Андрей Рубанов.

Сажайте, и вырастет

(страница 6 из 39)

скачать книгу бесплатно

   – Это важно, малыш. Девчонки будут приятно удивлены тройным окладом и приложат, типа, все старания. Три четверти их клиентуры – грубые бандиты и извращенцы. Но девчонки предпочитают культурных и щедрых мужчин. И они будут работать. Очень хорошо работать. Чтобы тебе понравилось. И в следующий раз ты снова пришел бы именно к ним...
   – Интересно,– кивнул я. Вдруг, действительно, стоит попробовать?
   – А откуда ты все это знаешь? Ты что, ходишь по ночным клубам?
   – Иногда,– признался босс. – Когда ссорюсь со своей. Поссорюсь – и в клуб...
   – Там же полно бандитов! А ты их ненавидишь.
   – Это правда,– согласился Михаил, еще раз алчно отхлебнув. – Ненавижу. Всеми фибрами. Но терплю. А что делать? Где девки, там и бандиты. И наоборот.
   Я промолчал.
   – Поверь,– сказал босс,– когда человек нашего склада ссорится со своей женой, то поход к профессионалкам – одно из сильных средств, чтобы успокоить нервы. Они же все продажны. Все. И жены в том числе...
   – Может быть.
   – Это ни для кого не секрет. Сходи и узнаешь степень их продажности... Все любят деньги! – Михаил развел руки в стороны и потянулся – крепко, с хрустом костей. Его грудная клетка разошлась, став широкой, как бочка. – В стране, где женщины и представители закона продаются на каждом углу, нельзя верить ни во что, кроме денег! Верь в них, Андрюша, и успокойся! У нас в кармане – два лимона! Мы всех, всех купим! Всех! Ты вот ноешь – ах, что будет, я, типа, в розыске, меня посадят, – не ной, успокойся! В крайнем случае тебе дадут год. Ну полтора. Отсидишь с полным комфортом. Колбаса, журнальчики, книжечки... Я б сам пошел и отсидел, но как? Кого вместо себя оставить? Тебя, что ли? Ты же все завалишь. Ты импульсивен и слишком добр...
   – Не вибрируй,– сказал я великодушно. – Отсижу и выйду. Лишь бы уцелел бизнес...
   – Да,– убежденно произнес Михаил. – Это главное.
   – А что касается баб, здесь ты неправ. Женщины продажны, пока есть покупающие их мужчины.
   – Ну-ну. Я сильно потер глаза и сунул в рот очередную сигарету.
   – А твоя жена,– вдруг сам собой выскочил вопрос,– знает о том, что ты ходишь по девкам?
   – Точно не знаю,– проскрипел босс. – Думаю, догадывается. Она же не дура.
   Вообще, он ценил свою супругу. Я замечал это много раз. В отличие от меня, босс Михаил никогда не кричал на жену по телефону и не грубил ей, если звонок заставал его в неподходящий момент.
   – И что? – спросил я.
   – Ничего. Мирится с этим, значит...
   – Моя – не станет мириться.
   – Дело ваше,– подытожил босс. – Встаем и уходим!
   – Допьем.
   – Нет. Хватит.
   – По последней? Ни он, ни я не вышли из неподвижности.
Рабочий день длиной в четырнадцать часов измотал нас до последней степени. Я ощущал в голове чугун, а в ногах вату.
   – Встаем,– сказал босс.
   – Допьем,– предложил я.
   – Встаем!
   – Допьем!
   – Встаем! Старший товарищ победил; в который уже раз. Он раньше меня справился с минутой физической слабости. Он вскочил: резко, мощно поднялся, одним энергичным движением. Не встал, а выпрыгнул. Подавая пример мне – слабаку, подчиненному. Сопливому болвану, которого он некогда вытащил из грязи и пристроил к делу.
   Однако попытка начать движение неожиданно закончилась для босса неудачей – его сильно повело в сторону, он взмахнул рукой в попытке ухватиться за что-нибудь надежное и обрушился на пол всем своим девяностокилограммовым телом. Я поспешил было на помощь, но Миша Мороз уже вновь вернул самоконтроль. И теперь стоял, вытирая ладонью мокрый рот. Правда, я уже понял, что он пьян в лоскуты, мертвецки, – только сила воли удерживала его от потери сознания.
   За последний месяц старший компаньон и отец-основатель сильно сдал. Заметно осунулся. Перестал посещать спортивный клуб. Много курил. Добавились новые жесты – например, по временам он принимался жестоко скрести ногтями собственный кадык. Это выглядело очень первобытно, по-животному. Даже голос стал иным. Еще месяц назад массивное широкоплечее существо рычало бархатным начальственным басом, ныне же из его горла выходил визгливый фальцет. Да, подумал я печально, а ведь он крепко напуган всем происходящим и явно боится тюрьмы гораздо больше, чем я. Долларовый миллионер, хозяин банка, девяностокилограммовый боксер Михаил боится.
   Пьяные, усталые, в дорогих, но немилосердно измятых пиджаках, сжимая в зубах сигареты, потирая пальцами лбы и щеки, мы подошли к столу и задумались.
   Перед нами в беспорядке лежали ключи – много связок ключей. Каждую украшал какой-то глупый, но массивный и выразительный брелок, нужный исключительно для того, чтобы не запутаться в россыпях фигурного никелированного металла. Каждому ключу соответствовала своя дверь, свой кусок пространства за этой дверью, своя собственность. Важно не забыть.
   Вот ключи от квартиры, где семья, вот – от квартиры без семьи, вот – от двери в офис, а это – от второй двери в офис, вот от третьей, самой главной, двери в офис. Вот ключи от машины, от гаража, от второй машины, от личного сейфа, от корпоративного сейфа, от кабинета, от компьютера, от личной банковской ячейки, от корпоративной ячейки. Вот ключи от архива. Там тонна документов, за каждый из них я отвечаю головой. Вот ключи от квартиры, где живет сам архивариус. А вот ключи от загородного дома – мой сын, полутора лет, этим летом имеет возможность дышать не угарным газом мегаполиса, а чистым воздухом Подмосковья.
   Отыскав-таки нужные отмычки, я двинулся к выходу. Попрощался с охраной. Два веселых парня с удостоверениями слушателей Академии Генштаба, в званиях не ниже капитана, с боевым опытом – офицеры государства Российского – кивнули в ответ и снова перевели взгляды на экраны. Шестнадцать экранов. Шестнадцать точек съемки. Вид справа, вид слева. С фасада. С торца. Глядите в оба, ребята. Не дай бог, прорвется злоумышленник, лихой человек, мечтающий покуситься на кровные миллиарды.
   В конце концов я выполз в теплый, пахнущий всеми лучшими запахами, электрически напряженный городской вечер. Хорошо пронзить его в белых льняных штанах! Хорошо пройти, раздвигая грудью московскую темноту,– густую, сладкую. Хорошо также отправить к чертям собачьим босса Михаила, посылающего меня в тюрьму мановением длани, а также и весь бизнес, высасывающий душу, гнобящий совесть, – и без того она вся в дырах...
   Но нет, нельзя; не сумею; не решусь. Пешки назад не ходят. Они или гибнут, или обращаются в могущественных ферзей.
   Я отомкнул машину, сел и поехал. До Тверской улицы две минуты быстрой езды по полупустым дорогам.
   Все меня гонят к девкам – и жена, и босс. Ладно, я попробую.
 //-- 2 --// 
   Далее – почти комикс, господа. Голый жесткий кич. Смачный и резвый. Навроде как японская манга, пацаны, только круче. На быстрой машине в глубины сверкающего рекламами города устремляется полупьяный самодовольный кретин с полными карманами денег. Не очень мускулист, но прищур хищен, а на губах – циничная усмешка. Он сплевывает на горячий асфальт. Атмосфера намагничена. Вот-вот что-то произойдет: или его арестуют, или у него отсосут.
   Он видит группу нужных ему тел. Курят, оттопырив зады. Одна или две оттопырили грамотно, прочие бездарны, но стараются. У всех, однако, точеные фигурки, длинные ноги, умопомрачительные каблуки. Циничный нувориш лихо тормозит. Мгновенно подпрыгивает «мамка»: регулировщица незамысловатого процесса обмена тел на золото. Толстая, некрасивая, взрослая баба в спортивных штанах с лампасами.
   На улице шумно, и она почти кричит. Приценяющийся клиент – тоже. Ведь только что во время езды он оглушил себя музыкой до почти бессознательного состояния.
   – А? Чего? – надрывается женщина. – Два часа – сто пятьдесят! На всю ночь – триста!
   Солидно, но развязно кивнув, клиент нажал на газ и умчал в темноту.
   Ура! Первый шаг сделан – я приценился.
   Дальше – к центру, вниз по Тверской, оставляем справа «Интурист», Центральный телеграф, уходим влево, огибаем гостиницу «Москва», оставляем слева Большой театр – и вверх, к Старой площади... Правый поворот – мимо Политехнического музея, к подножию гостиницы «Россия», вдоль него, снова направо – и вот я на набережной. Слева – черная московская вода, справа – красная кремлевская стена. Ухожу перед Большим Каменным мостом вверх.
   Проплывает мимо чугунная ограда родного, овеянного легендами, фантастического, единственного в мире Факультета Журналистики.
   Когда-то я гордился тем, что я его студент. Теперь все не так. Давным-давно, в прошлой жизни, во времена Совдепии, работа в газете считалась престижной, хорошо оплачивалась. Теперь репортер – голодранец и мученик. Я бросил любимую профессию – почему мне не жаль? Потому что профессия перестала быть доходной? Значит, я любил не профессию, а деньги? В очередной, тысяча первый раз я признался себе, что без денег и успеха не мыслю своей жизни, разозлился и вдавил педаль газа до упора.
   Но чу! – противник не дремлет. Из чернильной ночной тени выскакивает фигура в синем, машет полосатым жезлом. Для удобства участников дорожного движения жезл светится. Не заметить его невозможно. Я послушно останавливаюсь и энергично покидаю авто.
   Нынче модно делать по-американски: сидеть за рулем, не двигаясь, ожидая, когда инспектор сам приблизится, и затем разговаривать с ним через открытое окно. Страж закона стоит, переминаясь с ноги на ногу, водитель же утопает в мягком кресле. Но мы не в Калифорнии, мы исповедуем другой стиль общения – имперский. Мы уважаем и закон, и слуг его. Мы всегда готовы, со всем уважением, дать этим обветренным краснолицым беднягам немного денег. К тому же я пьяный.
   Широко распахнув дверь машины, я ловко и незаметно проветриваю салон, освобождая его от алкогольных паров.
   Но дядя в синей форме оказался не глуп; он сразу все почуял и понял.
   – Что же вы, товарищ водитель?! – попенял он мне. – Употребляете?!
   На улице шумно. Страж закона почти кричит, и пойманный нарушитель тоже. Ведь только что во время езды он оглушил себя музыкой до почти бессознательного состояния.
   – Виноват! – покаялся я, мужественно развернув грудь. – Был грех, товарищ капитан! Уплачу штраф на месте. По таксе.
   Офицер повертел в руках мои документы.
   – А где водительское удостоверение?
   – Не имею! Страж порядка плотоядно рассмеялся.
   – Пройди в машину,– распорядился он, показав в густую тень за своей спиной, из которой сам появился минуту назад.
   Там, в плохо освещенном месте, в проулке меж двумя глыбами сталинских пятиэтажек, мне наконец стали видны хитроумно сокрытые от шоферских глаз милицейские «Жигули». Я осторожно приблизился. Внутри сидел второй инспектор. Диалог повторился почти слово в слово.
   – Что же ты, а? Управляешь транспортным средством выпивши? В алкогольном опьянении?
   – Бывает, товарищ майор.
   – Я лейтенант. А где права?
   – Не имею. Им всем очень нравится это мое короткое «не имею».
   Вообще, если ты готов платить по таксе, говорить следует лапидарно и по существу.
   Насчет опьянения наивный блюститель серьезно ошибся. Опьянение присутствовало – но никак не алкогольное. Меня опьянил не алкоголь, а деньги. Сегодня я заработал шесть или семь тысяч. Точная сумма будет подсчитана в ближайшие выходные. Хороший день, удачный – такие дни я всегда заканчивал стаканом виски, вместе с боссом. Уж больно нервный у нас был бизнес. Зато – выгодный. Эта вот самая выгода, непрерывно материализуясь внутри наших сейфов и карманов как пухлые пачки банкнот, по преимуществу американских, и пьянила меня, щекотала нервы, теребила особые, потайные, тонкие внутренние струнки, туманила сознание лучше и глубже любого спиртного напитка.
   – Что скажешь?
   – Внесу штраф на месте. По таксе. Последовали раздумья. Широколицый блюститель снял фуражку, достал из-под тульи тщательно и тонко свернутую белую тряпочку, служившую, очевидно, для впитывания излишнего пота, и перевернул жгут так, чтобы он лег на милицейское чело сухой стороной.
   – Штраф-то он штраф... – пробормотал блюститель. – А как я тебя, такого, дальше пропущу? Там у «Метрополя» еще один пикет стоит, и выше по Тверской... А ты пьяный, да еще без прав... Денег, что ли, много?
   Не теряя времени, я показал особую, приготовленную как раз для таких случаев, пухлую пачку мелких долларовых купюр, с преобладанием пятерок и десяток. Купюрки сплошь новые. Всего несколько сотен, а выглядит внушительно.
   Инспектор посмотрел на забугорные дензнаки с вожделением, однако нимало не роняя чести мундира. Его месячное жалованье равнялось моему доходу примерно за полчаса работы. Мы оба это понимали, и все происходящее казалось в высшей степени справедливой акцией как мне, сопливому яппи, так и ему, – пятидесятилетнему слуге закона.
   – Зарывайся в поток, сынок, – дружелюбно напутствовал он меня, прощаясь. – Будь осторожнее...
   Справедливости ради надо сказать, что в круговороте проституирующих существ соблюдался определенный порядок, тоже имперский. Если доступные женщины гужевались все-таки на некотором отдалении от кремлевского укрепрайона, примерно в километре, то представители власти действовали более смело и открыто, снимая свой бакшиш на расстоянии какой-нибудь сотни шагов от той башни, где когда-то днем и ночью горел свет в легендарном окошке товарища Сталина.
 //-- 3 --// 
   ...Понемногу размышления лефортовского арестанта насчет коррупции снова стали съезжать к похабным, но красочным воспоминаниям поисков сговорчивой девушки.
   Но вдруг вторглась реальность и страшно наказала меня – и за мои поступки, и за мысли. Открылся дверной люк. Женский голос спросил:
   – Рубанов есть?
   – Есть,– ответил я.
   – Вам передача. Принимайте...
   Мне протянули список. Я увидел почерк жены.
   Через прямоугольную амбразуру мне стали просовывать пакеты, свертки и кульки, а также отдельные вещи. Приняв в руки очередной транш, я бросал его на голый синий металл ближней ко мне кровати и спешил за новой порцией богатства. Я засуетился. Я бегал, спешил и пересчитывал. Мешок шел за мешком. Все было по-женски аккуратно завернуто; сахар и чай, кофе и сигареты для надежности помещены сразу в два пластиковых пакета, тщательно завязанных тугими узелочками. Мелькали фрукты и белье, спички и блокноты. Я получил штаны и тапочки, посуду и мыло, тетрадки и авторучки, а также всю еду, которую может иметь человек, сидящий за решеткой. Включая фрукты. Я получил сало и хлеб, лук, чеснок и колбасу, сыр и яблоки, апельсины и бананы.
   Последний пакетик, самый маленький, завязанный двумя узлами, содержал в себе несколько носовых платочков, кружевных, женских, совсем крошечных, палево-розового цвета; я рванул зубами прозрачный пластик и уловил запах духов – ее, моей любимой, духов – острый, тяжелый, горький.
   Здесь я не выдержал. Я погрузил свое сизое, напряженное рыло в этот запах, и проклял себя, и завыл – от бессилия все исправить, отлистать назад чертов комикс, от невозможности хотя бы разрыдаться над всем этим милым барахлишком, которого каких-нибудь два часа назад касалась руками моя женщина.
   Но Бог не дал мне слез.
   Я – похотливый гаденыш. Мразь. Одиозный троглодит. Пес. Животное. Апокалиптический кретин. Обмылок человечества. Недалекий обормот. Безумный мизерабль, бесконечно падающий в яму своей подлости.
   Я – экзальтированный мудила. Первобытный остолоп. Продавец и покупатель собственной бессмертной души. Амбициозный скотоложец. Шлемазл, трупоед и вырожденец. Неподмытый дикарь. Обезьяна. Пресмыкающееся. Склизкий выползок. Глупец и подлец.
   Я – последний из последних. Я сам себя обесценил донельзя. Я предал свою любовь, и заодно – все самое светлое и дорогое. Я попаду в ад.
   Если теплым летним вечером выходного дня, прогуливаясь по дорожкам парка культуры и отдыха любого провинциального русского городишки, рискнуть и зайти в общественный туалет, то сей же миг можно лицезреть там многочисленные кучи дерьма. Они огромны. Неизбежен приступ гордости за национальный генофонд – такое чудесное, мощное дерьмо могут исторгать из себя только очень здоровые и сильные молодые организмы. Экскрементами покрыт каждый дециметр дощатого пола. На более старые, окаменевшие, почти не пахнущие фекалии, покрытые во многих местах особой серой плесенью, наслаиваются новые, мягкие и более светлые. Над этим вполне живописным дерьмом, поистине достойным кисти Лотрека, кружат мухи: две или три большие, навозные, с глянцевыми изумрудными телами, и десяток обычных, черно-коричневых, более подвижных.
   Так вот: я – хуже этого многослойного цветного дерьма, много хуже. Настолько же хуже этого дерьма, насколько само дерьмо хуже его полного отсутствия.
   Глубина моего падения чудовищна, и сам я – чудовище.
   Я не только оставил жену на произвол судьбы, оказавшись под следствием, в тюремной камере. Я дополнительно, в виде бонуса, предаю ее, когда сижу в этой камере и тешу себя воспоминаниями о своих амурных уличных похождениях. Я не просто предал любимую женщину, но предал в двойном размере, в кубе. И на деле предал, и в мыслях. Предал так, как никто никого никогда не предавал.
 //-- 4 --// 
   Вдруг все исчезло. Человек-дерьмо застыл. Его глаза, до того бессмысленно шарившие по груде одежды и еды, наткнулись на чрезвычайно заманчивый пакетик – туго набитый, весело отсвечивающий гладким целлофаном.
   Я не переставал осыпать себя проклятиями. Но теперь это происходило уже как бы само собой, автоматически,– внимание же мое полностью оказалось приковано к мешочку, наполненному коричневым. Я рванулся к столу, где хранил посуду, наполнил водой кружку и опустил матово-серое жало кипятильника. Далее поспешил обратно, к пакетику, взял его и некоторое время поиграл с ним, мял его руками, слушал, как под пластиком шуршат маленькие гранулы. И почувствовал, что мои губы сами собой раздвинулись в стороны в сухой улыбке.
   Кофеин – один из моих ближайших друзей. Я регулярно употреблял его шесть лет. Сначала трижды в день – утром, в обед и вечером. По чашке. Потом появился кое-какой вкус и кое-какие деньги, и теперь я пил уже не растворимый, а только вареный, по-турецки; покупал пакетами, в зернах, сам же их и молол. Утром я делал себе две чашки, одну за другой, в обед выпивал еще две, вечером – одну. На ночь тоже обязательно выпивалась маленькая чашечка. На этом этапе появился офис. Своя комната, своя дверь, свой стол, стул, шкаф, компьютер, телефон. Пристегнуть к этому набору кофеварку – святое дело. Доза резко возросла – я включал машинку каждые полчаса. Дальше – больше: через два года я пил тем же темпом, только опять сваренный по-турецки – его мне таскала секретарша. Утром я приказывал ей считать выпитые мною за день чашки. Потом подвел статистику. Выяснилось, что я жрал яд лошадиными дозами. Но это меня не остановило.
   Еще через год, работая с восьми утра до десяти вечера, я с одинаковой жадностью заглатывал и вареный, и растворимый, каждые пятнадцать-двадцать минут. Утром и поздно ночью, дома, я изготавливал особо сильный состав: двойная порция хорошо смолотого порошка заливалась минеральной водой, в таком виде доводилась до кипения, вместо сахара добавлялась соль – в общем, напиток выходил убийственно горький, но зато он, как хлыстом, постегивал нервы. На то он и стимулятор.
   Мои зубы покрылись янтарно-желтым налетом. Его невозможно было отчистить. Запах кофе я ощущал даже при мочеиспускании.
   Сейчас, щедро засыпая снадобье в воду, размешивая ложечкой дымящуюся жидкость с выступившим сверху кольцом снежно-белой пены, опуская в эту пену четыре куска рафинада, я втянул мелко подрагивающими ноздрями любимый аромат и засмеялся от вожделения.
   Я сразу сделал несколько больших глотков. Опустошил полкружки. Хлебал, как воду. Прошло несколько томительных секунд, и вот – миллион маленьких иголок воткнулись в мозг. Головокружение; немного пота, выступившего на лбу. В глазах потемнело. Я нашарил рукой стену, оперся о нее и сел. Перед глазами завертелись десятки разноцветных ярких звезд – они мерцали и оставляли за собой извилистый, мгновенно гаснущий след.
   Кофеин – наилучший яд из всех, мной опробованных. Его не нужно вдыхать в виде дыма, уродуя бронхи и легкие. Его не втягивают в ноздри. Он не превращает тебя в ограниченное животное, как алкоголь, или в медленное растение, как каннабис. Он не уносит в извилистые многосмысленные пространства, подобно галлюциногену. В его приготовлении и употреблении есть благородство. Если когда-нибудь светлая голова составит периодическую таблицу ядов, то кофеин попадет в ее золотую середину.
   Яд немедленно возбудил психику. Пронеслись, как шумные поезда, какие-то очень полезные мысли. Возникли и тут же исчезли какие-то идеи. За последнюю из них я ухватился, запустил руки в сверкающие целлофаном сокровища, нашел авторучку, тетрадку, рванул с треском несколько листов, сдвинул в сторону пустую кружку, сел поудобнее и написал:
   НАЧАЛЬНИКУ СЛЕДСТВЕННОЙ БРИГАДЫ ГЕНЕРАЛУ ЗУЕВУ.
   Чуть ниже, подумав – снова все в мозгу бешено понеслось,– я крупно вывел:
   ЛИЧНО.
   ТОВАРИЩ ГЕНЕРАЛ! ОБСТОЯТЕЛЬСТВА ЗАСТАВЛЯЮТ МЕНЯ ПРОСИТЬ ВАС О ВСТРЕЧЕ, ГДЕ Я НАМЕРЕН СООБЩИТЬ ВАМ ВАЖНУЮ ИНФОРМАЦИЮ, КАСАЮЩУЮСЯ РАССЛЕДУЕМОГО ВАМИ УГОЛОВНОГО ДЕЛА.
   Это заявление будет отправлено через двадцать восемь дней, решил я. Когда истечет месяц моего срока. Генерал, возможно, отпустит меня и так, без личной беседы, без взятки – просто потому, что у него нет доказательств моей вины. Но если он отпустит только босса, а меня посадит, то заявление ляжет к нему на стол уже на следующий день.
   Генерал снимет трубку телефона и распорядится доставить арестованного.
   Меня привезут, и я начну. Примерно так:
   Товарищ генерал! В одной хорошей песне есть слова: «Никто не даст нам избавленья – ни Бог, ни царь и не герой...»
   Помню песню, благосклонно ответит бонза Зуев. Продолжай, сынок.
   И дальше там поется: «Добьемся мы освобожденья своею собственной рукой!». И эта рука не будет пуста! Рука дающего не оскудеет...
   Нет, сказал я себе. Неправильно. Нельзя начинать издалека. Лучше сразу перейти к сути.
   Я знаю, что я не прав! Много раз нарушал я законодательство и готов понести наказание. Я уплачу штраф. Мне все равно, в чей карман. Мне в этом разбираться неинтересно и некогда. Могу в два кармана, могу в три – сделаю так, как скажете. Государству платить, или частному лицу, или в фонд, или на счет в швейцарском банке – мне без разницы. Мне надо, чтобы меня оставили в покое...
   Да, кивнул я, закрыв глаза и попытавшись вообразить всю сцену. С генералом следует обойтись, как с дорожным инспектором, взявшим у меня купюрку в обмен на снисходительность. Изложить предложение прямо, просто, в доступной форме, дружелюбно мерцая глазами.
   Я не выдержал и срочно сделал себе вторую кружку кофе. Выпил ее большими жадными глотками. Металл был горячий, губы жгло, я дул, отплевывался, но не остановился, пока не выхлебал все. И тут же закурил сигарету. На жаргоне поедателей ядов это называется «догнаться». Запустить в организм сначала один яд, потом сразу другой.
   Теперь дальше: смотреть – только в глаза! Улыбаться или нет? Там видно будет. Какую-нибудь шуточку нужно ввернуть обязательно. Но не сразу. Иначе генерал подумает, что я перед ним заискиваю. Жестикуляцию дадим энергичную, но умеренную.


скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39

Поделиться ссылкой на выделенное