Андрей Воронин.

Я вернусь...

(страница 10 из 30)

скачать книгу бесплатно

   Фигура приблизилась и оказалась худощавым типом лет тридцати с небольшим, с сонной лошадиной физиономией и длинными, красиво вьющимися, собранными в роскошный конский хвост каштановыми волосами. На типе была белоснежная рубашка и черный галстук-бабочка. Брюки, носки и ботинки на нем, естественно, тоже были; насчет нижнего белья ничего определенного сказать было нельзя, а из аксессуаров, помимо бабочки, имелись также часы на кожаном ремешке, обручальное кольцо и толстая, тщательно прилепленная пластырем марлевая нашлепка на левой брови. Расположенный под этой нашлепкой глаз грустно моргал на ранних посетителей из середины огромного радужного синяка.
   Тип немного посветил на них из-за двери своим фингалом, потом, видимо, узнал Мирона, сонно кивнул и завозился, отпирая замок.
   – Лихо, – негромко сказал Юрий. – Синяк на морде – это что, пропуск?
   – Вроде того, – ответил Мирон. – Членский билет, типа. Впрочем, я ведь тебе уже говорил, меня здесь знают.
   Дверь наконец открылась, и они вошли в восхитительное сухое тепло хорошо отапливаемого помещения, где вкусно пахло едой и, чуточку, пролитым пивом, как это всегда бывает в приличных барах.
   – Привет, – поздоровался Мирон. – Мы тут с приятелем проходили мимо и решили заглянуть. Ты жрать хочешь? – обернулся он к Юрию.
   – Как волк, – честно признался тот.
   – Давай, – сказал Мирон своему знакомому в бабочке, – накорми двух волков. Да, и не забудь напоить двух лошадей! Только чтобы без фокусов! Пища должна быть здоровая.
   – Естественно, – сонно ответил тип.
   – И для него тоже! – строго предупредил Мирон, кивая в сторону Юрия.
   – Хорошо, – сказал тип и удалился в сторону кухни.
   Они уселись за столик в углу, поближе к окну и к радиатору парового отопления, и закурили в ожидании еды.
   – А что это еще за заморочки насчет здоровой пищи? – задал Юрий мучивший его вопрос. – Ты учти, я заодно с тобой в вегетарианцы записываться не намерен!
   – Да какое вегетарианство! – весело отмахнулся Мирон. – Что я, с ума сошел – травой питаться? Помнишь, как в детстве по-французски разговаривали: баран жеваль травю-у-у...
   – Макар теля пасе, – с тем же французским прононсом, картавя, в тон Мирону подхватил Юрий. – Теля траву жюйе. Помню, как же. Надо же, как всякая чепуха распространяется и как долго она живет! Где ты учился, а где я... Так как тогда понимать твои слова насчет здоровой пищи?
   Тип в бабочке, сонно волоча ноги, появился из кухни, неся в каждой руке по литровому бокалу пенистого пива. Макар сделал Юрию какой-то знак одними глазами, дождался, пока тип поставит пиво на стол, поблагодарил и, когда тип снова удалился, с удовольствием сказал, глядя ему вслед:
   – Чудо, что за парень! Большой шутник и выдумщик.
Обожает плевать в супы, сморкаться в соусы и вообще вносить разнообразие в меню. А видел бы ты, что он делает с пивом! Ну, впрочем, об этом-то как раз нетрудно догадаться.
   Юрий, уже успевший с наслаждением присосаться к своему бокалу, поперхнулся и закашлялся. Мирон участливо постучал его по спине и сказал:
   – Успокойся, успокойся. Я ведь предупредил его, что ты – мой гость и вообще свой человек. Можешь пить и есть совершенно спокойно.
   И подал пример, сделав несколько жадных глотков из бокала.
   Юрий с трудом перевел дух.
   – Ты это серьезно? – спросил он.
   Мирон кивнул, продолжая посасывать пиво.
   – И ему это сходит с рук?
   Мирон поставил бокал.
   – А что тут такого? Почему бы и нет? Кто ему запретит – ты? Иди, попробуй. Только учти, тебя ждет большой сюрприз. Этот парень кладет меня одной левой, так что и тебе, я думаю, мало не покажется. И потом, что, собственно, ты ему скажешь? Ведь в твое-то пиво он не мочился! Ах, да, я и забыл, ты ведь у нас альтруист! Ну и что? Ты что, видел, как он фаршировал чьи-нибудь котлеты тараканами? Не видел. А что я тебе сказал, так это не считается. Кто же верит журналистам? И вообще, этим многие грешат. Такой, знаешь ли, своеобразный протест против скотского существования.
   Юрий задумчиво почесал бровь. Он никогда не был силен в казуистических спорах; с его точки зрения логика Мирона казалась чудовищной, но все равно это была логика, и изъяна в ней Юрий не видел.
   – Не знаю, – нерешительно сказал он. – Звучит логично, но...
   – Ха! – воскликнул Мирон и отхлебнул пива, пролив часть на дубленку. – Конечно, логично! Но тебя от этой логики, как я погляжу, воротит. Душа не принимает, да? Это потому, дружок, что логика – просто инструмент, а не идол какой-нибудь. Важна не логика, важна исходная предпосылка. У тебя какая предпосылка? Все люди – братья, жить надо на благо общества, заботиться в первую очередь о дальнем, во вторую – о ближнем, а о себе заботиться и вовсе не надо, потому что это мелко, некрасиво и вообще мещанство махровое. В общем, сам погибай, а товарища выручай, а если выручать некого, погибай просто так, за какую-нибудь идею. Этакая, знаешь ли, дикая смесь догм раннего христианства и морального кодекса строителя коммунизма, который, между прочим, почти целиком списан с заповедей Христовых. Вот какие у тебя предпосылки, Юрий Алексеевич! Самого-то тебя от них с души не воротит? Чего ты добился, настоящий человек? Про деньги я не говорю, деньги – грязь, я про другое тебе толкую. Счастлив ты? Здоров? Доволен своей жизнью истинного борца? Много пользы принес своему обожаемому обществу? Да общество твое плевать на тебя хотело, потому что нет никакого абстрактного общества, из людей оно состоит, общество твое, а людям, каждому в отдельности, на все и на всех наплевать, кроме себя, любимого. Ведь по-твоему получается как? Тянет тебя с детства, скажем, рисовать, или на скрипке пиликать, или стишки в тетрадку писать, а ты говоришь: ни хрена, я пойду канавы рыть, потому что это труд тяжелый, грязный и непрестижный да вдобавок еще и нужный обществу. Вот я туда и пойду, как патриот, альтруист и настоящий человек! Ура, блин! А канавы толком рыть ты не умеешь, потому что от природы ты артист, или художник, или ученый какой-нибудь, и обществу от тебя никакого толку, и тебе никакой радости, потому что душа болит, на музыкальных пальцах мозоли сантиметровой толщины, а другие землекопы над тобой потешаются: эй, интеллигенция, лопату не за тот конец взял! И всю жизнь ты в поту, в соплях и скрежете зубовном учишься рыть эти свои сраные канавы, и так до самой смерти и не научишься, потому что великий человек в тебе, конечно, помер, но все равно мешает, под ногами путается. Плыви по течению! Плыть по течению – это вовсе не значит бежать туда же, куда и все стадо. Внешнее течение значения не имеет, следи за внутренним. К чему у тебя душа лежит, то и делай. Хочешь – пой, хочешь – лапти плети, а хочешь – морды бей или, вот как этот, в тарелки плюй.
   Тут как раз подоспел любитель плевать в тарелки и мочиться в пиво, приволок тяжеленный поднос с едой, и Мирон замолчал, жадно лакая пиво. Еды было много, и выглядела она очень аппетитно. Тут было отличное мясо, и картошка, и зелень, и свежие помидорчики, и зеленый лучок, и еще какое-то мясо, и икра двух цветов, и снова мясо, розовая, аппетитная ветчина, и даже раки, по размеру мало отличавшиеся от омаров, которых Юрий видел накануне в ресторане.
   – Оба-на! – радостно закричал Мирон и набросился на еду с жадностью дикаря.
   Юрий тоже ожесточенно заработал вилкой, время от времени бросая на своего визави любопытные взгляды. Сейчас, когда Мирон молчал и жадно жрал свою здоровую пищу, его пламенные речи казались банальными, как утверждение, что веревка есть простое вервие. Но, пока Мирон говорил, его речь звучала, как музыка, и каждое слово попадало в унисон с тем, что думал и чувствовал сам Юрий. Из этого следовал простой вывод: Мирон распинался искренне, от всей души, свято веря в то, что говорил, а значит, никакой выгоды он от своего пламенного выступления не ждал. Просто наболело у человека, вот и решил поделиться...
   Да, но как же тогда быть с его диким, ни в какие ворота не лезущим поведением? Как быть с его страшновато изменившимися манерами? Там, в Афгане, да и в Чечне тоже, Юрию уже приходилось встречаться с такими людьми. Правда, они меньше говорили, но действовали в полном соответствии с тем, что только что проповедовал Мирон. Весь мир у них четко делился на своих и чужих, и если они рисковали собой ради спасения чьей-то жизни, то лишь тогда, когда у них имелись твердые шансы на успех, и лишь при том условии, что эта их спасательная акция не повредит делу, ради которого они тут находятся. Как правило, это были хмурые и неразговорчивые офицеры и прапорщики спецназа, профессионалы высшей пробы, знавшие толк в жизни, потому что были на "ты" со смертью. И Мирон, при всем своем многословии, сейчас сильно напомнил Юрию этих молчаливых людей. Болтовня болтовней, но весь он как-то подсох и зачерствел, и видно было, что все ему нипочем. Лощеный господин главный редактор вдруг превратился в матерого волчища с оскаленными клыками, и таким он нравился Юрию гораздо больше. По крайней мере, теперь он не врал, и за одно это можно было простить ему многое.
   Мирон тем временем утолил первый голод, с довольным видом откинулся на спинку пластикового стула, сыто причмокнул лоснящимися губами, небрежно выдрал из вазочки свернутую в трубочку салфетку, утерся, поковырял в зубах ободранным пальцем и спросил:
   – Ну?
   – Запряг, что ли? – ответил Юрий. – Что, собственно, "ну"? Если выжать из твоего выступления всю воду, смысла останется, извини, с гулькин нос. Если хочешь дать кому-то в морду – дай, и вообще, ни в чем себе не отказывай – вот и весь смысл.
   – А тебе мало? – спросил Мирон.
   – Маловато будет, – ответил Юрий.
   – Кто бы говорил, – лениво сказал Мирон и полез за сигаретой. – Видел я тебя, идеалиста, полчаса назад. Кто меня мордой в снег тыкал? Чуть не укокошил, ей-богу, а туда же – смысл ему подавай! Опять ты за свое? Опять против течения?
   – А что ты предлагаешь? – спросил Юрий. – Давать промеж глаз каждому, кто мне не понравится? Так меня через сутки в тюрьму упрячут, вот и все. А я не хочу в тюрьму, понял? Ты мне тут свободу проповедуешь, а сам меня за проволоку толкаешь. А что я там потерял? Какая там свобода?
   – Ну-ну, – лениво возразил Мирон. – Тюрьма, зона – это, конечно, лишнее. Этот мир устроен как-то по-дурацки, и битье морд в общественных местах в нем, мягко говоря, не приветствуется. Чтобы, скажем, совершенно безнаказанно набить морду не угодившему тебе официанту или обычному трамвайному хаму, надо менять всю систему отношений в обществе.
   – Э, – разочарованно протянул Юрий, – вон оно что... Да ты и впрямь захворал, Мирон. А я-то думал... Ты сам-то хоть понял, что сейчас сказал? "Весь мир насилья мы разрушим..." Было, Мирон, было! И потом, знаешь, как трактует твои речи наш родной уголовный кодекс? Призыв к свержению существующего строя, вот как. Вот я сейчас встану, пойду куда следует и заложу тебя по всем правилам. В рамках своего устаревшего мировоззрения, понял?
   – Вот тебе, – сказал Мирон, и его ободранный кукиш замаячил у Юрия перед носом. Юрий оттолкнул эту пакость в сторону, но она упорно вернулась на свое место, прямо как на пружине. – Вот тебе – призыв. Вот тебе – захворал. Сам ты захворал, если после всего ты продолжаешь нести эти бредни. Уголовный кодекс, общественный строй... Да плевал я на твой общественный строй с высокого дерева! Больно мне надо кого-то там откуда-то свергать! Говно эта твоя политика, и плевать я на нее хотел!
   – С каких это пор? – спросил Юрий, впервые видевший главного редактора, которому было наплевать на политику.
   – С некоторых, – довольно расплывчато ответил Мирон.
   Юрий внимательно посмотрел на господина главного редактора. Господин главный редактор сейчас меньше всего напоминал главного редактора. Бомжа какого-то напоминал, урку конченого, а более всего – беглого сумасшедшего, опасного маньяка, вырвавшегося на свободу по недосмотру больничной администрации.
   – Мирон, – неожиданно для себя самого сказал Юрий, – а тебя, часом, с работы не поперли?
   – Пытаются, – ответил Мирон, – да только кишка у них тонка. Слишком много я про них знаю, чтобы меня можно было взять и вышвырнуть как паршивого кота. Не боюсь я их, понял? Больше не боюсь.
   – Ого, – сказал Юрий, помнивший Мирона совсем другим.
   – Ага, – в тон ему откликнулся Мирон. – Я же говорю, много воды утекло. Ты вот, к примеру, пальтецо козырное купил, а я бояться перестал... И это еще большой вопрос, какая из этих двух перемен удивительнее.
   Юрию захотелось досадливо крякнуть, но он сдержался, промолчал.
   – А что пальтецо? – спросил он. – Пальтецо как пальтецо. По-моему, вполне приличное.
   – Ну-ну, – сказал Мирон, – это ты брось. Сослуживцам своим бывшим втирай, а мне не надо. Мне, дружок, не обязательно видеть лейбл, чтобы распознать настоящую фирму. Откуда деньжишки? Из леса, вестимо? Ну, спокойно, спокойно! Это я так, шутки ради... Какая мне разница? Плевать я хотел на дешевые сенсации, на украденные миллионы и вообще на все на свете!
   – Что-то ты сегодня расплевался, – заметил Юрий, которого такая позиция Мирона хоть и удивляла, но тем не менее вполне устраивала. – Все кругом заплевал, прямо как верблюд. На политику ему плевать, на сенсации плевать, на миллионы плевать... Правильно твои хозяева делают, что выгнать тебя хотят. Какой ты к дьяволу журналист?
   – Никакой, – с готовностью согласился Мирон, насадил на вилку кусок ветчины, целиком засунул его в рот и принялся старательно жевать.
   – Так, – сказал Юрий, – все ясно. То есть, наоборот, ничего не ясно. Чем дальше в лес, тем больше дров. Ладно, давай зайдем с другого конца.
   – А давай, – согласился Мирон. – Попробуем ради спортивного интереса.
   Тон у него был такой, словно он битый час втолковывал Юрию что-то само собой разумеющееся, а тот, дурень, так его и не понял. Дескать, симпатичный ты парень, Юрий Алексеевич, но – что тут попишешь! – дурак дураком...
   Юрий сделал вид, что не заметил этого хамского снисходительного тона, и произнес:
   – Если я тебя правильно понял, у тебя было ко мне какое-то конкретное предложение. Философия твоя, мягко говоря, сомнительна, и потом, ведь не ради философии же ты меня сюда приволок!
   – Вот, – сказал Мирон с чрезвычайно довольным видом. – Наконец-то! А то у меня уже язык заболел. Это только Адреналин может часами трепаться на эту тему без малейшего вреда для своего организма.
   – Кто? – удивился Юрий. – Какой еще Адреналин?
   – Неважно, – отмахнулся Мирон. – Успеешь еще познакомиться. Так что, говоришь, я предлагаю... В общем-то, ты это уже и сам сформулировал. Весь мир насилья... ну и так далее. Спокойно! Никого свергать я тебе не предлагаю, забудь ты об этом, наконец. Внутри, внутри себя!.. Начни с себя, и не заметишь, как мир вокруг переменится.
   – А попроще объяснить нельзя? – спросил Юрий.
   – Легко, – ответил Мирон. – На свете полно таких, как мы с тобой – сильных, ловких, бывших боксеров, борцов, военных... словом, бывших мужчин. Они, как и мы с тобой, остепенились, надели галстуки, залечили синяки и шрамы и сели за письменные столы. Представь: сидит такая вот машина, вроде тебя, и целыми днями щелкает клавишами компьютера, а где-то там, на заднем плане, все время помнит, что когда-то он был мужиком. И тошно ему, бедняге, и муторно, и сам он не знает, с чего это вдруг... К тому же он понимает, что подраться с соседом, или с начальником, или с дураком каким-нибудь в трамвае – это же прямая дорога в кутузку. Или, скажем, жене, стерве, глаз подбить, а потом тестя с балкона выкинуть... Тренажеры, пробежки и вообще спорт – это тоже все не то. Нужен контакт, чтобы голыми кулаками по зубам, да чтобы со всей дури, и сдачи чтобы дали без задержек... Ну, как мы с тобой сегодня, понимаешь? А где ж его, такой контакт, взять?
   – Действительно, где? – сказал Юрий и воткнул сигарету в заменявшее пепельницу блюдечко.
   – Есть такое место, – заговорщицким тоном сообщил Мирон и, перегнувшись через стол, зашептал Юрию на ухо.
   Слушая его, Юрий нечаянно покосился в сторону кухни и вдруг увидел давешнюю сонную личность в бабочке. Личность стояла в дверях кухни и, мрачно отсвечивая в полумраке своим фингалом, прислушивалась к происходившему за столом разговору. Слышать личность, конечно, ничего не могла, но вид собой все равно являла настороженный и угрюмый – в общем, стояла на страже. На страже чего? Чего-то. Например, того таинственного места, о котором нашептывал Юрию странно изменившийся Мирон.
   Юрий дослушал до конца, отстранился, закурил новую сигарету и нарочито равнодушно, пряча за этим равнодушием глубокое и странное впечатление, произведенное на него словами Мирона, произнес:
   – М-да... Ну, я даже как-то не знаю... От нечего делать, конечно, сойдет и это...
   Мирон усмехнулся.
   – Кривляешься, – сказал он. – Корчишь из себя супермена. Выходит, ни хрена ты, братец, не понял. Жаль. Я думал, ты умнее. Ну, да это поправимо. Приходи все-таки. Приходи, встань против Адреналина или вот хоть против него, – он кивнул в сторону кухни, где по-прежнему мрачно поблескивала фингалом личность в бабочке, – и покажи другим и, главное, себе, какой ты супермен.
   – Посмотрим, – с напускным безразличием ответил Юрий.
   Мирон тем не менее видел его насквозь: Юрий просто не хотел признать, что Мирон задел его за живое, разбередил то, что, казалось, давно было похоронено в самых глубоких тайниках души.
   – Посмотри, посмотри, – сказал Мирон. – Только особенно не тяни, ладно? С инстинктами, знаешь ли, не шутят. А ты... Ты уже на грани. Имей это в виду, Юрий Алексеевич, и не забудь адрес.
   – Постараюсь, – сказал Юрий, снова покривив душой: забывать названный Мироном адрес он не собирался даже за все сокровища мира.
 //-- * * * --// 
   Имелась у Адреналина – теперешнего, а не того, каким он был раньше, – одна странность. Странность эта заключалась в том, что везде и всюду Адреналин носил на груди, на переброшенном через шею витом кожаном шнурке, некий амулет, издали напоминавший билет мгновенной лотереи. Прямоугольная эта бумажка с оправленной железом дырочкой на одном конце от долгого ношения засалилась и потемнела, ибо снимал ее Адреналин только перед очередной дракой да еще, пожалуй, в тех редких случаях, когда взбредала ему в голову фантазия принять душ.
   Сходство этого странного амулета, висевшего у Адреналина там, где у нормальных людей обычно висит нательный крест или кулон со знаком зодиака, с лотерейным билетом было не случайным. Это и был лотерейный билет, а точнее, билет мгновенной лотереи "Спринт", очень популярной в начале девяностых, а ныне почти забытой.
   Многие из тех, кому была известна история Адреналина и кто видел его амулет вблизи, полагали, что таким образом Адреналин тренирует силу воли – ну, когда заядлый курильщик, решивший завязать со своим губительным пристрастием, держит в комоде открытую пачку сигарет или отставной алкаш – бутылку водки, из которой выпил последние в своей жизни сто граммов. Общеизвестно, чем заканчиваются подобные "тренировки". Бывший курильщик, поругавшись с женой из-за какой-нибудь ерунды, дрожащими пальцами лезет в заветную пачку и, давясь и кашляя, закуривает пересохшую, затхлую от старости сигарету; завязавший алкаш однажды вдруг с полной ясностью осознает, что бывших алкоголиков на свете просто не бывает, и, решив, что помирать рано или поздно все равно придется, достает из буфета запыленную бутылку и граненый стакан, изобретенный, по слухам, скульптором Мухиной – той самой Мухиной, что воздвигла у входа на ВДНХ знаменитую скульптурную композицию "Рабочий и крестьянка". Ах, товарищ Мухина! Сколько же невинных душ утонуло в вашем – если он и вправду ваш – стакане!
   Словом, люди, знавшие Адреналина прежнего и не знавшие, чем он дышит теперь, были уверены, что рано или поздно слишком туго закрученная пружина его воли непременно лопнет с печальным звоном, заветный лотерейный билетик будет надорван и вскрыт и все благополучнейшим образом вернется на круги своя. Так бывает почти всегда, а чем, спрашивается, Адреналин лучше других?
   И никому даже в голову не пришло поинтересоваться, откуда у Адреналина такое необычное украшение и при каких таких обстоятельствах оно попало к нему на грудь. А история, между тем, была прелюбопытная, и в подробности ее был посвящен один-единственный человек на всем белом свете, а именно Зимин.
   Это, конечно, не считая киоскера, который, увы, не имел чести знать Адреналина и виделся с ним на протяжении двух или трех минут. Зато уж запомнил он Адреналина до конца своих дней, в этом сомневаться не приходится.
   Правда, был еще водитель мусоровоза, но этот тип в грязном комбинезоне Адреналина видел только со спины, да и то еще вопрос, видел ли он его вообще, так что о нем, о водителе, лучше сразу забыть. Ну его к дьяволу, в самом деле! Тоже мне, персонаж. Ушами не надо хлопать, так и не придется потом отдуваться.
   Короче говоря, Адреналин сказал: "Пошли", и Зимин пошел за ним, как бычок на веревочке. Они без помех миновали приемную с секретаршей, потом коридор, потом лестницу, вестибюль, стеклянные двери и наконец оказались во дворе, где стояла Адреналинова "каррера" вызывающего красного цвета. Они сели в машину, и Адреналин почему-то не стал по своему обыкновению откидывать складной кожаный верх, хотя погода стояла ясная, теплая и даже жаркая. Маленький и стремительный, как красная глазастая пуля, "порш" сорвался с места, вылетел из арки и, никому не уступая дороги, с ходу очертя голову врезался в транспортный поток на Тверской. Адреналин всегда ездил именно так – на слом головы, и "каррера" его давно уже была, собственно, не красная, а рябая от шпатлевки и царапин, а кое-где и вовсе мятая, как растоптанная и небрежно распрямленная консервная банка, но сегодня это было что-то из ряда вон выходящее. Он, Адреналин, сегодня как будто задался целью угробить и себя, и Зимина, и, несомненно, кого-нибудь еще, потому как, хоть "порше", конечно, машина легкая, спортивная, но, если помножить ее сравнительно небольшую массу на сумасшедшую скорость, с которой Адреналин гнал машину по Тверской, получится снаряд огромной разрушительной силы.
   Продолжалось это безумие недолго, минут пять, не больше, и по истечении этих пяти минут Адреналин лихо загнал свою многострадальную тачку на стоянку перед большим торговым центром. Стоянка не охранялась, поскольку никакая это была не стоянка, а просто небольшой клочок асфальта вроде дорожного кармана, используемый для парковки теми гражданами, которые привыкли экономить всегда и на всем, и на парковке в первую очередь. Настоящая стоянка – охраняемая, платная, густо забитая транспортом – располагалась чуть дальше, у самого входа в торговый центр, и отсюда отлично просматривалась. Зимин удивился: обычно Адреналин не пренебрегал сомнительными услугами платных охранников, поскольку "порш" хоть и помятый, но все-таки "порш" и бросать его вот так, буквально посреди улицы, было, по меньшей мере, неблагоразумно.
   Адреналин остановил машину, чувствительно ткнувшись при этом низко посаженным бампером в высокий бордюр, заглушил двигатель, полез в бардачок и вынул оттуда отвертку. Зимин вытаращился на эту отвертку. Сроду Адреналин не возил в машине никаких инструментов, за исключением домкрата, баллонного ключа и хромированного, похожего на дохлого железного краба съемника для колес. Автослесарь из Адреналина был, как из дерьма пуля, да и кому охота мараться, выполняя чужую работу? В общем, Адреналин предпочитал заниматься своим делом, а за ремонт машины платить тем, кто привык получать деньги именно за это, и наличие отвертки в бардачке его тачки было делом небывалым.
   – Пошли, – коротко бросил Адреналин.


скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30

Поделиться ссылкой на выделенное