Андрей Посняков.

Воевода заморских земель

(страница 6 из 28)

скачать книгу бесплатно

   – Сейчас, посмотрю. – Гриша вытащил из привешенного к поясу кошеля пергаментные листки: – «Николай Угодник», «Быстрый Гусь», «Маточкин Шар»… Ага, вот и «Семгин Глаз». Кормщик Иван Фомин, из поморов.
   – Вызнать бы, в чем там дело, с лодками, – задумчиво протянул Олег Иваныч. – Хотя, вряд ли и помнит кто. Нет, должны, все-таки старшой их тогда погиб. А кто вместо него старшим стал? Ага, вижу – Игнат Греч. Ваня-то про него что говорит?
   – Да ничего. – Гришаня пожал плечами. – Он же, в основном, не с ним общался. С кормщиком да вот с покойным старшим. А может, Ване и навестить «Семгин Глаз»? Я-то уж, чувствую, примелькался везде, да и расспросы дальше вести – подозрительно, а Ваня…
   – Правильно, – улыбнулся Олег Иваныч. – Ваню и пошлем, они как раз еловый отвар по людям разносят с Геронтием, так что его появление на коче подозрений не вызовет. Вопросы для Вани сам составишь?
   Гриша лишь усмехнулся. Чего ж не составить, чай не в первый раз.
   Проводив Гришу, Олег Иваныч задумчиво мерил шагами каюту. Думал. Может, зря они так подозрительно отнеслись к гибели старшого с «Семгина Глаза»? Может, действительно, самоеды? Да, пожалуй, так оно и есть. Тогда к чему дальнейшее расследование? Может, и ни к чему. А может, и к чему. Чтобы одно уголовное дело расследовать, средненькое даже, не из самых сложных, сколько версий перелопатить приходится, даже самых фантастических! И часто бывает – самая дурацкая, на первый взгляд, версия верной оказывается. Потому – первое правило: все версии отрабатывать одинаково, ни одну не бросать на середине. Вот и здесь так же, с самоедскими стрелами. Пусть Ваня походит, поспрашивает – может, и всплывет что?
   Коптя, потрескивал в светильниках нерпичий жир, отбрасывая дрожащие тени. Слева от входа в каюту, кривя страшные рожи, сверкал нефритовыми глазами злобный золотой бог неведомого народа.

   Вечером – впрочем, в здешних широтах это было понятием относительным: тьма накатывалась сразу же после полудня – Олег Иваныч ужинал в веселой компании: он сам да Гриша – с женами, Геронтий с Ваней да отец Меркуш – бывший пономарь церкви Святого Михаила на Прусской, недавно рукоположенный в сан. Ели ушицу да жирную соленую рыбу – треску и пикшу , запивая душистой ягодной брагой, приготовленной уже здесь, на месте. Рыбы с брагой в остроге было навалом, а вот что касалось хлеба… С хлебом было хуже – давно уже съели размоченные в воде сухари, да и взятые с собой запасы зерна, из которого пекли лепешки, быстро подходили к концу.
   – Эх, жаль, маловато хлебушка, – посетовал отец Меркуш, зевнул, перекрестив рот, и продолжал с улыбкой: – Однако, спасибо Господу, и рыба есть, и бражка – не умрем, перезимуем! За орехами вверх по реке съездим!
   – Правильно, отче! – кивнул Олег Иваныч. – Вот за это и выпьем! Ну, вздрогнули…
   Выпив, запели песни.
Начали Ульянка с Софьей – у них, в отличие от Олега Иваныча, и слух был, и голоса, да еще какие! А уж песня была:
   Я пью до дна
   За тех, кто в море.
   За тех, кого любит волна…
   Макаревича песня, Олега Иваныча по прошлой еще жизни любимая. Слова-то он хорошо помнил, давно еще научил Софью, вот с мотивом, правда, вышло похуже. Ну, да зато звонко! Такую песню и послушать приятно и самому подпеть голосом диким – не удержался Олег Иваныч, запел, хоть слуха отродясь не имел, сначала осторожно подтягивал, а затем уж и во весь голос – перестал стесняться:
   За тех, кому повезет,
   И если цель одна
   И в радости, и в горе,
   То тот, кто не струсил
   И весел не бросил,
   Тот землю свою найдет!
   «Тот землю свою найдет!» А ведь найдут, отыщут страны незнаемые! Пока ведь везло, правда, к везению этому, уж какие труды прилагались. Раскраснелись гости, в пляс пустились – отец Меркуш гусли принес – уж так наяривал, словно и не гусли у него, а какой-нибудь «Фендер Стратокастер», как у Ричи Блэкмора, гитариста «Дип Перпл». Впрочем, куда там Блэкмору до бывшего пономаря! Олег Иваныч и не знал раньше, что он так играть умеет. До упаду плясали. Лишь далеко за полночь утомились гости, ушли. Олег Иваныч хотел было их проводить, да махнул рукой – ну куда провожать-то? Все ведь тут же жили, на «Святой Софии»: Геронтий с Ваней в носовой надстройке, а Ульянка с Гришей – так и совсем рядом, в корме. Один отец Меркуш при церкви в избе ночевал, ну, тут рядом было, из окон видать…
   В каюте было жарко, душно даже – горела жаровня. Олег Иваныч подошел к Софье, обнял за талию. Та посмотрела на него своими карими, с золотистыми искорками, глазами, улыбнулась озорно. Сняла с головы золотой обруч – водопадом цвета спелой пшеницы рассыпались по плечам волосы. Погладив мужа по левой щеке, боярыня развязала застежку лифа. Губы супругов слились в долгом затяжном поцелуе. Упал на скамью отороченный горностаем летник. Шурша, съехало вниз тяжелое бархатное платье. Подхватив на руки обнаженную женщину, Олег Иваныч медленно отнес ее на широкое ложе, покрытое шкурой медведя, на ходу целуя высокую грудь… За стенкой тем же самым занимались Гриша с Ульянкой, только, наверное, более энергично – слышались иногда их страстные крики.

   Далеко над унылой, затянутой твердым серебристым настом тундрой, изредка поросшей мелким корявым кустарником, разносилась такая же грустная тягучая песня. На мотив – грустная, но слова-то в ней были как раз веселые, скабрезные даже – такую песню в стойбище петь: всему народу оскорбленье. О неверных женах пелось в той песне, о злых вислогрудых шаманках, что раздевались донага во время камлания, поливая себя свежей оленьей кровью, о заговорах, что приманивают чужих мужей, и прочих тому подобных вещах, в приличном обществе не принятых. Пел ту песню хитрый эвенк Иттымат – в расшитой бисером малице, морда от ветра оленьим жиром обмазана, глаза – две щелочки, ну до того узкие – непонятно, как он вообще сквозь них видит. Быстро ехал Иттымат, погоняя олешек длинным шестом-хореем, иногда, чтобы согреться, и сам спрыгивал, бежал рядом с нартами. Торопился. Слухи по тундре быстро разносятся, хоть, кажется, и нет в ней никого. Однако где-где, а и пройдут охотники на зверя морского, или с последними оленями кто на юг откочует. О том, что появился в верховьях Индигирки-реки неведомый пришлый народ, белый, на больших байдарах, Иттымат узнал случайно – от старого охотника Итинги. Глуп был Итинги – большие байдары увидав, сразу прочь бросился. После рассказывал – духи моря, мол, от лютой смерти уберегли. Ага, как же! Больно нужен глупый старик пришлым белым людям! Как никто другой, знал Иттымат – никакие они, белые люди, не демоны и не духи злые, как полагал Итинги, а самый обычный народ, «русичи» или «новгородичи». Жили они тут когда-то, лет шесть-семь назад, Иттымат к ним неоднократно наведывался. Шкуры да якутское золотишко на железные ножи выменивал, выгодное дело. По-русски говорить насобачился немного – не так, чтоб особенно чисто, но ничего – понять можно было. Потом отплыли новгородичи в дальние земли – осталось лишь человек полтора десятка, из которых шестеро умерли от цинги в первую же зиму, еще двух задрал медведь, четверо утонули, перевернувшись с челном, а уж остальным – старикам да мальчишкам – умереть сам Иттымат помог: заехав в гости, лично заколол сонных острым ножом, все железо забрал себе – выгодно обменял по весне на целое стадо оленей. Когда убивал, не поленился трупы подальше отвезти в тундру – на поживу зверю, так что в избах ничьих костей не было, потому и не боялся Иттымат новых русичей, знал хорошо – среди них тоже разного народу полно, есть кто поумней, есть – не очень, а есть и совсем глупые, типа охотника Итинги. Вот ехал теперь – до больших зимних холодов успеть хотелось – в нартах шкурки да самородное золотишко. За такое золотишко многие русичи родного брата убьют – о том тоже знал Иттымат, на большую прибыль надеясь.
   – Хэк! Хэк! – закончив петь, подогнал олешек. – Ва-ах, моржовая задница! – выругался, увидев вдруг за сопкой у леса чужую ярангу. Узнал сразу – оленные чаучи-чукчи. Не любили чукчи эвенков, а уж Иттымата вообще терпеть не могли. Вскинул Иттымат хорей – побыстрей объехать ярангу, да не тут-то было: выскочили из яранги сразу трое – видно, чужих оленей услыхали. Двое мальчишек, один повыше, широкоплечий, в богатой парке – настоящий богатырь. Кажется, встречал его Иттымат еще по весне на большом оленьем празднике.
   Так и есть. Узнали и Иттымата. Дождались, когда подъехал ближе, поздоровались, однако в ярангу не пригласили – обида.
   Ну, обида на малице не виснет.
   Не показав вида, слез с нарт Иттымат.
   – Все ль здоровы в стойбище? Приносят ли важенки оленят? Камлает ли еще старый Чеготтак?
   Здоровы все в стойбище чаучей, и важенки оленят приносят, и Чеготтак камлает, спасибо за заботу. Только вот лучше уважаемому Иттымату к белым людям не ездить. Говорят, болезнь у них какая-то неведомая, видно, наслали духи. Так что лучше не ездить туда Иттымату, лучше не ездить.
   Совет этот сопровождал коренастый – Иттымат вспомнил: Ыттыргыном его зовут – весьма красноречивыми жестами, расшифровывающимися однозначно: убирался бы ты, хитрый проныра, из этих мест подобру-поздорову.
   – Да, позабыл я, – спохватился вдруг Иттымат. – Мне ж в гости надо, в стойбище на Чокырдахе-реке, свадьба там.
   – Вот, вот. Езжай, – бесстрастно кивнули чаучи, а Ыттыргын победно ухмыльнулся.
   Ухмыляйся, ухмыляйся, молодой дуралей, не родился еще в тундре человек хитрей Иттымата!
   Повернул Иттымат упряжку, прыгнул в нарты да погнал назад:
   – Хэк! Хэк!
   По пути оглядывался незаметно – ага, так и есть, бежит за ним малец-чукча. Ну, беги, беги, коли ног не жалко. Два дня ехал назад Иттымат. Не торопясь особо ехал, останавливался часто, отдыхал. Два раза светало. Два дня бежал за ним чукча-чауча. Два дня бежал, на третий исчез – устал, наверное.
   Хмыкнул Иттымат, надрезал пристяжному оленю вену, попил свежей кровушки да резко повернул вправо, к большой соленой воде. Затем объехал пару больших сопок – и суток не прошло – выбрался к Индигирке. Не с той стороны, где чукчей встретил, совсем с другой – знал, куда ехать. Поставил внизу, за сопкой, ярангу. Теперь – и за дело можно.
   – Хэк! Хэк!
   Ага – вот и прорубь. Вот и русичи – воду в бадейке тащат.
   Стегнул Иттымат оленей, обогнав водоносов, с нарт спрыгнул, закланялся, улыбаясь:
   – Здравы буди! Бог помочь.
   Вздрогнули водоносы – бадейку на лед опустили.
   – Смотри-ко, дядька Матоня, что за чудо такое?
   – Ишь, лыбится, нехристь. Может, ножичком его? Тебе чего надо-то, паря?
   Еще шире заулыбался Иттымат, глаза еще у2же стали. Замахал руками:
   – Гости, гости.
   – Гляди-ко, Олелька. Вроде в гости зовет.
   – Гости, гости! – закивал Иттымат, призывно кивая на нарты.
   – И вправду поехать, что ли?
   – Что ты, дядька Матоня! – испуганно замахал руками Олелька Гнус. – Чай, сожрет еще, кто их, самоедов, знает?
   Матоня усмехнулся. Частенько они вдвоем хаживали за водицей. Не потому, что так нравилось таскать тяжелую бадью – просто так вольней говорить было. Не зря таскал воду Матоня – согласно кивал Олелька в ответ на его разговоры. И правда, мол, не дело в дальние страны тащиться – деньги да шкуры, да рыбий зуб есть – чего еще надо? По весне б и домой. Только вот побаивался Олелька корабли поджигать – а ну, как попадешься? Куда потом бежать-то? В тундру? О том и Матоня думал. Да ничего пока не придумывалось.
   А Иттымат между тем кланялся все ниже да приговаривал – гости, гости.
   – Гости твои далеко ли?
   – Нет, нет, совсем рядом. Вон за сопкой, в лесочке моя яранга.
   – Ага. Вас там, поди, с дюжину.
   – Нет, нет. Один я.
   Матоня переглянулся с Олелькой и махнул рукой.
   – А бадью куда девать, дядька Матоня? Тут оставить – враз украдут, потом наищешься.
   – С собой возьмем. Грузи в сани. Да воду-то сперва вылей!
   На чистом, усыпанном желтыми звездами небе ярко светила луна. Над замерзшей равниной реки играли палево-изумрудные сполохи.
   Иттымат, сидя на теплых шкурах в своей яранге, угощал гостей толченой олениной и странным горьковатым напитком – горячим и жирным.
   – Чай, чай! – прихлебывая, пояснял он. – Хоросе! Так, говорите, не продадут мне железных ножиков?
   – Неча и пытаться. Сами по весне в поход собрались.
   – Жаль, жаль. Много шкурок получили бы. Да и вот…
   Иттымат вытащил из-под шкуры небольшой золотой самородок.
   Матоня с Олелькой аж глаза выпучили:
   – Покажь! И много у тебя таких?
   – Да есть, однако.
   – Тогда так, Иттымат. – Матоня с видимым сожалением передал самородок обратно хозяину. – Вижу, хороший ты человек. Потому – поможем тебе, достанем и железных ножиков, и иного чего, что попросишь. Только сам в острог не ходи – воевода приказал всех пришлых людишек хватать да рубить голову без разбора.
   – Вай!
   – Вот тебе и «вай». Давай задаток покуда. Вон, хоть те шкурки.
   – А железный ножик?
   – Да я тебе свой отдам! На, владей, не жалко.
   Иттымат с поклоном взял протянутый Матоней нож, попробовал пальцем остроту лезвия и довольно зацокал языком.
   Они расстались друзьями, вполне довольные друг другом. Только Олелька Гнус на обратном пути недоуменно посматривал на Матоню.
   Тот ухмыльнулся:
   – Что, думаешь – ножик самоеду под ребро – и золотишко наше? Ведь так?
   Олелька кивнул.
   – И я б раньше так сделал, – хрипло засмеялся Матоня. – А теперь поумнел. Смекай: золотой камень у него пока один, ну, может и не один, да мало. Но где-то ведь их и много есть. Вот за железо мы их и будем брать потихоньку.
   – А как не станет железа?
   – А как не станет – скажем, много ножей принесем, езжай за золотишком. Привезет – вот тогда самое время будет… ножичком.
   Ничего не сказал на это Олелька Гнус, лишь восхищенно покачал головой да еще больше зауважал своего нового напарника. Нет, Игнат Греч тоже не дурак, но уж больно ганзейцам верен – видно, платят хорошо. Ну и пес с ним, пущай плывет себе в далекие страны, скатертью дорога.

   День все убывал, хотя, казалось, куда уж меньше. Солнышко давно уже не показывалось, рассветало буквально на час, а затем снова наваливалась гнетущая тьма. Хорошо, холодов особых не было, иногда и оттепель, но это пока – самая-то зима, чай, еще впереди. Чтоб не сидеть без дела, в светлый час охотились. Снаряжали ватаги к морю – били моржей да нерп на берегу, благо водились они там во множестве. На сопках промышляли мелкую дичь, а как-то завалили и белого медведя-ошкуя, здоровенный медведюга попался, матерый – Герасим Людин с «Николая Угодника» его на рогатину взял. Опосля набрали плавника да нажарили на костре медвежатинки. У самой кормы «Николая Угодника» костер развели, чтоб ветер не задувал. Народ собрался – на медведя-то – мужики, девки да ребята. Кто-то гусли принес, кто-то на ложках наяривал. Пошла потеха – с песнями, плясками, прибаутками.
   А на ворона-коня
   Не пущает муж меня,
   Потому как старый муж
   На коня залезть не дюж!
   Сам воевода-адмирал на веселье присутствовать изволил да выкушал чарку перевара, что выгнали еще к Покрову ушлые поморы-ушкуйники с коча «Маточкин Шар». Поздненько угомонились, да и то не все – как отправился отец Меркуш почивать, сгоношили парни молодых девок через костер прыгать. Кроме молодых еще и Евдокся пришла – разбитная вдовица, ну, той ясно чего хотелось. Так до утра и провозились, правда, поди разбери, когда тут утро – темень, хоть глаз коли.
   – Эх, поздненько явились, дядько Матоня, – подходя к догорающему кострищу, с сожалением произнес Олелька Гнус. – И девки-то разошлись уже.
   – Кто и разошелся, а кто и нет, – поднялась со снега пьяная баба – вдовица Евдокся. Потасканная, далеко не первой молодости, в расстегнутом полушубке, со следами былой красоты на испитом лице. – Что, не нравлюсь? – Она усмехнулась, разглядывая мужиков. – А так? – Евдокся распахнула шубу, под которой, кроме меховых штанов, ничего не было. Медленно, несмотря на холод, провела себя руками по животу, потеребила груди, облизнулась призывно.
   – Ну, пойдем куда, ребята?
   Оба – Матоня и молодой Олелька – разом кивнули. Они уже были изрядно навеселе, а после корчаги перевара и Баба Яга Еленой Прекрасной покажется.
   – У нас на коче, в носовой каморе, нет посейчас никого, – возбужденно зашептал Олелько. – Все в избе ночуют.
   Туда и пошли.
   – Ну, заходи, – поднявшись на борт коча, кивнул Евдоксе Матоня. – Олелька, подождешь чуть?
   – А чего ждать? – расхохоталась Евдокся. – Разве втроем тесно будет? Пошли уж вместе, али стесняешься?
   Матоня лишь утробно заворчал.
   Зайдя в каморку, вдовица скинула шубу и опустилась на узкий рундук, задирая вверх ноги. Олелька проворно сорвал с нее штаны, уступил место Матоне, сам же пристроился к вдовице сзади. Пахло перегаром и гнилью. Несмотря на холод – натопленная с утра печка давно выстыла – со всех троих крупными каплями стекал пот. Евдокся довольно стонала, извиваясь в объятиях двух нетерпеливых любовников, ну а те уж старались, как могли. Коч, правда, не трясся – надежно вмерз в землю.
   Наконец, обессиленный, Матоня отвалился в сторону. Подтянув штаны, прислушался: за бортом уныло выл ветер. Хороший ветер. И костер хорошо горел рядом с «Николаем Угодником»… Рядом с «Николаем Угодником». А ведь «Николай Угодник» – самый вместительный коч. Его потеря была бы весьма ощутимой… И главное, делать-то ничего не надо – плеснуть на корму коча нерпичий жир да поднести головешку. Враз запылает! А потом и искать никого не будут – ясно, от костра загорелось.
   Возбужденный от новой идеи, не менее чем от Евдокси, Матоня осторожно перебрался через спящую в обнимку парочку. Скрипнул люк.
   Проснувшаяся вдовица приоткрыла правый глаз. Голова трещала – что значит перевар! – хотелось еще. И выпить, и секса. Выпить, по здравому размышлению, хотелось больше. Потому и не стала Евдокся будить красивого молодого парня с красным лицом, а, быстро одевшись, последовала за бородатым. Ну куда он ночью поперся? Либо помочиться, либо – ясно куда – к мужикам за переваром. Да вон он, у кострища уже. Крикнуть, чтоб подождал? Пес с ним, и так нагнать можно. Любвеобильная вдовица ускорила шаг.
   Дул восточный ветер, пронизывающий, противный и злой. Валил мокрый снег пополам с дождем. Сквозь разрывы туч иногда светил-серебрился месяц. Эх, не погас бы костер раньше времени. Нет, вон угли-то тлеют еще. Рядом с костром чернела широкая корма «Николая Угодника».
   Пошатываясь от выпитого, Матоня плеснул на мокрые доски нерпичий жир, поднес головешку… Миг – и дерево вспыхнуло, объятое пламенем.
   – Ты что же это творишь-то, аспид? – услышал вдруг он у себя за спиной пьяный женский голос.
   Обернулся, узнавая Евдоксю, нехорошо ухмыляясь, подошел ближе… и быстрым движением руки свернул вдовице шею.
   Осмотрелся – оттащить бы куда в сугроб. Шатнуло. Черт с ней, кому она нужна-то? Все видели, как эта пьяная тербень у костра на снегу валялась. Вот и замерзла. Бывает. Махнув рукой, Матоня пнул ногой остывающий труп и исчез во мраке ночной непогоды.

   – Беда, Олег Иваныч! – среди ночи, полуодетый, постучал в каюту воеводы Гришаня. – Пожар!
   – Мать ети… – выругался спросонья адмирал-воевода. Напольные часы в углу, недавно подаренные одним из капитанов, показывали пять. – Что горит-то?
   – «Николай Угодник».
   – Господи, надо ж, угораздило. – Олег Иваныч быстро оделся и накинул шубу. Жену, тоже заинтересовавшуюся пожаром, ждать не стал – выбежал вслед за Гришей, на ходу справился: – Тушат?
   – Тушат, – угрюмо кивнул Гришаня. – Только нечего уже тушить-то. Хорошо, народишку немного пожглось – в избах ночевали, а из тех, кто на коче, мало кто спасся.
   Выл ветер, бросая в лицо снег. В избах зажигали свечи. Глухо ударил церковный колокол. Со всех концов острога к «Николаю Угоднику» бежали люди. Кто с багром, кто с лопатой, кто с ведрами. Впрочем, тушить там уже действительно было почти нечего: нерпичий жир и ветер сделали свое черное дело, и взору Олега Иваныча предстали лишь догорающие остатки киля. Хорошо хоть, пороха на коче было мало – корабль использовался как рыболовецкая база и имел на вооружении лишь четыре пушки да пару кулеврин ближнего боя – иначе хороший взрыв далеко рассеял бы горящие обломки – а рядом стояли две каравеллы. Уцелевшие остатки команды коча молча оттаскивали в сторону обгоревшие трупы. Геронтий с Ваней деловито осматривали мертвых – а вдруг кто живой? Успеть бы вовремя оказать помощь.
   Олег Иваныч кивнул лекарю, подошел ближе:
   – Вы-то как узнали?
   – У отца Меркуша с Ваней гостевали, – утирая со лба пот, пояснил Геронтий. – Зарево-то поднялось – чуть не до неба.
   – Да костер тут жгли мужички, – вспомнил Гриша. – Нашли место. Видно, ветер и сыпанул искры на коч, он же просмоленный – много ли надо?
   Покачав головой, Олег Иваныч, отправив подвернувшегося под руку Гришу на выявление и опрос возможных свидетелей, самолично, скинув дорогую, крытую золотистой парчой шубу, замерил расстояние от костра до догорающих остатков судна, тщательно занес его в протокол осмотра, со слов Геронтия и Вани отметил месторасположение трупов.
   – Да вон они все тут, сердечные, – совсем по-взрослому махнул рукой отрок. – На корме, где каморка с печью. С кормы и пошел пожар.
   – Раненые есть кто?
   Подошедший Геронтий отрицательно покачал головой. Похоже, все спящие в кормовой части коча ушкуйники сначала отравились угарным газом, а уж потом обгорели. Впрочем, нет. Не все.
   – Вон, баба какая-то, – Ваня показал рукой на женский труп в расстегнутом нагольном полушубке. – Совсем не обгорелая. Правда, переваром от нее так и разит. Видно, отравилась или спьяну замерзла. Рядом с костром в снегу лежала.
   – В снегу, говоришь? – заинтересовался Олег Иваныч. – Геронтий, осмотришь? А ты, Ваня, видишь вон, мужики. Поспрошай, может, опознают.
   Довольный порученным делом, отрок степенно кивнул и, запахнув поплотнее шубейку – Геронтий велел беречь пробитое стрелой легкое, – подошел к группе ушкуйников, живо обсуждавших случившееся. Подумав, Олег Иваныч направился следом – мало ли, упустит чего пацан. Кто-то тронул его за рукав. Адмирал обернулся – Геронтий. Лекарь был крайне серьезен:
   – Отойдем?
   Олег Иваныч кивнул и вслед за Геронтием отошел от места происшествия, ближе к избам, кои образовывали, так сказать, центральную – впрочем, и единственную – площадь острога.
   – Девица умерщвлена, – тихим голосом сообщил Геронтий, он вообще не говорил громко. – Причем весьма ловко.
   – Как именно?
   – Скручена шея. По-видимому, одним движением. Тот, кто это сделал, не только очень силен, но и специально таким делам обучался.
   Молча кивнув – Геронтия можно было и не предупреждать о тайне следствия, и без того не отличался болтливостью, – Олег Иваныч поднял со снега шубу и, накинув ее на плечи, медленно направился к «Святой Софии».


скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28

Поделиться ссылкой на выделенное