Андрей Посняков.

Шпион Тамерлана

(страница 6 из 27)

скачать книгу бесплатно

   Житий человек оказался тощим, довольно-таки веселого вида господином, одетым, как сказали бы в пору раничевского детства, в крутую фирму – короткий кафтан польского кроя, перепоясанный изящным узеньким поясом, поверх кафтана – широкая узорчатая накидка с короткими рукавами, называемая «кабан», узкие штаны из зеленой парчи, коротенькие сапожки приятного светло-коричневого цвета. Длинные черные локоны, падающие почти что на грудь, выбритый до синевы подбородок. Встречались еще на Руси подобные модники, не наложились еще на них церковные лапы, хотя и теперь уже недалеко было до жутких обвинений в «латынстве», но то больше в Москве, а здесь, в рязанской земле, видимо, ко всему относились лояльней, да и в Москве-то, поди, в это время… В общем, прикинут господин был… не сказать, что вполне по-европейски, но так, по-литовски или по-западнорусски, что, наверное, вернее будет. Раничев как-то сразу проникся симпатией к гостю – любил неформалов, сам когда-то таким был. Имечко продвинутый господин, однако, имел вполне местное, вернее, греческое: Нифонт – «трезвенник» в переводе. Трезвенник… Гм… Что-то непохоже.
   – Испей с нами, Нифонте, – Панфил Чога лично наполнил чарки.
   – Охотно, – улыбнулся гость. Подняв бокал, взглянул на Ивана: – Рад знакомству.
   Раничев кивнул, глядя, как ловко Нифонт опрокинул в себя чарку. Даже и не поморщился ничуть, словно всю жизнь тренировался.
   – Видно, вы много где побывали, господин Истомин. – Фамилия Нифонта тоже была вполне простецкой. Впрочем, в это время – не фамилия, отчество. Нифонт Истомиевич Купцов – так вот, похоже, получается, Купцов – это прозвище, от профессиональной деятельности. Мажор, короче.
   – Да, поносило по свету, – поставив чарку на стол, хохотнул гость. – От Барселоны и Лондона до Сарая и Кафы.
   – В Мараканде не были?
   – Да нет, как-то не доводилось. – Нифонт пожал плечами, и Раничев заметил, что правая рука его движется плохо. Повреждено сухожилие? Застарелая рана?
   – Так вот, о вашем деле. – Гость вытер губы изящным, вытащенным из-за пояса платком. – Лично купца ибн Файзиля я не знаю. Но знаю тех, кто был с ним знаком. И все те знакомцы живут в Кафе! Есть там такой Винченцо Сальери, торговец тканями… Здесь же, уважаемый господин, вы совершенно напрасно тратите силы, выспрашивая об ибн Файзиле местных купцов. Его тут совершенно не знают да и не могут знать. Зато его хорошо знают в Кафе и вообще на всем побережье Крыма. Ибн Файзиль – известнейший поставщик живого товара от Кафы до Басры!
   Раничев похолодел:
   – Что слышу я? Ибузир ибн Файзиль – работорговец?!
   – О да, любезнейший господин мой.
   – О Боже… – Иван закрыл лицо руками.
   – Евдокся… – тихо спросил его Панфил Чога. – Евдокся отбыла из Мараканды с ним?
   Раничев горестно кивнул.
   – Где теперь искать тебя, дева? – прошептал он. – В Кафе, Багдаде, Басре.
А может, в Дамаске или в Магрибе?
   – В Кафе, разумеется, – тихо отозвался гость. – И не стоит так убиваться. Кафа – не на краю света, а человек – не иголка, всегда найти можно.
   – Но почему именно в Кафе? – Иван вскинул глаза.
   – Так вы же сказали, ибн Файзиль отправился из Самарканда?
   – Ну да, оттуда.
   – А Тамерлан еще не завоевал юг, – многозначительно отозвался Нифонт. – Я б на месте ибн Файзиля туда не сунулся, мало ли что? Рисковать зря – нет, это не в характере ибн Файзиля, иначе б он не был успешным работорговцем. Дабы запутать конкурентов, он мог, конечно, распустить слухи и сделать вид, что идет в Дамаск или в Басру. Но он туда не придет. Он придет в Кафу! Именно там у него давно налаженные знакомства и связи. И Кафа – крупный порт.
   – Но ведь Тамерлан не так давно сжег ее!
   – Хм… – улыбнувшись, гость пожал плечами. – Сжег? Ну и что из этого? Он также сжег и Угрюмов – так что, Угрюмов превратился в пустыню и там никто больше не живет?
   – Но ведь в Угрюмове – лес!
   – А в Кафе – деньги! Очень большие деньги, мой господин. Генуя – богатейшее место, а Кафа, смею напомнить, генуэзский город. Нет, если куда и идти ибн Файзилю, так только в Кафу!
   – Кафа… – шепотом повторил Раничев, – Кафа.

   Он вернулся в келью раньше Авраама, завалился на лавку, подстелив под себя плащ с теплым подбоем, заложил за голову руки. Мучительно хотелось курить, жаль, до распространения табака в Европе осталось еще ждать лет двести. Иван смотрел в потолок и пытался припомнить что-нибудь о Кафе. Феодосия, город на южном берегу Крыма, принадлежит генуэзцам, недавно разрушен Тимуром, но восстановится – крупнейший порт, даже, пожалуй, важнее Судака, или Солдайи, как его называли итальянцы. Центр всей южной работорговли. Тысячи кораблей со всех стран Средиземноморья. Может, на одном из них и увезли уже бедную Евдокию неизвестно куда? Раничев скрипнул зубами. Ну допустим, самое страшное – увезли. Но тем не менее следы нужно искать в Кафе, если, конечно, новый знакомец Нифонт не соврал насчет ибн Файзиля. Хотя с чего б ему врать? Крым… Яркое солнце, горы, покрытые разнотравьем степи. И море – синее-синее, словно опрокинутое небо. Благодатный красивый край… такой опасный для русских земель. Вернее, опасным он станет чуть позже, окончательно отделившись от Орды и превратившись в Крымское ханство, впоследствии – вассала могучей Османской империи. Крым… Как же добраться-то туда? Иван мысленно представил карту. Да, далековато будет. Однако с купцами можно попробовать – но это ждать до весны. Из Литвы, кстати, ведет туда дорога – ею-то и пользуются купцы, воспользуется и Раничев. Но до весны еще… Но раньше-то ведь не попадешь, так что не стоит и заморачиваться. Поднявшись с лавки, Иван отпил из стоявшей на столе крынки водицы. Подумалось вдруг – из Киева-то, чай, до Кафы ближе, нежели из Переяславля. Киев – вот и туда бы, похоже, тоже надобно. Ну да – сначала в Киев, потом в Крым. Целое путешествие. Только уточнить бы все о Тохтамыше. Действительно ли он сейчас в Киеве? И двор его – там ли? Это только в Москве можно сделать – оттуда все ниточки тянутся. Выходит, сначала в Москву, затем – возможно – в Киев, а уж потом в Крым. Успеется к весне-то? Успеется.
   В коридоре послышались вдруг чьи-то глуховатые голоса; гулкие, отдающиеся эхом под потолком, шаги приблизились к келье. Авраам вернулся? Что-то уж больно рано нынче. Но, с другой стороны – вот и славно, все одному не сидеть. Иван с улыбкой подошел к двери, распахнул… И завалился на пол от мощного удара в скулу!
   – Энтот? – обернулся куда-то назад здоровенный, ударивший Ивана, мужик в колонтаре – кольчуге с широкими пластинами на груди – и плоском шлеме-мисюрке. Лицо его скрывала кольчужная сетка-бармица, оставляя открытыми лишь глаза.
   – Энтот, батюшка, – пискнул из коридора неприметный монашек.
   – Вяжи его, робяты! – махнул рукой мужик, и четверо ворвавшихся в келью воинов в кольчугах и шлемах мигом навалились на ошарашенного Ивана. Перед глазами Раничева…


   Ты же в печаль и скорбь велию не вдавайся
   И твердым своим смыслом и умом укрепляйся:
   И всем нам тамо быти,
   И паки всякому естеству человечу смерти не избыти.
   Есть же печаль сокрушает сердце всякому человеку,
   И таковый человек не допровождает своего веку.
 Справщик Савватий
 «Второе послание боярину Ивану Никитичу.

   …кружились зеленые искры.
   Протащив коридором, воины бросили связанного Ивана в крытый возок, куда уселись и сами. Всхрапнул подогнанный плетью конь – поехали.
   Ехали долго – Раничев оббил все бока об ухабы – все понять не мог, кому он так насолил? Интриги Софрония? Аксен? Да, скорее всего, Аксен, больше, пожалуй, и некому. Но как он узнал? Следил? Не вполне вероятно. Хотя, конечно же, следил, только не за ним, Иваном Петровичем Раничевым, а за младшим дьяком Авраамкой! Может, даже и не специально следил, а так, присматривал, на всякий пожарный. Приставил к нему своего человечка – того плюгавенького монашка – делов-то! А уж Иван-то Петрович в эти сети просто так, случайно попался. А и поделом – не зевай! Мог бы и догадаться, зная Аксена. Это для нормального боярского сына какой-то там писец – и не человек вовсе, вот с воеводой Панфилом расправиться – это да, это враг опасный, а младший дьяк Авраамка – да ну его к ляду, станет уж очень надоедать, так всегда можно отвернуть головенку. Вот так бы и рассуждал нормальный боярин. Но только не такая сволочуга, как Аксен Колбятович. Умен оказался и даже как-то выше сословных предрассудков. Надо же – в неприметнейшем тишайшем дьяке врага углядел. И ведь прав, прав оказался! А может, знал о том, чем дьяк занимался в Угрюмове? Может быть… Тогда – решил перестраховаться, помочь папашке, сплел вокруг Авраамки сети… куда и угодил Иван Петрович Раничев по собственной глупости и ротозейству! Поздравляем вас, Иван Петрович, вы снова попали в полон – а не слишком ли часто?
   Иван усмехнулся про себя, застонал, заворочался – зашибленная скула болела изрядно, прямо-таки горела вся, ничего не скажешь, хорошо у мужика удар поставлен, как там у Высоцкого? «Стукнул раз – специалист, видно по всему!» Да, примерно вот так же и здесь вышло. Интересно, кто этот местный мастер спорта? Десятник? Хм… Уж больно шлем изящный, небольшой такой, легкий, крепенький, с витыми узорами по самому краю, видно, что восточной работы, либо сделан по восточному образцу. Нет, не для десятника такой шлем, да и колонтарь – доспех, не простая кольчужица. Значит, никак не меньше сотника чин, а то и бери выше – тысяцкий! И такой человек – самолично явился за-ради скромной персоны Раничева. Однако нехорошо это.
   – Что разворочался, пес? – обернулся к Ивану один из воинов, молодой, в кольчуге и высоком шишаке с ярко-зеленым шелковым еловцем на вытянутой макушке и с бармицей.
   – Долго еще ехать-то? – нарочито гнусаво поинтересовался Раничев. – Уж все бока отбил.
   Сидевшие в возке воины разом хохотнули:
   – Погоди, паря, бока тебе еще не так отобьют!
   Утешили…
   Прогремев ободьями по мостовой – эвон, видно, заехали в центр, – возок свернул направо, постоял немного – слышно было, как скрипели открывающиеся ворота – еще немножко проехал и остановился. Не говоря больше ни слова, ратники тут же подхватили Ивана под руки и вытащили из возка наружу. Раничев закрутил головой. Правда, особо осматриваться ему не дали, погнали к какой-то деревянной башне, в числе прочих возвышающейся по углам обширной усадьбы. Кроме башен, Иван успел углядеть красивое трехэтажное здание, деревянное, с высоким резным крыльцом и теремом. Рядом с ним тянулись строения поменьше – амбары, овин, хлев – весь двор был вымощен плашками. Нехилая усадебка, прямо скажем. Богатая.
   Возникший перед башней вооруженный копьем страж, отперев внушительных размеров замок, отворил массивную дубовую дверь, ведущую внутрь сооружения, сложенного из толстых сосновых бревен. Резко пахнуло застоялым воздухом.
   – Что встал? – засмеялся один из конвоиров. – Входи. Пришли, паря!
   Грубым пинком воины втолкнули пленника в темное нутро башни. Даже руки не развязали, сволочи! Извернувшись, Раничев приземлился довольно удачно, ткнувшись головой во что-то мягкое.
   – Поосторожней, э! – хриплым голосом тут же произнесло это «что-то», вернее – кто-то. Иван отполз в сторону и осмотрелся. Он оказался не единственным узником башни – в тусклом, пробивающемся откуда-то сверху свете были видны кучи свалявшейся соломы, какое-то тряпье и кутавшиеся в него люди. Человек семь, в основном – сильные молодые парни, постарше было только двое плохо одетых мужичков – по виду смердов, и еще один, кудлатобородый чернявый мужик, похожий на цыгана. Мужик был одет в порванную на груди рубаху из тонкой шерсти и длинный зипун с оторванными пуговицами. Он и окружавшие его парни полулежали у противоположной от двери стены. Наверху, прямо над ними, проходила обмазанная глиной труба, от которой шло заметное тепло, – видно, здесь не собирались ждать, пока узники околеют от холода. Все, кроме одного из мужичков-смердов, лежащего на животе и слабо постанывающего, с интересом посматривали на новенького.
   – Кто такой, человече? – спросил наконец цыганистый мужик. Видно, он только и имел здесь право задавать вопросы. Молчавшие, словно набравшие в рот воды смерды посматривали на него с явным, хорошо заметным страхом.
   – Иван Козолуп, – приподнявшись, отозвался Раничев. – Звенигородского гостя Селифана Рдеева приказчик.
   Слова его почему-то вызвали у парней веселое оживление.
   – Смотри-ка, гость! – захохотали они. – Приказчик.
   Цыкнув на них, чернявый обернулся к Ивану:
   – И за что же тебя сюда, приказчик? Верно, обманством жил, честной народец на Торгу обвешивал?
   – Ага, как же, – усмехнулся Раничев. – Коли б так было, не сидел бы здесь – откупился б!
   – Вай, молодец, – чернявый сверкнул зубами. – Так, говоришь, откупиться нечем было? Это плохо. Кат здеся лютый, верно, дядько Парфен? – Он посмотрел на стонущего мужичка. Тот ничего не ответил, лишь застонал еще громче.
   – Ну не стони, не стони, не жалоби, – махнул рукой главный, наклонившись, что-то шепнул парням…
   Миг – и те оказались возле Ивана, обшарили всего, тщательно общупали полы кафтана. Пояс с калитой Раничев оставил в келье, на лавке… Хотя, кажется, его прихватили воины.
   – Пустой весь, – обшарив Ивана, доложились парни. – Ничего при нем, только кафтанец справный. Правда, грязный весь… Да сапоги ничего себе. Может, мне подойдут?
   – Охолонись, Клюпа, – неожиданно жестко произнес чернявый. – Сначала выберись отселя, а уж потом об сапогах думай.
   – Вы хоть развязали бы, – отплевываясь от соломы, усмехнулся Иван.
   Чернявый кивнул парням:
   – Развяжите.
   Раничев с удовольствием растер затекшие запястья, поблагодарил, подгреб под себя соломки, уселся поудобней, посмотрел на чернявого.
   – Как хоть тебя величать, человече?
   – Имя мое хочешь знать? – неожиданно засмеялся тот. – Изволь. Милентий Гвоздь я. Слыхал, наверное?
   – Да нет, не слыхал, – пожал плечами Иван.
   Тут уж засмеялись парни.
   – Во, батько Милентий! Не слыхал! А еще говорит, что купец.
   Грызя соломину, чернявый Милентий подозрительно оглядел Раничева:
   – Откель ж ты такой взялся, что не слыхал? Меня ведь в окрестных лесах всякий знает.
   Парни угодливо захихикали.
   – Так то – в окрестных, – тоже улыбнулся Иван. – Я ж не местный, звенигородский, приехал вот договор заключить, и – сюда, незнамо за что.
   – Так-таки и незнамо? – снова засмеялся Милентий. Смешливый, однако.
   Снаружи загремели ключами, дверь медленно распахнулась, и на пороге возник пузатый бородач в просторном, подбитом бобровым мехом охабне с большим узорчатым воротником. Длинные рукава охабня были откинуты за спину.
   – Выходь! – указав пальцем на Раничева, приказал пузатый. Стоявшие за его плечами воины подняли копья.
   Пожав плечами, Иван поднялся и, заложив руки за спину, последовал за пузатым. Выйдя из башни, они свернули за угол, оказавшись в виду небольшого каменного строения с невысокой деревянной крышей – к нему и направились. Уже стемнело, и на бархатно-черном небе холодно мерцали звезды. По углам усадьбы, потрескивая, горели факелы. Несколько окольчуженных воинов с копьями проследовали мимо, к приземистой воротной башне. Небольшая дверь в каменной стене отворилась сразу, едва только пузатый подошел к ней, словно бы процессию давно уже ждали. Раничев напрягся, ожидая увидеть Аксена или, по крайней мере, Софрония, однако встретивший их мужчина оказался напрочь незнакомым типом. Высокий, немолодой уже, с морщинистым лицом, длинной узкой бородою и слегка крючковатым носом, он напоминал греческого святого, какими их изображают иконописцы. Ну всем похож – и вытянутое книзу лицо, и борода, и аскетичная согбенная фигура. Только вот глаза подкачали – слишком уж были живые, бегающие, словно бы у лошадника.
   – Привел, Феоктист-батюшка, – кивнув на Раничева, доложил пузан.
   – Привел – молодец. – Феоктист криво улыбнулся. – Воям своим скажи, пущай злодея привяжут вон к креслицу да на дворе ждут.
   Обернувшись, пузатый передал приказ воинам, и те, сноровисто привязав пленника к высокому креслу, быстро удалились, осторожно прикрыв за собой дверь. Иван с любопытством рассматривал помещение, освещенное слабым дрожанием свечей. Низкий потолок, покрытый зеленым сукном стол, с чернильным прибором, перьями и пергаментным свитком – все это лежало перед Феоктистом, устроившимся точно в таком же кресле, в каком сидел сейчас и Раничев. В углу висела темная, не пойми какого святого изображающая икона с серебряной лампадкой, болтающейся на тонкой цепочке. По левую сторону от стола топилась покрытая изразцами печь – слышно было, как потрескивали поленья, рядом с печью лежали аккуратно сложенные на широком листе железа дрова, а около них, в полу, находился люк, по всей видимости ведший в подвал. Пол вокруг люка был покрыт бурыми неприятными пятнами, которые сразу же почему-то не понравились Раничеву.
   – Ну? – подняв голову, Феоктист пронзил взглядом Ивана. – Рассказывай.
   – О чем же? – недоуменно пожал плечами тот.
   Феоктист улыбнулся:
   – Неужто не о чем? Сразу кату отдать?
   Слова про ката – палача – Ивану тоже не понравились. Он бы предпочел поговорить так.
   – Вот и я ведь о том, мил человек! – всплеснул руками старец. – Под плетью-то много чего наговорить на себя можно! Да и на других, ась?
   Раничев молча кивнул.
   – Ну вот, мне кой о чем сейчас и расскажешь. – Феоктист сладенько улыбнулся. И улыбка его Ивану, конечно же, не понравилась.
   – Спрашивай, отче, – выдохнул он.
   – Не отче я тебе, – строго поправил Феоктист. – Особливых дел дьяк!
   Раничев внутренне содрогнулся – особливых дел дьяк – надо же! Только особиста здесь и не хватало.
   Дьяк встал из-за стола, подошел ближе, наклонясь к самому уху, прошептал:
   – К Панфилу Чоге, воеводе опальному, почто шастал?
   – Знакомую искал, – честно признался Иван. – Покойного наместника Евсея Ольбековича родственницу.
   – Евсея Ольбековича, говоришь? Ладный был человек, царствие ему небесное, – дьяк перекрестился на иконку. – Ну родственница – родственницей, а не сговаривал ли ты Панфила в Литву переметнуться?
   – Не сговаривал, господин мой.
   – Ой, не лги, не лги, человече! – усевшись обратно в кресло, дьяк погрозил пальцем. – Ты и на рынке у купцов про Литву расспрашивал…
   – Так не только про Литву, – усмехнулся Иван. – Про Кафу тоже. Хочешь сказать, я и туда воеводу сговаривал?
   – А и туда, так что? – Феоктист неожиданно улыбнулся. – Грамоте разумеешь?
   – Могу.
   – Так напиши обо всем! И о Литве, и о Кафе, и о воеводе Панфиле, что туда убегти замыслил, князя нашего, Олега Иваныча, предавши злодейским образом. Он ведь много чего тайного знает, Панфил, а ты – с литовских пределов гридень – ему в том советчик. Пиши! Посейчас воев кликну, велю, чтоб развязали.
   – Э-э, господине, – закрутил головой Иван. – Я так сразу не смогу. Мне б подумать денька два, все бы вспомнил.
   – Подумать? – вскинул глаза дьяк. – Что ж, подумай… – Обернувшись, он взял с печи серебряный колоколец, позвонил…
   Тут же с улицы ворвались воины:
   – Звал, Феоктист-господине?
   – Звал, звал, – вернув колоколец на место, Феоктист потер руки. – Давайте-ко в пыточную его, – кивнул он на побледневшего Ивана. – Подумать, говорит, хочет. Вот там пусть и думает, под кнутом ката – самое место.
   Дьяк мерзостно рассмеялся. Засмеялись шутке и воины. Открыв в полу люк, шустро отвязали Раничева и, заломив ему руки за спину, потащили в подвал по узкой дрожащей лесенке. Внизу, в небольшой жаровне, жарко пылало пламя. Едкий черный дым, стелясь вдоль стен, уходил в маленькое узкое оконце под самым потолком. На покрывавшей жаровню решетке калились жуткого вида инструменты – крючья, щипцы, кинжалы. Рядом, на небольшой широкой скамеечке, были разложены кнуты. Иван насчитал шесть штук – от небольшой витой плеточки до огромных размеров кнутища из воловьей кожи. Перед всем этим палаческим великолепием, на узкой лавке, заложив ногу за ногу, сидел огромный, звероватого вида мужик в красной рубахе с закатанными рукавами и… высунув от усердия язык, читал небольшую книжицу, видимо – наставление о пытках.
   – Работенка тебе, Арсений Иваныч! – кинув Раничева на пол, бодро отрапортовали воины.
   Палач недовольно отвлекся от книги, мотнул головой:
   – Чего его тут развалил? Давайте, на дыбу подвесьте.
   – Погоди малость с дыбой, Арсений, – наклонившись, прокричал сверху дьяк. – Пущай он у тебя так посидит покуда, посмотрит.
   – Да пущай сидит, мне-то что? – Арсений пожал плечами. – Постегать его малость?
   – Да не надо покуда. Знаю – ты уж так постегаешь, что он, сердечный, потом и писать не сможет, да и собственное имя забудет. Пусть уж так посидит – язм пока перекушу малость. А ты б ему тем временем показал инструмент.
   – Инструмент? – переспросив, палач неожиданно улыбнулся. – Это можно, покажем.
   Вылезли по скрипучей лесенке вои, крышка наверху захлопнулась.
   – Что ж, так и сидишь здесь безвылазно? – поинтересовался у ката Раничев. – Неудобно.
   – Зато платят изрядно, – обернувшись, откликнулся тот. Похвастал: – Одной дочке скопил приданое, теперя другой надоть.
   – Не совестно людей-то мучить? – Раничев пытался вывести палача из себя, вдруг да совершит какую ошибку? Скажем, подойдет ближе, наклонится, тогда можно будет попытаться… Эх, жаль руки-то на совесть связаны.
   Присев на скамью, кат пристально посмотрел на Ивана:
   – А животину на мясо бить не совестно? – спросил он. – А друга дружку воевать, города палить да жен-детишек в полон уводить, убивать-грабить – не совестно?
   Однако! Раничев чуть не присвистнул от удивления. Похоже, палач-то оказался философом.
   – Сами все себя воеводами обзывают, князьями да боярами, лыцарями – а что делают? То же, что и я, да еще и похуже. Только меня презирают, а собою – гордятся. А какая меж нами разница? Никакой. Вот и у Плутарха сказано… – К еще большему удивлению Ивана, кат поднял с лавки книжицу… полистал, признался смущенно: – Эх, забыл страницу. Теперь не найдешь, а хороши словесы… Ты сам-то из посадских будешь?
   – Из купцов. Где только не поездил.
   – Вот и братец у меня – такой же. Везде по земле носило. – Палач потянулся. – Ну что, рассказать тебе про инструмент пыточный? Гляди, эвон…
   – А может, про что иное поговорим? – осмелел Раничев. – Про моление Иоанна Заточника, скажем, или лучше о разрушении града Рязани.
   – Не надо про Рязань, – махнул рукой кат. – Страшно. А про моление – скучно. Лучше вот Плутарх или есть еще такой фрязинский пиит – Данте.
   – Красива, говорят, страна фрязинская, – поддакнул Иван. – Много там городов богатых и славных: Рим, Венеция, Генуя…
   – Ну слава римская давненько прошла, – перебил палач. – А Венеция и вправду – град чуден. Братец рассказывал – улиц там нет, одни каналы, и по воде той – лодки чудные плавают. А еще есть Флоренция град, красотой и ученостью славный, а в Генуе, господине ты мой, одни торгаши живут, ни пиитов там нет известных, ни хронографов преизрядных. Братец вот сказывал…
   – Братца твоего, часом, не Нифонтом кличут?


скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27

Поделиться ссылкой на выделенное