж трудно проспаться.
   Первым делом Мирон, морщась, вылил в себя плескавшиеся на дне бутылки остатки водки. Водка была теплая, скверная на вкус, жгучая, и пахла она тоже отвратительно, но выпить ее надлежало непременно – в качестве лекарства. Полегчало. Тогда Мирон прошелся по квартире, открывая все форточки, а потом, присев на краешек дивана, на ледяном сквозняке, набрал номер редакции и сообщил, что задерживается по важному делу и будет на месте после обеда, если вообще будет. Газета была сверстана, макет подписан, а остальные дела, которых в любой редакции всегда великое множество, могли подождать. В конце концов, он, Мирон, тоже все-таки журналист, а не овчарка.
   Разговаривал он с теткой из отдела писем, имени которой никак не мог запомнить, потому что даже и не пытался. Тетка эта была новая, пришла она в редакцию уже после того, как Мирон начал посещать Клуб, так что нет ничего удивительного в том, что господину редактору все это время было не до нее. Сейчас, уверенно и спокойно разговаривая с ней, Мирон испытывал определенную неловкость оттого, что не может назвать собеседницу по имени-отчеству. Как ни старался он строить предложения как-нибудь так, чтобы избежать прямых обращений, как ни напрягал свои литературные способности, получалось все равно какое-то начальственное хамство, из которого сразу становилось ясно, что имени своей подчиненной господин главный редактор запомнить не удосужился, поскольку не считал это нужным.
   И тут же, на диване, на ледяном отрезвляющем сквознячке, которым тянуло из открытой настежь форточки, ему подумалось, что чувства его можно толковать двояко. Адреналин, например, объявил бы, что это чувства слизняка и труса, который испугался идти избранной дорогой до конца и с полпути повернул обратно. И теперь ему, конечно, стыдно за свою трусость и радостно оттого, что все трудности и лишения позади. А вот Филатов зато ничего говорить не стал бы, а только пожал бы своими каменными плечами и скроил индифферентную морду. У него, у Филатова, всегда все просто и ясно. С его точки зрения Мирон на протяжении четырех месяцев занимался какой-то подозрительной ерундой, ломал дрова и вообще хамил, а теперь вот протрезвел, очухался и ему, понятное дело, неловко перед окружающими.
   Мирон просто на всякий случай внимательно прислушался к спору двух посторонних голосов в своей гудящей с похмелья голове, в последний раз все взвесил и решил, что позиция Филатова ему, наверное, все-таки ближе. Именно так он себя и чувствовал – проснувшимся, протрезвевшим и с очень тягостным чувством озирающим последствия учиненного накануне в полном беспамятстве дебоша. Адреналину же он мысленно сказал: "Слушай, друг, да пошел ты в жопу! Ведь врешь же ты все! Сам знаешь, что врешь, и я знаю, что ты врешь, и ты знаешь, что я знаю, так чего же ваньку-то валять? Бабушке своей расскажи, а мне не надо. Я, брат, тебя до тошноты наслушался, до галлюцинаций..."
   Расставив, таким образом, все по местам, Мирон полез в душ, отмылся там до скрипа под обжигающими струями, а потом до блеска выскреб щеки и подбородок, стоя нагишом перед большим запотевшим зеркалом в ванной. Он почувствовал себя после этого как заново родившимся, чистеньким, свежим и готовым свернуть горы. Не то чтобы на протяжении этих четырех месяцев Мирон жил как свинья и вовсе не брился и не мылся. Но бывало, конечно, всякое; случалось, что он забывал принять душ даже после посещения Клуба, и окружающие при его появлении начинали настороженно водить носами; за одеждой же своей он все это время следил, и теперь желтовато-серые заношенные тряпки, грудой валявшиеся на крышке корзины с грязным бельем, вызывали у него здоровое чувство брезгливости.
   Покончив с водными процедурами, Мирон облачился в чистое белье, отыскал в шкафу чистые джинсы, ни разу не надеванную рубашку и свежий свитер и с удовольствием натянул все это на себя. Во время переодевания в голове у него промелькнула не очень приятная ассоциация: вспомнился ему старый русский обычай перед смертью переодеваться в чистое, чтобы не срамно было предстать перед караулящим райские врата архангелом. Мирон хмыкнул: чего только не придет в голову человеку! Какой рай, какие архангелы? Да его, Мирона, к этим воротам на пушечный выстрел не подпустят, не говоря уже о том, чтобы интересоваться, какое на нем белье – чистое или, наоборот, грязное. И потом, несмотря ни на что, умирать он вовсе не собирался. С чего бы это вдруг?
   Тем не менее случайная мыслишка, которую правильнее было бы назвать предчувствием, гвоздем засела у него в голове, где-то в районе затылка, и, имея ее в виду, Мирон сначала отправился на расположенный ближе всех к его дому Белорусский вокзал. Там он поместил все четыре купленные накануне кассеты в ячейку автоматической камеры хранения, после чего вынул из кармана мобильник и позвонил Филатову. Тот, к счастью, оказался дома и сразу снял трубку.
   – Кассеты существуют, – сказал ему Мирон. – Я их сам видел. Снимали скрытой камерой откуда-то из-под потолка... Но это неважно. Важно, что это правда.
   – А ты сомневался, что ли? – равнодушно спросил этот твердокаменный медведь.
   Мирон оставил этот риторический вопрос без ответа.
   – Они в камере хранения на Белорусском, – сказал он. – Запиши номер ячейки и код.
   – Это еще зачем? – удивился Филатов. – На кой хрен они мне сдались? Понадобятся – пойду и сам куплю. Думаю, это будет несложно. Тоже мне, сокровище! Икс-файлы, блин...
   Мирон ненадолго задумался. В самом деле, зачем? Пойдет и купит, не обеднеет. Чего, в самом деле, горячку пороть, разводить шпионские страсти?
   Ответ нашелся сразу.
   – На всякий случай, – сказал он. – Зачем тебе светиться, покупая то, что уже куплено? Черт их разберет, этих пиратов, кто из них с кем связан и кто кому стучит...
   Тут его опять кольнула неприятная мысль: пожалуй, до этого следовало додуматься раньше. Вчера, например.
   – Слушай, – сказал Филатов, – ты это брось. Отцепись от меня, понял? Я тебе уже сказал и еще раз повторяю: зря. Зря ты лезешь в это дело, держись от него подальше. Но ты взрослый дядя, и решать, конечно, тебе. Однако с чего ты взял, что меня это интересует? Я тебе что, прокурор? Робин Гуд? Бэтмен – защитник слабых? Отвали, понял?
   – Понял, – сквозь зубы ответил Мирон. – Запиши номер и код, и я отвалю. Трудно тебе, что ли? Руки отвалятся?
   Филатов помолчал.
   – Нет, – сказал он наконец. – Не отвалятся. Диктуй.
   Мирон продиктовал и сразу отключился. Выслушивать мудрые советы и нравоучения у него не было ни малейшего желания. Тем более что Филатов опять был прав. Прав! Как-то всегда так выходило, что этот нелепый, во многом наивный, донкихотствующий медведь сплошь и рядом оказывался прав. Делал общепризнанные глупости, выставлял себя на посмешище, лупил плетью по обуху, а потом вдруг – раз! – и оказывался прав. Глупость превращалась в высшую мудрость, как свинец в золото, у любителей повеселиться за чужой счет озадаченно вытягивались физиономии, и стальной обух лопался и разлетался на куски от слабого удара плети. "Наверное, потому, что он никогда не врет, – решил Мирон. – Делает только то, что считает правильным, и никого не слушает, ни под кого не подстраивается, как будто знает что-то такое, всем остальным неизвестное или известное, но хорошо забытое. Высшую правду какую-то... Откуда он ее знает, эту правду? Кто ему ее нашептал?"
   Покинув вокзал, Мирон отыскал лоточника, у которого вчера купил кассеты. Лоточник сразу узнал его, и Мирону это не понравилось. Но потом он вспомнил про свою разбитую, опухшую, разрисованную всеми цветами радуги физиономию и понял, что не узнать его мог разве что слепой. Ему снова сделалось неловко. Он ловил на себе быстрые, то сочувственные, то любопытные, то откровенно брезгливые взгляды прохожих, и от этих взглядов ему было не по себе. Неделю назад он бы гордился своей разбитой мордой, да еще и затеял бы, наверное, драку с кем-нибудь из этих любопытных, который покрепче, а теперь... Надо же, как быстро все вернулось! Будто и впрямь проснулся...
   Мирон с профессиональной легкостью затеял с лоточником разговор, выразил восхищение качеством товара и спросил, нет ли чего новенького из той же серии. Лоточник ответил, что нет, но к середине недели будет. Мирон прикинул: бои в пятницу, потом извлечь кассету, отредактировать, обработать, переписать, размножить, развезти по торговым точкам... Да, так оно и получалось.
   Тогда он взял быка за рога и прямо спросил, где это все снималось, что это за веселые ребята и нельзя ли как-то на них выйти. Лоточник пожал плечами и ответил, что понятия не имеет. Тогда Мирон спросил: "А может, твой поставщик в курсе?"
   Лоточник буквально на глазах закрылся, как устрица. "Кассеты приносит хозяин лотка, – сказал он. – Хозяин покупает кассеты у оптовика, а откуда их привозит оптовик – неизвестно. Как найти этого оптовика, тоже неизвестно, поскольку он предпочитает не светиться – ну, вы же понимаете... Хозяина сейчас в городе нет, уехал по делам не то в Рязань, не то вообще в Йошкар-Олу. Когда вернется, не сказал, и вообще, искать его бесполезно, потому что оптовика своего он все равно не назовет – опять же по вполне понятным причинам. Тотализатор? Ставки? Впервые слышу. Да не знаю я ничего, я кассеты продаю, а вы мне покупателей отпугиваете..."
   Мирон понял, что несколько перегнул палку. Делать здесь больше было нечего, и следовало, по всей видимости, начинать все с начала где-нибудь на другом конце города. И тут до него вдруг дошло: морда! Морда у тебя, парень, как на картине позднего Пикассо, а ты из себя Шерлока Холмса разыгрываешь! Даже такая тупая тварь, как этот лоточник, не могла не связать твою морду с фильмами, которые ты купил. Продал он тебе кассеты сдуру, не подумав, а потом спохватился, прикинул, что к чему, может быть, даже кассеты прокрутил, пригляделся к физиономиям и узнал среди прочих твою. Узнал и решил, наверное, чудак, что изготовители ходового товара на вшивость его проверяют: сдаст или не сдаст?
   "Отлично, – подумал Мирон, озабоченно жуя фильтр сигареты. – Просто превосходно! Ну, и кто же из вас двоих тупая тварь – лоточник или все-таки ты? С таким портретом, как у вас, господин журналист, куда ни приди, результат будет один и тот же, то есть нулевой. Вчера надо было думать, вчера! Что стоило, например, послать к лотку того же Филатова? Да плевать, что он не хочет, я бы его уговорил. Что ему, трудно пару кассет купить? Не подумал, засветился, как последний чайник... Теперь весточка полетит по цепочке: от лоточника к хозяину, от хозяина к оптовику, от оптовика на студию, где кассеты тиражируют, а оттуда – прямиком к тому мерзавцу, который обслуживает скрытую камеру и держит тотализатор... Надо же, как глупо вляпался! Завалил все дело в самом начале. Журналист, акула пера... Ай-яй-яй! Это же полная дисквалификация!"
   Потом он разозлился на Филатова, который отказался ему помогать, и дошел даже до того, что мысленно обвинил бывшего редакционного водителя в провале своей затеи. Затем он одернул себя: Филатов-то здесь при чем? Это действительно не его дело. Он, Филатов, и в Клубе-то был один-единственный раз, и сразу же, между прочим, сказал, что это фуфло, суррогат. А уж в том, что Игорь Миронов, прожженный журналист, человек бывалый и опытный, повел себя как последний идиот, Филатова обвинять не к чему.
   И тогда Мирон решил, что поведет дело иначе. Он решил, что явится в Клуб, принесет с собой кассеты и во всеуслышание объявит: вот, не угодно ли полюбоваться, господа? Среди нас, чтоб вы знали, завелась крыса. Давайте-ка немного повременим с мордобоем и все вместе дружно и весело поищем камеру. В конце концов, если крыса не признается и если вычислить ее нам не удастся, можно будет просто снять с камеры отпечатки пальцев и сравнить их с отпечатками пальцев всех без исключения членов Клуба. Люди вы все важные, с постами, с кошельками, связями, семьями и влиятельными друзьями, а кассетами вот этими, между прочим, в городе торгуют буквально на каждом углу. А если знакомые увидят, чем вы по вечерам развлекаетесь? Да не просто увидят! Я забыл сказать, господа: на нас же ставки делают! Представляете, вы, владельцы банков и фирм: сидят ваши подчиненные на работе и между делом заключают на вас пари. Дескать, наш-то боров против вон того субчика и трех минут не продержится. Так ему, кабану, и надо! А?..
   Это была мысль. Реакцию клубменов на такое сообщение было легко предсказать. Легко было предсказать и их дальнейшие действия. Не все они, конечно, в полной мере восприняли и переварили завиральные теории Адреналина, но Клуб менял людей до неузнаваемости и безо всяких теорий – это Мирон знал по себе. К тому же преследовать крысу по закону было бесполезно. Что инкриминировать-то? Мошенничество, что ли, или незаконное предпринимательство? А выносить из котельной на мороз полуголые бездыханные тела клубменам было не впервой – благодаря опять же все той же крысе. И все. И концы в воду. Аминь. Так ему, негодяю, и надо. Поднявший меч от меча и погибнет.
   Тут Мирона снова, уже в третий раз, кольнула острая иголочка нехорошего предчувствия. Поднявший меч... Не этим ли занимался в данный момент он сам, Игорь Миронов? Меч – оружие обоюдоострое. Как бы не порезаться...
   Иными словами, до пятницы, до посещения Клуба, еще нужно было дожить. Улита-то поползла... "А, плевать, – решил Мирон. – Прорвемся. В крайнем случае, похожу до пятницы с пистолетом".
   Пистолет у Мирона был – как не быть! "Браунинг" двадцать второго калибра – не самое грозное оружие на свете, но для самозащиты, для ближнего боя сгодится. Хранилась эта игрушка в надежном и вместе с тем легкодоступном месте – не дома, конечно, до такого сумасшествия Мирон еще не дошел, а в редакции, куда ему, по совести говоря, все равно не мешало бы наведаться.
   Но ехать в редакцию сейчас не хотелось, да и далековато это было, особенно без машины. Зато до шалмана, куда он привел Филатова утром первого января, было рукой подать, и Мирон отправился прямиком туда: у нормальных людей, между прочим, уже закончился обеденный перерыв, а он еще не завтракал.
   В шалман он проник с черного хода, чтобы не портить посетителям аппетит своим, с позволения сказать, лицом. Здесь его хорошо знали, видывали в разных видах и беспрепятственно пропустили в узкую каморку, где стоял низкий журнальный столик с облупившейся полированной крышкой, продавленный мягкий уголок с засаленной обивкой и чахлое растение в большой деревянной кадке. В углу на подставке подслеповато моргал севшим кинескопом огромный архаичный "Рубин" в полированном деревянном корпусе – ровесник динозавров.
   – Скажи Вите, что я пришел и хочу есть, – попросил Мирон у заглянувшей в открытую дверь дородной молодой поварихи.
   Вскоре явился давешний тип с лошадиной физиономией и конским хвостом на затылке – любитель плевать в супы и мочиться в пиво. Зная вкусы Мирона, он принес много мяса, две кружки пива и запотевший графинчик с водкой. Сегодня на нем, помимо бабочки, красовались еще и белоснежные перчатки. Перчатки эти придавали Вите шикарный вид вышколенного лакея из очень богатого дома, однако провести они могли кого угодно, только не Мирона: он-то знал, что под перчатками скрываются разбитые в кровь костяшки пальцев, вид которых вряд ли мог доставить удовольствие посетителям кафе.
   – Присядь, – сказал Мирон, и долговязый Витя присел.


скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30

Поделиться ссылкой на выделенное