Андрей Троицкий.

Знак шпиона

(страница 2 из 36)

скачать книгу бесплатно

Поиски упомянутого в записке врача, поставившего Никольскому смертельный диагноз, пока ни к чему не привели, но будут продолжены. В кастрюле, найденной под столом, остались следы сажи и пепла. Экспресс-анализ, проведенный криминалистами ФСБ, показал, что погибший незадолго до гибели сжег проявленные негативы, предположительно выполненные на черно-белой фотопленке фирмы «Агфа», и несколько листков бумаги. Собственно, тут нет ничего удивительного, среди знакомых Максим слыл мастером художественной фотографии. Нередко самоубийцы перед тем, как сделать последний роковой шаг, уничтожают интимные дневники, порнографические фотографии или видеокассеты, чтобы те не попали на глаза близким людям.

Вдова показала, что муж вернулся от своего отца в добром настроении, был спокоен, он заперся в комнате, как часто с ним бывало, чтобы покопаться в бумагах. Минут через тридцать-сорок она услышала выстрел. Отец Максима сказал, что сын в тот день был задумчив и рассеян, не более того. О гибели Максима, пропаже пистолета и патронов Владимир Родионович узнал от следователя ФСБ, приехавшего к нему на квартиру в семь вечера.

Однако охранник, дежуривший в подъезде дома на Кутузовском проспекте, иначе оценивает состояние Никольского. Утверждает, будто Максим, всегда очень внимательный, не ответил на его приветствие и вообще выглядел странно. Возбужденный, сам не свой. В показаниях людей, встречавших покойного перед смертью, есть существенные противоречия. Но и они объяснимы. Люди, решившиеся на самоубийство, страдают стремительными перепадами настроения. От буйной радости до глубокой задумчивости или отчаяния. Если рассуждать логически, концы с концами сходятся.

Но некоторые странности со счета не спишешь…

* * *

Процессия приблизилась к могиле, которая уже начала заполняться водой. Мидовцы с видимым облегчением поставили гроб на длинный металлический стол, открыли крышку. Застоявшиеся в ожидании работы могильщики отошли в сторону, ожидая, когда родные простятся с покойником и дадут сигнал начинать работу. Люди обступили гроб, теперь Колчин и Беляев видели лишь плотное кольцо из человеческих спин, но не могли наблюдать, как проходит последний ритуал. Видимо, кто-то из сотрудников министерства захотел взять слово.

– К сожалению, мы все совершаем ошибки, – ровный мужской голос поплыл над толпой. – А людям свойственно ошибаться. Вот и Максим совершил одну из таких ошибок. Роковых ошибок. Я работал вместе с Максимом в Лондоне долгих два с половиной года и могу сказать, что этот человек никогда не ошибался. Но на этот раз ошибся. Беда в том, что эту ошибку нельзя исправить, как нельзя переписать прожитые годы и дни…

Привязавшись к слову «ошибка», выступающий, как ни старался, никак не мог от него отделаться, ввинчивая его в каждое предложение, в каждую реплику. И, кажется, собирался протащить свою «ошибку» через все выступление.

Колчин, оглядевшись по сторонам, увидел ровный пенек тополя, срезанного бензопилой.

Закрыв зонт, встал на это естественное возвышение, принялся разглядывать державшего слово мужчину средних лет со скорбным аскетическим лицом и большой лысиной, на которой серебрились дождевые капли. Это был советник посланника в Лондоне Вячеслав Кнышев, который сейчас приехал в Москву по делам.

Выступающий опускал и поднимал к небу глаза, делал долгие выразительные паузы. Видимо, он любил говорить подолгу, не пропуская никаких важных мероприятий, от торжественных банкетов и свадеб до похорон. Как и всякий опытный дипломат, выдавая на-гора сотни слов, умел, по существу, не сказать ничего важного. Кнышев скрестил руки на том месте, что ниже живота. Крепко сплел пальцы, словно ожидал от кого-то из присутствующих, близко стоявших людей, подлого и коварного удара ногой в пах.

Наговорившись всласть, Кнышев промокнул глаза платком и юркнул в толпу. Его место тут же занял другой оратор, высокий представительный мужчина лет сорока с небольшим. Короткая стрижка темных с проседью волос, правильные черты лица, из-под плаща выглядывает воротник белой сорочки и узел черного галстука. Леонид Медников, кадровый сотрудник внешней разведки, последние годы работающий под дипломатическим прикрытием. Он, как и Никольский жил в Лондоне и неплохо знал покойного.

В отличие от Кнышева Медников не стал заниматься унизительным словоблудием. Он глянул на генерала с седой непокрытой головой, на Ирину, давившуюся мелкими всхлипами, сказал несколько коротких слов и отступил назад. Но место Медникова уже занял пожилой мужчина, которого Колчин видел впервые.

– Мы с Максимом работали в Лондоне, – мужчина остановился и долго кашлял в кулак, будто давал людям возможность переварить и осмыслить это важное сообщение.

Кажется, траурный митинг, против которого возражал генерал Никольский, не заканчивался, а только набирал силу, новые дипломаты ждали своей очереди высказаться. Беляев решил не дожидаться того момента, когда гроб опустят в могилу, а собравшиеся один за другим станут бросать на его крышку комья мокрой глины. Он потянул Колчина за рукав.

– Пойдем, мы все уже увидели.

– Пойдем, – легко согласился Колчин.

Спрыгнув с пня, он раскрыл зонт, следом за подполковником быстро зашагал к выходу. Для человека, имеющего металлический протез вместо коленного сустава, Беляев ходил очень быстро, едва заметная хромота не бросалась в глаза.

Глава вторая

Казенная «Волга», ожидала спутников у ворот кладбища, в салоне было тепло, даже душно. Колчин и Беляев устроились на заднем сиденье, машина тронулась с места.

– Меня на Тверской бульвар, к новому зданию ИТАР-ТАСС, – сказал Колчин водителю.

Беляев опустил стекло и закурил.

– Пока есть время, послушай историю о человеке, которого мы сегодня хоронили.

Беляев начал рассказ. Оказывается, более трех лет назад, когда Максим Никольский с семьей приехал в командировку в Лондон, тамошний резидент разведки, работающий под дипломатической крышей, получил задание из Москвы повнимательнее приглядеться к молодому перспективному дипломату, составить отзыв о нем. Характеристики на Никольского, полученные из МИДа, от сотрудников внешней разведки и его сослуживцев, легли на стол заместителя директора СВР по кадрам.

Никольского характеризовали, как порядочного человека, что в наше время немаловажно. Эрудит, с отличием закончивший МГИМО, он свободно объяснялся на трех европейских языках. До лондонской командировки два года работал секретарем посольства в Венгрии, где высоко зарекомендовал себя. Словом, ценный кадр. В Москве приняли решение прощупать Никольского на предмет его сотрудничества с внешней разведкой, но не торопить события, а дождаться окончания командировки и только тогда приступить к вербовочным мероприятиям.

Подполковник Сергей Беляев, которому поручили эту работу, не стал мудрить и строить хитроумных замыслов вербовки, для начала пригласил дипломата на собеседование в Штаб-квартиру внешней разведки. На собеседованиях, проходивших каждую вторую неделю в течение двух месяцев, Никольский поначалу проявил несговорчивость. Дескать, я готовил себя к карьере дипломата, а не разведчика. Шпионаж не мой стиль, к этому ремеслу не имею наклонности и так далее.

Беляев набрался терпения и объяснял все перспективы, которые откроются перед дипломатом, когда он скажет свое «да». Максиму через светит новая долгосрочная командировка в Лондон, ему предложат хорошую должность в посольстве, высокий оклад и, кроме того, второй оклад он будет получать, как офицер внешней разведки. А дальше новые поездки по миру, высоты, о которых можно только мечтать… Но есть и другие варианты, менее соблазнительные. Беляев перешел непосредственно к делу. Дал ясно понять Максиму, что его дипломатическая карьера, продвижение вверх по служебной лестнице может вдруг, без всякой видимой причины приостановиться.

Вместо загранкомандировок, высоких окладов и прочих благ жизни, выпадет нудная работа за письменным столом МИДа, например сортировка служебной корреспонденции. Работа, которую выполнит любой полуграмотный клерк. Море скучных бумаг, в котором молодой специалист будет тонуть ежедневно с утра до вечера. Скромная ставка конторского служащего, мидовская столовка вместо дорогого ресторана, друзья неудачники, разочарованные в себе, уставшие ждать от жизни добрых перемен. Выслушав этот прогноз, Максим сделался скучным и попросил время на раздумье.

Во время последнего разговора с Беляевым, состоявшегося всего неделю назад, Никольский дал принципиальное согласие, сохранив за собой дипломатическую должность, по существу стать кадровым сотрудником внешней разведки. «И что мне предстоит в дальнейшем, ну, в ближайшем будущем?» – спросил Максим, когда разговор закруглялся. «Пусть вас не беспокоит формальная сторона дела, – ответил подполковник. – Вы ещё в отпуске, отдыхайте эти последние несколько дней. Вас направят на курсы по спецподготовке. Но сначала, когда выйдете на работу, предстоит несколько собеседований с руководством нашей конторы, медицинская комиссия. Насколько я знаю, со здоровьем у вас порядок. Тут беспокоиться не о чем. И наконец проверка на полиграфе, то есть на детекторе лжи. Вам зададут сотни три вопросов, вы ответите на них. И все».

Никольский меланхолично кивнул головой, повисла долгая пауза. «Но вы имеете право отказаться от этой процедуры, отказаться от проверки на детекторе лжи», – Беляев заглянул в глаза собеседника. «Имею право? Тогда, пожалуй… Нет, нет. Если надо, значит, надо», – спохватился Максим.

За два дня до окончания отпуска Никольский свел счеты с жизнью.

– Мне кажется, он испугался, – закончил историю Беляев. – Я это кожей тогда почувствовал. Во время нашей последней беседы.

– Чего испугался? – не понял Колчин. – Проверки на полиграфе?

– Точно. Я ведь его, как говориться, на понт брал. Кто такой был этот Никольский? Золотой мальчик с иллюзиями вместо мозгового вещества, с биографией чистой, как постель монахини. Жизненного опыта – кот наплакал. И что, скажи, проверять на полиграфе? Никакой проверки мы не собирались проводить. По крайней мере, в ближайшее время. Я просто хотел увидеть его реакцию на мои слова.

– Предположим, он испугался. Но на моей памяти из-за обычной проверки на вшивость жизнь ещё никто не кончал. Он мог над твоим предложением, а затем твердо и решительно его отклонить. Полиграф тут ни при чем.

– Посмотрим, – пожал плечами Беляев. – Жду в конторе завтра в три часа. – Слушай, я ведь сижу в ТАССе и не в потолок плюю. Учусь журналистскому ремеслу, оформлению заметок и прочей белиберде. У меня ответственная командировка в Лондон. Впервые в жизни я еду на Запад под легальным журналистским прикрытием. А ты дергаешь меня.

– Я бы не дергал. Приказ генерала Антипова.

«Волга» остановилась перед кубическим зданием ТАССа, Колчин вылез из машины, поднялся на высокое крыльцо, прошел через стальные дуги металлоискателя, предъявив двум милиционерам служебное удостоверение корреспондента.

* * *

Москва, Тверской бульвар, здание ИТАР-ТАСС.

1 октября.

Московской редакцией ИТАР-ТАСС руководил молодой человек по имени Сергей Радченко. Он был вполне покладистым, даже компанейским малым и не терпел только двух вещей: опозданий на работу подчиненных и скабрезных анекдотов про евреев, рассказанных в его присутствии. Радченко не имел собственного кабинета, а делил с рядовыми корреспондентами общую комнату на седьмом этаже, довольно тесную и длинную, выходящую своим единственным окном на Тверской бульвар.

Колчин вошел в рабочее помещение в час дня, Радченко поднял голову от бумаг, посмотрел на подчиненного и, постучав ногтем по стеклу наручных часов, сказал:

– Валерий, вы недавно работаете у нас, поэтому, наверное, не успели запомнить: рабочий день начинается в девять утра. Если страдаете расстройством памяти, запишите в блокнот: ровно в девять утра и ни минутой позже вы должны быть здесь.

Два молодых парня корреспондента и девушка, уткнувшиеся в мониторы допотопных компьютеров, оторвались от работы и, не сговариваясь, фыркнули, как бы восторгаясь фонтаном остроумия шефа.

– Я был в кадрах, на собеседовании в старом здании, – не моргнув глазом, соврал Колчин. Он знал, что молодой начальник не станет проверять его слова. – Вы же знаете, что я на днях улетаю…

Радченко не дал закончить фразу.

– Я знаю, что вы уже получили визу, взяли билет на самолет до славного города Лондона. Но пока вы здесь, в Москве, вы мой подчиненный. И потрудитесь, пожалуйста, приходить на службу к сроку. И хотя бы изредка что-то делать. Кстати, где вчерашние заметки о московских строителях и о кондитерской фабрике?

– Сейчас, все доделаю.

– Уж доделайте, не сочтите за труд.

Девушка корреспондент, не сдержавшись, прыснула смешком. Парни переглянулись. Колчин сел на стул у свободного компьютера и стал тыкать пальцами в клавиши. Для начала ввел в соответствующую строку собственный пароль, без которого не войти в базу данных ТАСС, вызвал начатую вчера заметку о ратном труде строителей, достал из кармана тощий блокнотик, исписанный мелким почерком, стал переворачивать страничку за страничкой, хотя помнил все цифры, полученные в Госкомстате, наизусть.

Работа над заметкой отняла минут сорок, Колчин закончил свое произведение на высокой ноте: «В нынешнем году московские строители планируют ввести в строй три с половиной квадратных метров жилой площади». Перечитав опус, перебросил его на компьютер Радченко и, выждав пять минут, повернулся к начальнику, сказал, что заметка готова.

– Уже читаю, – отозвался тот.

– И как впечатление? – поинтересовался Колчин.

– А вам самому как? – спросил Радченко.

– По-моему ничего, – пожал плечами Колчин, сразу признавать свою неудачу он не хотел. – Неплохо, толково. Главное, есть цифры и факты. Все по делу.

– Заметки в таком кондовом стиле печатали в газете «Пионерская правда» лет двадцать назад. Даже раньше. Слушайте, Валерий, я читал вашу анкету, вы работали в солидных региональных газетах: «Тюменском рабочим», в «Сибири»… Эти издания держат высокую планку, там корреспонденты пишут не хуже, чем в Москве. Даже лучше, потому что на периферии куда меньше блатных мальчиков и девочек, чем здесь.

Особо выделив последнюю фразу, Радченко выразительно посмотрел на парней корреспондентов. Те сделали вид, что не услышали реплики.

– И в журналистике вы далеко не новичок, – продолжил Радченко. – Вас пригласили работать в ИТАР-ТАСС, значит, вы чего-то стоите. Ну, куда же подевались все ваши навыки?

– Понимаете ли, малый жанр, то есть жанр заметки, мне трудно дается, – ответил Колчин. – В газетах я делал крупные, на всю полосу, очерки. На экономические или социальные темы. Я мастер большого жанра. А заметки писал… Ох, даже не помню, когда это было. Вот теперь приходится вспоминать забытое старое.

– Так вспоминайте же скорее.

Радченко вздохнул, отвернулся к компьютеру и принялся переписывать заметку о строителях, зло поглядывая на Колчина. Но тот уже ковырял новую заметку, посвященную юбилею кондитерской фабрики.

В августе Колчин, дожидаясь проверки своих бумаг и оформления визы в английском посольстве, проходил стажировку в Главной редакции иностранной информации, что на четвертом этаже. Там работали люди, которые привыкли мало болтать о пустяках, не задавали своему новому сослуживцу лишних вопросов и не предлагали выпить пива после работы, потому что такова была давняя традиция той редакции, её неписаный закон. На седьмой этаж Колчина перевели позднее, чтобы он окончательно вошел в курс дел, научился клепать заметки и освоил специфический в своем примитивизме стиль телеграфного агентства. Работники московской редакции оказались людьми острыми на язык, разговорчивыми, они не стеснялись вопросов о прошлом Колчина, его личной жизни, увлечениях и вкусах.

Но он основательно подковался, чтобы участвовать и не засыпаться в этой викторине.

* * *

Глубокое прикрытие, легенду, по которой теперь жил Колчин, разрабатывал подполковник Беляев и сотрудники ФСБ, специалисты по таким вопросам. Легенда выдерживала любую проверку на прочность. За основу взяли биографию некоего Авдеева, журналиста, тезки и одногодка Колчина, имеющего со своим прототипом некоторое внешнее сходство.

Пятнадцать месяцев назад, позапрошлым летом, труп Авдеева, замаскированный сломанными ветками, обнаружила местная жительница, пенсионерка, в кустах возле железнодорожной платформы «Наро-Фоминск» в Подмосковье. Погода стояла жаркая, тело пролежало в укрытии около трех суток. По мнению экспертов, смерть наступила от жестоких побоев, которым подвергся Авдеев. Ему сломали верхнюю челюсть, нос, несколько ребер. От ударов ногами лопнули селезенка и правая почка. Смертельными оказались несколько ударов в височную область, нанесенные каким-то тяжелым продолговатым предметом, монтировкой или куском арматуры. Поскольку денег, ценных вещей и документов не обнаружили, следователь железнодорожной прокуратуры, пришел к выводу, что убийство совершено из корыстных мотивов.

Нетрезвого человека, как показала экспертиза, преступники просто забили до смерти, а затем спокойно выпотрошили его карманы и даже сняли с ног кожаные сандали. Установить личность погибшего помог клочок бумаги, завалявшийся за подкладкой ветровки. На листке были накарябаны имя и нарофоминский телефон какой-то Елены Петровны Зайцевой, как выяснилось позже, сорокалетней разведенной женщины, с которой Авдеев за полтора месяца до гибели познакомился на Киевском вокзале в Москве. А позднее вступил в интимные отношения, даже обещал жениться. На последней электричке он ехал в Наро-Фоминск к любовнице, чтобы провести в её однокомнатной квартире на окраине города предстоящие выходные.

Видимо, случайные попутчики, с которыми Авдеев очутился в одном вагоне, убили его, когда поезд прибыл на конечную остановку. Затем волокли труп по путям, и, спрятав в овраге, замаскировав ветками. Зайцеву несколько раз тягали на допросы в железнодорожную прокуратуру. Она показала, что Авдеев по профессии журналист, сотрудничал в каких-то областных газетах, а теперь жил на съемной квартире в Москве и пытался устроиться на работу в столице. Ничего путного из этой затеи не получалось, ставки корреспондентов в приличных изданиях заняты, а новые вакансии не светили. Авдеев перебивался случайными заработками и, возможно, смог бы как-то существовать на эти копейки, если бы не его пристрастие к бутылке.

Чтобы сэкономить на квартирной плате, он планировал перебраться к Зайцевой в Наро-Фоминск, уже назначили день переезда. Но не сбылось. Забрать труп из судебного морга, оплатить похороны Елена Петровна отказалась категорически. Мол, чувства чувствами, но сама живу на мизерную зарплату технолога молочного комбината, и хоронить каждого мужика, с которым знакома без году неделю, простите, не в состоянии. Близких родственников у Авдеева не нашлось. Мать, всю жизнь прожившая в Питере, скончавшаяся ещё десять лет назад, одна воспитывала сына, родная тетка умерла вслед за сестрой, пережив её на год.

Неожиданно Авдеевым заинтересовалась ФСБ, затребовав из прокуратуры для дальнейшего производства и расследования уголовное и розыскное дела. За день до того, как Авдеева кремировали и похоронили, в общей могиле вместе с безымянными пропойцами и бродяжками, оперативники с Лубянки провели обыск на съемной хате в Марьино, сообщив хозяевам жилплощади, что квартирант убыл в командировку. Изъяли паспорт, свидетельство о рождении, трудовую книжку, письма, дневник и ещё кое-какие бумаги. В ФСБ решили, что биографией журналиста, его именем можно воспользоваться для собственных оперативных разработок. Позже в ФСБ окончательно убедились, что этого персонажа в России не ждет и не ищет ни одна душа.

Таким образом, о насильственной смерти Авдеева не знал никто, за исключением сожительницы Зайцевой, с которой взяли подписку о неразглашении материалов дела, а также непосредственно убийцы или убийц журналиста. Но преступники, скорее всего, не предполагали, что за человек стал их жертвой. Авдеева могли принять за подгулявшего в Москве лоха, сошедшего с последней электрички.

* * *

Одного из убийц оперативники ФСБ нашли через своего осведомителя, работника ломбарда. Там сорокапятилетний Григория Студенцова, человек без определенного места работы, пытался заложить приметные японские часы на золотом браслете, единственную ценную вещь, которой владел Авдеев. Студенцова, в прошлом дважды судимого за грабеж и нанесение тяжких телесных повреждений, взяли тем же вечером в забегаловке возле Киевского шоссе, доставили в местное управление внутренних дел. С ним особо не церемонились, поэтому подозреваемый начал давать показания, уже через полчаса после начала беседы и назвал имя подельника. Им оказался Федор Демченко, двадцатилетний несудимый парень, долговязый и худой, как пересохшая вобла. Он подрабатывал грузчиком в магазине бытовой химии, а в свободное время обирал пьяных возле вокзала. Что-то вроде хобби.

Студенцова и Демченко, несмотря на разницу в возрасте, неразлучных корешей, поместили в одиночные камеры для того, чтобы они не могли общаться друг с другом а, главное, с другими задержанными. Допросы вел следователь ФСБ, переодетый в форму майора милиции, с виду ленивый и добродушный увалень, осоловевший от жары и скуки. Выяснилось, что в ту роковую ночь подозреваемые возвращались в Наро-Фоминск в одном вагоне электрички с Авдеевым. Тот, уже махнувший в Москве добрую порцию спиртного, предложил им дернуть по сто, открыл спортивную сумку, где лежали ещё две бутылки водки и сверток с бутербродами. По дороге хвастливый Авдеев выложил собутыльникам всю свою биографию, рассказал несколько похабных историй из жизни. Студенцов и Демченко переглянулись, когда увидели, как хмельной Авдеев переложил из брюк во внутренний карман ветровки кожаный портмоне. В эту секунду они поняли друг друга без слов.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36

Поделиться ссылкой на выделенное