Андрей Посняков.

Посол Господина Великого

(страница 2 из 24)

скачать книгу бесплатно

   – И что – полпула за сей гербарий? Ну, бабка, ты в пролете. Чья, кстати, косынка? Да не смотри ты так, нам твое колдовство – тьфу – напрочь по барабану. Ульянка где, сказывай! Да не бойся, друзья мы… Гришани-отрока волей присланы.
   Колдунья, проявив неожиданную прыть, попыталась скрыться в избе. Не на тех напала! Олег Иваныч ловко подставил сапог в щель меж косяком и дверью.
   – Чур тебя, чур! – плюнув на гостей, зашипела Игнатиха и сделала последнюю попытку впиться Олегу Иванычу в глаза желтой костлявой рукой.
   – Ну ты вообще уж ополоумела, блокадница хренова! – не на шутку рассердился Олег Иваныч. – На костер захотела, кости попарить? Так мы тебе это враз обеспечим… Хватай ее, Олексаха!
   В этот момент из распахнувшейся двери выскочила девчонка с черными распущенными по плечам волосами. В руках она держала настороженный боевой самострел. Как и натянула-то, умудрилась? Блеск ее холодных голубых глаз обещал пришельцам мало хорошего.
   – А ну, отпустите бабусю, не то хуже будет!
   – Ох, как надоели мне эти тинейджеры, – покачал головой Олег Иваныч, поворачиваясь к девчонке. – Ты Ульянка, что ль?
   – Не твоего ума дело! Отпускай, сказываю!
   – Я – Олег Иваныч. Гришаня, чаю, рассказывал?
   – Рассказывал. А не врешь?
   – Ну, блин. – Олег Иваныч почесал затылок. – У Гришки родинка под левой лопаткой, так?
   – Ну, так, – подумав, согласилась девчонка и покраснела.
   – Может, в избу пройдем все-таки? Не май месяц.
   Ульянка посторонилась, опустив самострел, и Олег Иваныч, пригнувшись, вошел в жилище. За ним последовала и сама хозяйка, колдунья Игнатиха, ведомая бдительным Олексахой.
   – Что с батюшкой? – Ульянка схватила за руку усевшегося на лавку Олега Иваныча. Ничего не отвечая, тот внимательно рассматривал внутреннее убранство избы. Закопченные стены, такой же потолок – избенка была курной, – узкое, едва пропускающее свет оконце, затянутое бычьим пузырем. По стенам висели пахучие пучки трав, выделанные беличьи и куничьи шкурки, в углу – к удивлению Олега – икона Параскевы Пятницы. Пятницы… Где-то уже слышал Олег Иваныч про пятницу-то… В центре, в очаге, сложенном из округлых речных камней, весело пылало пламя.
   – Плохо дело с батюшкой-то твоим, – в ответ на Ульянкины мольбы молвил Олег Иваныч. – Пойман и в поруб посадничий брошен! Ну не реви, не реви, не надо. – Он ласково погладил плачущую девчонку по голове. – Слезами, сказывают, горю не поможешь. Хозяйка, может, угостишь чем?
   Выпущенная из цепких рук Олексахи колдунья, поворчав, поставила на стол глиняный кувшинец с исполненным квасом. Хороший напиток, хмельной и на вкус приятный.
   – Короче, нельзя Ульянке тут оставаться. Сыщут!
   – Да как сыщут-то?
   – Как, как… Как мы отыскали.
Бежать ей надо, бабуся! И чем скорее – тем лучше. Иначе и ее пытать будут. На Москве сестрица есть, батюшка сказывал?
   – Так. Гликерья. За Нежданом, двора постоялого держальщиком, замужем, – кивнула Ульянка.
   – Примут сестрица-то с держальщиком?
   – Про Неждана не знаю. А сестрица, думаю, рада будет… А батюшка-то? А… А Гриша… он что, тоже в порубе?
   Олег Иваныч кивнул, задумался.
   – Посольство московское не сегодня-завтра отъедет. Поговорю с Товарковым, Иван Федорычем. А ты наготове будь. Ежели что, вот он, – Олег Иваныч кивнул на Олексаху, – заедет конно. Поняла, дщерь неразумная?
   – Ой, батюшка…
   Поцеловав руку Олегу Иванычу, Ульянка бросилась на колени, к иконе:
   – Матушка, Параскева-Пятница, убереги батюшку да Гришу…
   – Ладно, не убивайся. Может, и обойдется еще…
   Врал Олег Иваныч. Ой, врал, ой, лукавил. Ой, не обойдется. Не обойдется, коль сама Господа за дело то взялась. Хоть и поставлен Олег Иваныч главным – а у бояр, у каждого, свой сыск! Вощаника-то Петра точно казнят – велики улики, а откуда они взялись, разбираться не станут, некогда – упасти бы Гришаню-отрока. Тоже неизвестно – как…
   – Коль ты Олег Иваныч, и у меня есть тебе молвить что, – провожая, вышла следом на двор колдунья, бабка Игнатиха.
   – Ну, молви, коль есть. Имя вот твое не знаю…
   – Марта я.
   – Молви, Марта Игнатьевна.
   – Есть у тебя враг сильнейший – Ставр-боярин! Пасись его, господине! Пасись! Зело коварен Ставр.
   Олег Иваныч усмехнулся: а то он этого раньше не знал:
   – Благодарствую, Марта Игнатьевна…
   Простились, обратно в палаты поехали – думать, как Петра с Гришаней выручать… Некогда и пообедать было – перекусили на Торгу пирогами заячьими…
   Тусклое солнце светило сквозь серую морозную дымку. Медленно прокатившись по небу, склонилось к закату, на миг лишь окрасив оранжевым светом узорочье боярских теремов Неревского конца. Ушло, закатилось за городскую стену, лишь красный отблеск держался какое-то время на золотом куполе храма Федора Стратилата. Из своего терема смотрел на него боярин Ставр сквозь слюду окон. Хлебнув из братины квасу, подсел к столу, скривил тонкие губы в улыбке. Вытащил из дубовой шкатулки березовые квадратики-грамоты, подсвечник ближе подвинул. Горели свечи, потрескивая, стекал, капал плавленый воск.
   Перетасовал боярин грамоты, словно карты, недавно во франкской земле придуманные. Вытащил наугад – «Гвизольфи». Усмехнулся, сжег на огне свечи. Следующую достал. «Вощаник Петр». Запылала грамотца. И другая… «Гришаня-отрок». И ее в огонь!
   Чем больше грамот сгорало, тем веселее становилось Ставру, радостней, словно судьбы людей зависели лишь от того, пожрет ли – нет ли – огонь маленький квадратик бересты.
   Ставр сжег «Гришаню-отрока», захохотал, щелкнув пальцами, романею потребовал. Испил, вновь грамоту вытащил.
   «Софья»!
   Софья! Боярыня Софья…
   Нехорошо усмехнулся Ставр, сверкнул очами оловянными. Шевельнув губами, поднес к огню маленький берестяной квадратик… Сжег дотла, не чувствуя, как пламя опалило кончики пальцев! Заранее сжег, уверен был – никуда не денется Софья. Никуда.
   Вечером по приговору веча да суда посадничьего казнили вощаника Петра. Не дожидаясь палача Геронтия, хотели было кинуть по веча велению в прорубь, да слуги посадничьи упросили милосердной смертию казнити – уж больно страшно в проруби то. То и порешили вечники – казнити быстрою смертью. Охочий человек боярина Ставра именем Тимофей вощанику голову отрубил. В порубе отрубил, не прилюдно. Посадник только был, да тысяцкий, да бояр несколько. Неумеючи отрубил, шильник, похабно. Не раз и не два махал саблюкой, покуда голова отделилась от шеи. Все стены кровушкой забрызгал и лицо Гришани-отрока, коего специально на казнь смотреть заставили, за власы держа. Не выдержал отрок, побледнев, сомлел – водицей холодной откачивали. Рекли: завтра твоя очередь, покайся, откуда денжицы взял бесчестные… Не Олег ли Иваныч, человек софийский, дал? Думай, думай, отроче. До утра-то ночь долга! А голову отрубленную мы рядком оставим, чтоб легче думалось!
   Узнав о казни, осерчал Олег Иваныч. Заявил сразу – иль все по-моему будет, или – как хотите. Бояре бородищами затрясли – еще чего, будет им кто указывать, Феофил-владыко еле-еле их уломал. Мол, пусть хоть советуются иногда.
   Смурной приехал Олег Иваныч на свою усадьбу, что на углу Ильинской и Славной. Завалился на печь, сапог не скинув, скрипел зубами.
   – Вот вам и демократия новгородская, вот вам и суд, вот и должность. Как захотели бояре, так и сделали… козлы-козловичи!
   Опростал с Пафнутием-служкой да с дедкой Евфимием два кувшина винища хлебного, ругался пьяно, руками махал.
   С утра Олексаха зашел. Порешив дела, поехали в корчму на Ивановской – винца выпить. Уж больно поганое настроение у Олега Иваныча было, да и у Олексахи не лучше. Настена, сожительница его, захворала незнамо с чего. Может, простыла, а может, дело похуже – порча! Недаром Настенин сосед на Нутной улице сразу Олексахе не понравился.
   – Захворала, говоришь? – Олег Иваныч придержал каурого, сворачивая с Ивановской к Торгу. – После с тобой вина попьем, покуда ж… Есть тут у меня одна знакомая бабка. Только сперва-наперво к посольству московскому заедем. Чай, не успели еще съехать-то.
   Глава посольства Иван Товарков принял гостей приветливо, усадив на лавку, угостил квасом, после о делах толковали.
   – Возьмем девку, не сомневайся, – выслушав историю Ульянки, покачал головой посольский. – Знает она, где сестрица-то живет?
   – Да, говорит, знает. Ну, благодарствую, Иван Федорович. Скорблю, что обошлись с тобой так.
   – Пустое, – махнул рукой Товарков. Грустно махнул, безнадежно. Прощаясь, напомнил, чтоб Ульянка утром пораньше пришла, не проспала б.
   – Да не должна б проспать, мыслю.
   – Вот и славно.
   Передав поклон дьяку Курицыну, да Ивану Костромичу, да Алексею-священнику, Олег Иваныч с Олексахой покинули московское посольство и поскакали прямиком к Федоровскому ручью. К бабке Игнатихе в гости.
   На сей раз колдунья встретила их приветливо. Сразу провела в избу, у окна усадила. Девка Ульянка, сидя рядом, на лавке, пряла пряжу, напевая грустную тягучую песню – мотив: помесь Зыкиной с Би Би Кингом.
   Когда вырастешь, девка,
   Отдадут тебя замуж.
   В деревню большую,
   В деревню чужую,
   Мужики там все злые,
   Топорами секутся…
   – К утру на Москву готова будь, девица, – с ходу сообщил Олег Иваныч, вытащил из калиты на поясе березовую грамоту, писало. Нацарапав буквицы, протянул Ульянке: – Куда подойти, тут сказано. Читать умеешь ли?
   – Смеешься, господине? С батюшкой как?
   – Да как… – Олег Иваныч запнулся. Отрубленная голова вощаника Петра с утра уже украшала посадничий двор. Ладно, нечего девку расстраивать, все одно уж.
   Так и не ответил ничего, Игнатиху-бабку позвал:
   – Дело к тебе есть, Марта Игнатьевна, у товарища моего.
   Сладились быстро – за полденьги получил Олексаха полный набор колдовских зелий – от порчи, от сглазу, от приворота и даже от возможных превращений в собаку. Последнее зелье взял так, на всякий случай, мало ль, сгодится когда…
   Выйдя на улицу, вскинулись в седла. Помчались во всю прыть. На Московскую дорогу сворачивая, не удержал скакуна Олексаха – сшиб на ходу человека в полушубке волчьем, посередке к мосту чрез ручей шел тот, не торопясь особо. Ну и поделом, что сшиб, не фиг посередине улицы шастать, честным людям путь загораживать! Главное, не насмерть чтоб… Да нет, вроде вон, в сугробе шевелится…
   – Ах, вы ж, песьи дети, да чтоб вам! – выбравшись из подтаявшего сугроба, пришедший в себя прохожий обрушил на незадачливых всадников потоки отборных ругательств, периодически, с большим знанием дела, перемежая ругань проклятиями, тоже отборными. Где и научился-то?
   Что-то знакомое почудилось Олегу Иванычу в его согбенной, но еще крепкой фигуре. Глянул внимательней… Боже!
   – Батюшки, никак Пимен-отче!
   – Обознался ты, человече, – сразу же отвернулся прохожий. – Какой я тебе Пимен?
   – Не обижайся, прошу. Пойдем лучше винца с нами выпьем.
   – Делать мне нечего, вино с вами пить, шильниками, – снова заругался прохожий. Однако в корчму пойти согласился…
   Да, все-таки профессиональное чутье не обмануло Олега Иваныча, случайный прохожий оказался именно Пименом, еще недавно весьма влиятельным человеком канцелярии Софийского дома, недавно обвиненным – быть может, облыжно – в мздоимстве, симонии и прочих грехах.
   – Ты на меня зла-то не держи, господине, за поруб, – хлебнув из чарки стоялого меду, грустно улыбнулся Пимен. – То не корысти ради… А вот ныне и сам – шпыня вместо… – бывший ключник вздохнул. – Феофила тож не виню… передай, когда встретишь. Не сладок теперь хлеб владычий, ох, не сладок. Гришаня-отрок в порубе? За глумы, поди… Нет? За деньги бесчестные? Ну и ну. Чудны дела твои, Господи.
   Выпив еще пару чарок, Пимен начал прощаться. Вышел следом и Олег Иваныч. Проводить, уважить.
   – Ты вот что, человече, – спускаясь с пустого крыльца, замедлил шаг ключник. – О тех деньгах бесчестных еще Иона-покойничек знал, доходили слухи. С Обонежья они в город идут, да тот путь, видно, кружный. А вот на Обонежье откуда они? То должен был Олекса-ушкуйник вызнать, Ионой посланный. Да сгинул неведомо где, как и Онисифор-инок.
   Олег Иваныч вздрогнул, зримо вспомнив тот далекий летний вечер. Деревенский клуб, сбитого лесовозом подростка, рощинский мотоцикл, погоню. И Тимоху Рысь с козлобородым Митрей…
   – Про Олексу скажу так: боярыня Софья должна б что знать, – понизив голос, сообщил Пимен и, перекрестившись, быстрым шагом вышел за ворота корчмы.
   Софья? Интересно, при чем тут Софья? Очень интересно.
   С Софьей продолжал встречаться Олег Иваныч, а как же… Только все реже и реже. И не потому, что разонравилась ему боярыня или он ей… Прусской улицы бояре да слуги боярские слухи разнесли, один другого гнуснее. Дескать, ходит к Софье на двор худой мужичаха, специально для утех любовных нанятый. Олег Иваныч самолично такое слыхал от одного из служек да от агента своего Меркуша, что пономарил в церкви Михаила на Прусской. Все реже заходил к боярыне – видел, мучается Софья от слухов тех, хоть и вид держит, будто нипочем ей.
   А вот теперь официальный повод Софью навестить появился. Радоваться аль нет тому – Олег еще не знал.
   Падала с крыш капель, синее с редкими розоватыми облаками небо, дышало весною. В куче преющего навоза, у лужи, весело чирикали воробьи. С Торга доносились зазывные крики продавцов и азартная громкая ругань. Из корчмы показался наконец Олексаха.
   – Вот что, Олександр, – задумчиво произнес Олег Иваныч. – Полечишь свою Настену – к вечеру скачи на вощаника Петра усадьбу, поищи Сувора. Ежели сыщешь, – Олег Иваныч нехорошо усмехнулся, – мы с ним особо поговорим.
   – А ежели как не сыщу Сувора-то?
   – Хотя б узнай, где он быть может.
   Кивнув, Олексаха вихрем взлетел в седло. Проводив его взглядом, Олег Иваныч подкормил каурого прикупленным тут же, в корчме, овсом и медленно поехал к палатам посадника.
   Суд, за отъездом князя, Михаила Олельковича, отправлял лично посадник Дмитрий Борецкой – довольно молодой еще, осанистый мужчина, с густой, падающей на грудь бородой и хмурым отечным лицом. По всей палате на лавках сидели видоки – бояре, да по трое от концов, и судейские дьяки. От жарко натопленной печки парило.
   Подсудимый Григорий грустно стоял в углу со скованными толстой железной цепью руками. Увидев Олега Иваныча, чуть воспрянул духом, даже попытался улыбнуться.
   – Признаешь ли ты, человече Григорий, что вместе с казненным вощаником Петром занимался деланием бесчестных денег? – глухим голосом вопросил посадник.
   – Нет, не признаю, – Гришаня отрицательно качнул головой.
   – Тогда откуда ж у тебя в одежде бесчестные деньги? – язвительно осведомился с лавки кто-то из дьяков.
   Отрок вздохнул, ничего не ответив. Кабы знать – откуда…
   – Довожу до сведения уважаемого суда, что имение с собой бесчестных денег еще не означает их делание! – поклонившись, возразил Олег Иваныч, добавив, что все аргументы против Гришани весьма скудные. Кроме зашитых в кафтан фальшивок, честно говоря, и нету более ничего!
   – А те деньги, может, ему и подсунул кто, – загадочно закончил Олег Иваныч. – Настаиваю на продолжении следствия!
   – Согласен! – неожиданно поддержал его посадник. – Вину софийского человека Григория в делании бесчестных денег доказанной не считаю. Кто еще что скажет, людство?
   Олег Иваныч внимательно вглядывался в Гришаню – вид, конечно, унылый, но не разбитый, как обычно бывает после дыбы. Стоит, с ноги на ногу переминается.
   – Так что, так и не сознался? – опять спросили сбоку. Ну, ответ был, в общем-то, ясен. Сознался б, так не стоял бы сейчас здесь.
   – Упорный, шпынь.
   Посовещавшись с боярами, посадник что-то шепнул дьякам. Те забегали с бумажными свитками, спрашивали мнение бояр, Олега Иваныча, даже самого подозреваемого, Гришани.
   Судебный вердикт был следующим: вину софийского человека Григория в производстве фальшивых монет считать недоказанной, дело продолжить дознанием еще на сорок дней, в течении коего срока два раза в день – утром и вечером – сечь отрока плетьми (особый случай!), двадцать раз каждый, ежели и после того не сознается – так и считать невиновным.
   Олег Иваныч перевел дух.
   Решение было гуманным. Могли бы и дыбу придумать, на случай-то особый сославшись, и жжение грудины соломой, и подвешенье за ребро на крюк, а тут… каких-то сорок плетей в день – не так уж и страшно, тем более исполнитель наказания – наверняка Геронтий. А с ним-то что эти плети – так, тьфу, плевое дело.
   Гришаня тоже разулыбался, подмигнул Олегу Иванычу, тот в ответ незаметно показал большой палец. Эх, хорошо, что не было на заседанье боярина Ставра! Шарился где-то боярин, ну и пес с ним.
   Обсуждая произошедшее, бояре шумно поднимались с лавок.
   Плюгавенький дьяк подбежал к посаднику, тряся бороденкой, зашептал что-то на ухо.
   – Еще одно, господа бояре! – останавливая уходящих, поднял руку посадник. Олег Иваныч замер на полпути к Гришане. Ничего хорошего не ждал он почему-то от того плюгавого дьяка, словно предчувствовал что.
   – Не так и важно, но… – посадник махнул рукой. – Вместо Геронтия, палача уставшего, Ставр-боярин третьего дня предложил своего человека использовать. Как, господа суд?
   – Используем!
   – Да без разницы.
   – Ну, так и запишем.
   Вот так-то. Рано, оказывается, радовались.
   Гришаня побледнел, закусив нижнюю губу, обернулся – воины повели его, гремя цепью, – жалобно посмотрел на Олега Иваныча. Тот подмигнул, успокаивая. Весело подмигнул, хоть на душе-то и у самого кошки скребли… Пролетели, выходит, с Геронтием. Жаль… Чужой-то палач – тем более, Ставров, с десятка ударов отроку спину раскроит, инвалидом на всю жизнь сделает. А признайся Гриша – вмиг голову с плеч снимут, или – расплавленное олово в глотку, с фальшивомонетчиками разговор известный. Хоть, кажется, и не принято то в Новгороде. Одна надежда оставалась у Олега Иваныча – узнать, кто палач… может ведь и не доехать палач до поруба-то, лихих людишек на улицах полным-полно.
   Пользуясь своим правом, самолично спустился в темницу.
   Холодно… Впрочем, не так, как тогда, в ноябре, весна все-таки.
   – Исполнил ль просьбу мою? – бросился к нему Гришаня.
   – Исполнил, – кивнул Олег Иваныч. – Завтра с утра уедет на Москву Ульянка.
   – Вот благодарствую, Олег Иваныч. Дай обниму тебя, – громыхнув цепью, отрок вдруг заплакал навзрыд. – Вощаника Петра жалко, тятьку Ульянкина…
   – Не горюй, отроче, – Олег Иваныч потрепал парня по плечу, скривился – самому б не заплакать. Отстранился – некогда было тут с отроком время терять, с новым-то палачом проблему решить надо, да с Олексахой увидеться – как он там, нашел Сувора-то?
   Что это именно Сувор подставил вощаника и Гришаню с фальшивками, Олег Иваныч и не сомневался. Бывали и покруче интриги. Вот разыскать бы Сувора этого… да поспрошать вдумчиво, с палачом Геронтием вместе. Глядишь, и сказал бы что. Искать надобно Сувора, искать! Чем там, интересно, Олексаха порадует?
   Приехав к себе на Ильинскую, отослал сразу Пафнутия в поруб – пирогов да кваску Гришане отнести. Сам ногами горницу мерял, ждал, волновался. Палач новый с утра приступить обещался… время есть еще – вечер целый. Ах, быстро бежит время… уж и смеркается. Узнать бы, откуда фальшивки в Новгороде берутся, яснее картина б стала. Не похоже, чтоб кустарь-одиночка те монеты делал – уж больно качественно изготовлены. Если б не вес, ничем бы от настоящих не отличались. Значит, серийное производство – большими партиями должны поступать. А кому выгодно подорвать новгородскую экономику? Москве – раз, псковичам – два, Ганзе – три, Литве – четыре… Ну, может, еще и ордену. Ищи, в общем, свищи. Стоп! Софья! Что там говорил про нее опальный ключник Пимен? Она должна знать про Олексу-ушкуйника – как теперь выяснилось, тайного коллегу Олега Иваныча. Именно Олекса, кажется, и напал на след фальшивок в Нагорном Обонежье. Но почему – именно оттуда? Следы замести? Может быть. Да и кузниц там много, хоть на том же посаде Тихвинском, и людишек рисковых хватает. Не надо и завозить чего – прямо там и печатать можно, на дальних погостах. Потом – тайными тропами вывезти…
   Но при чем здесь Софья?
   Так, может, у нее и спросить? Прям сейчас и ехать? Или… Или все-таки дождаться Олексахи?
   Олексаха явился под вечер. Ничего не говоря уселся за лавку, устало вытянув ноги, отпил предложенного сбитня, сообщил с усмешкой:
   – Нет нигде Сувора-то. Дружок его, Нифонтий, сказывал – третьего дня последний раз Сувора видывал. Доволен был тогда, Сувор-то, скоро, говорил, в богачестве заживу, к Явдохе в корчму сходим. С тех пор и ни слуху о Суворе, ни духу.
   – Ну, правильно, – пожал плечами Олег Иваныч, – зачем он им теперь нужен, Сувор-то? Как говорится, мавр сделал свое дело.
   Олексаха поставил на стол корец с недопитым сбитнем, задумался над последней фразой.
   – В общем, растает Федоровский ручей – выловим в нем Сувора – так мыслю, – заключил Олег Иваныч. Олексаха утвердительно кивнул, соглашаясь.
   – Завтра с утра попытай на всякий случай о Ставре, – прощаясь, дал цэу Олег Иваныч. – За усадьбой его последи, доверенных лиц поспрашивай. Ну, сам знаешь, учить не надо. Да, о палаче его охочем – особливо вызнай. А я пока в другое местечко смотаюсь.
   С утра неожиданно повалил снег. Падал, кружась, целыми хлопьями, словно вернула свои права зима-холодица. Серое, покрытое тяжелыми тучами небо ощутимо давило на город, на его храмы, дома, башни и стены Детинца, на всех людей в нем.
   Самолично оседлав каурого – слуга Пафнутий приболел малость, всю ночь зубом, сердечный, маялся, – Олег Иваныч тронулся в путь, отворачивая лицо от снега. Проезжая по Ярославову дворищу, повернул голову – какие-то немногочисленные мужики что-то лениво кричали супротив московского посольства… Припозднились чуть мужики-то, посольство уже съехало.
   Перемешанный сотнями ног снег на Торгу превратился в грязную глинистую жижу. Олег Иваныч тронул поводья, объезжая кучку мелких торговцев, бывших коллег Олексахи, деловито судачивших о каком-то ночном пожаре. Взъехал на мост. Интересно, что такого может знать Софья об Олексе? И о фальшивых деньгах… И не о том ли пытал ее Ставр тогда, в заброшенной часовне на Лубянице? Так и не заговаривала боярыня про то больше, а Олег Иваныч специально не спрашивал, хоть и чесался язык.


скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24

Поделиться ссылкой на выделенное