Андрей Посняков.

Шпион Тамерлана

(страница 5 из 27)

скачать книгу бесплатно

   – Говорят, московиты икону носили, сам Киприан-митрополит лично, потому и повернул назад супостат, побоялся.
   – Нет, Авраамий, Хромец ничего и никого не боится. Хотя – осторожен, зря на рожон не полезет, но в нужный момент умеет принять решение.
   – Велик ли град Мараканда?
   – Велик. Велик и чуден. Если хочешь, потом я тебе его в подробностях опишу.
   – А не забудешь? – Дьяк недоверчиво посмотрел на Ивана.
   – Нет, – улыбнулся тот. – А и забуду, так ты напомнишь. Кстати, помнишь, обещал мне узнать кой-чего?
   Авраам вскинул глаза, потом заулыбался, вспомнил:
   – А, про Тохтамыша-царя… Узнаю. Немного, правда… Но попытаюсь.
   – Вот-вот, попытайся. Аксен Колбятин мешать нам не будет? В фаворе он, ты сам сказывал.
   – Мыслю – не будет. Слишком уж мы для него мелки, а Софроний – вообще никто. Батюшку своего, Колбяту, Аксен не очень долюбливает. Ну помогает иногда, конечно, но так, не особо.
   – Все равно, – вскользь заметил Раничев. – Встречаться бы с ним мне не очень хотелось.
   Авраам рассмеялся:
   – Не встретишься! Ты ж на княжий двор не вхож. Серебром я тебя ссужу, только его у меня, сам знаешь…
   – Да уж знаю. – Иван задумчиво кивнул. – На первое время хватит, а там придумаю что-нибудь. А ты теперь с Софронием будешь? Ну как объявится он?
   – А кто мне Софроний? – азартно возразил дьяк. – Он только в Угрюмове надо мной старший, да и, думаю, не вернется он – убоится княжьего гнева. Он же не боярин, так, человечишко черный, раздавят и не заметят. Так что будет сидеть тихонько в Угрюмове, а то и скроется где, не глуп ведь.
   – Успеем до ночи-то? – покосившись на солнце, спросил Раничев.
   Дьяк махнул рукой:
   – Успеем, вон и река уж блестит впереди. Немного и осталось, к вечеру будем.
   Дальше дорога пошла вдоль Оки, стала еще более людной, чувствовалось по всему, что где-то впереди, совсем недалеко, какой-то большой город. Еще немного проехали рысью, обгоняя возы и странников, и за лесом вдруг блеснула церковная маковка, а потом уж стали видны стены, мощные угловые башни с островерхими крышами, ворота, пристань – почти безлюдная в это время.
   – Ну вот он, Переяславль-град! – Авраам привстал в седле. – Теперь уж успеем.
   Путники подогнали коней, но тем не менее, когда подъехали к воротам, вокруг уже быстро темнело. Еще б немного – и затворили б ворота стражи. Уже, звеня кольчугами, и шли затворять – да десятник узнал писца, кивнул приветливо:
   – Что-то поздненько вертаешься, Авраамий-друже?
   Дьяк слез с коня, поклонился:
   – Все по княжьим делам. По здорову ли семейство, Никодиме?
   – Да пока Бог миловал. – Никодим перекрестился на маковку церкви, обернулся к стражникам: – Эй, попридержите ворота, вои! – Вновь повернулся к писцу: – Проезжайте!
   Заночевали в келье Авраама, в небольшой обители близ княжьих палат.
Келья была узкая, но с высоким сводчатым потолком и недурной кисти иконами в красном углу. Кроме узкого ложа и лавки, посередине кельи стоял стол и сундук с писчими принадлежностями и одеждой. Чувствовалось, что в обители к Аврааму относятся уважительно, даже побаиваются, отец-настоятель – сухонький благостный старичок – лично прислал пирогов с кашей и крынку молока.
   – Что ж ты в обители-то? – уминая вкусный рыбник, поинтересовался Иван у дьяка. – Вроде не монах? Или, кажется, был послушником?
   – Да службишка у меня посейчас другая, – улыбнулся писец. – Княжья. А это… – он развел руками, – это ведь гостевые кельи, паломничьи. Вот язм, грешный, покамест одну и занимаю, волею князя Олега Ивановича и отца-настоятеля милостию. – Авраам перекрестился на иконы.
   Поев, улеглись спать, Иван – на широкой лавке, дьяк – на узком ложе. Заснули быстро – умаялись за день. Раничев спал так крепко, что даже не слышал, как вставали на Всенощную монахи, как звякнул колокол, как неприметный монашек в черной рясе, осторожно заглянув в келью, внимательно рассмотрел лицо Ивана в тусклом свете лампадки. Посмотрел, пошевелил губами и испуганно юркнул в коридор, едва только застонал во сне Авраам.
   Поутру отстояли заутреню. Службу правил отец настоятель умело, благостно, справно. Горели пред аналоем свечи, сладко пахло ладаном, хор из молодых певчих выводил песнопения так сладостно, что у Раничева внезапно защемило сердце.
   – Господи Иисусе Христе, – молился Иван. – Помоги мне в моем деле, ибо ведаешь ты – я не держу в сердце ни зла, ни корысти.

   После заутрени Раничев простился с дьяком и направился на окраину города, к палатам Панфила Чоги. Несмотря на ранний час (ранний – по местным меркам, солнце только что встало, а вот по представлениям двадцать первого века было уже в самый раз, ноябрь все ж таки, восходы поздние), народу на улицах – кое-где мощенных деревянными плахами – хватало. Хотя вроде казалось бы – и что за дела могут быть поздней осенью? Все сжато, урожай собран, скот забит… Ах, продать же надо! Ноябрь, по первопутку-то самый торг. Вот и шли люди: мелкие торговцы, купцы, приказчики – подготовить ряды, разложить товарец, поменять серебришко – мало ли торговых забот найдется? С ними заодно и ремесленники – бочары, косторезы, ювелиры, кузнецы, кожевники – не сами хозяева, так подмастерья, хоть и глаз да глаз за ними. Да и в кузнях уже раздували мехи, слышалось, как стучали молоты о наковальни, за оградами, во хлевах, мычал скот, гоготали в птичниках утки и гуси – не всех забили к зиме, кое-что на развод оставили. Прогрохотали возы с кожами – зажимая носы, прохожие шарахнулись в стороны, Раничева едва не облили горячим сбитнем. Иван схватил мальчишку-разносчика за рукав, тот пригнулся, зажмурился в ожидании неминуемого тумака. Раничев натянул сбитенщику шапку на нос:
   – Не журись, паря! Лучше скажи-ка, как мне на окраину выбраться?
   Пацан приоткрыл глаза:
   – А на какую окраину, господине?
   – На западную, что от реки.
   – А, к Лазоревой башне… Вона, туда вертай, – сбитенщик показал рукой в узкий проулок. – Пройдешь немного, увидишь Иоанна Крестителя церкву, от нее налево, а там все прямо-прямо – и выйдешь. Да, как церкву пройдешь, по правую руку Игната-кожемяки двор будет, так что не собьешься.

   – И в самом деле – не собьешься! – зажимая рукой нос, пробормотал Раничев, обойдя церковь. Справа, из-за невысокого забора, резко пахнуло мочой и кислятиной – ну все правильно, кожемякин двор. А дальше, как сказал сбитенщик, все прямо-прямо. Интересно, куда же? Иван в задумчивости остановился перед частоколом. Большим, видно, не так давно выстроенным. Теперь-то куда? Назад или перелезть? Раничев пнул забор сапогом – собак вроде нет. Обернулся – вокруг никого не было, только прошмыгнул к церкви мелкого росточка монах.
   – Эй, погоди, отче!
   В два прыжка Иван нагнал монаха. Тот испуганно прижался к стене храма – маленький, дрожащий, жалкий.
   – Панфила Чоги хоромы в какой стороне будут?
   – Панфила Чоги? – придя в себя, переспросил монашек. – А кто он, боярин али купец?
   Иван задумался:
   – Хм… Вроде не боярин, воевода… ну да – человек служивый.
   – А служилые вси по леву руку селятся, – улыбнулся монах. Неприятная у него оказалась улыбка, гаденькая какая-то, нарочито сладостная, елейная, как бывает у тех, кто замыслил какую-то гадость.
   – Налево, значит… – задумчиво кивнул Иван. – А частокол-то как обойти?
   – А эвон, – монах показал рукой на широкий проезд, идущий вокруг церкви.
   Поблагодарив монаха, Раничев быстро пошел в указанную сторону. Монашек проводил его долгим внимательным взглядом. Иван не оглядывался, шагал себе, радовался хорошему дню да напевал под нос «Криденс»:

     Have you ever seen the rain!

   Хорошая, солнечная такая песня.
   Сейчас, да-да, вот сейчас уже он увидит Евдоксю! Родное лицо, белое, чистое, с чуть припухлыми губами, толстая темно-русая коса, и глаза – зеленые-зеленые, как первые весенние травы на заливных лугах, или нет, как изумруд в перстне!
   Раничев машинально нащупал амулет на груди под одеждой. Цел, на месте! Хорошо хоть до него не добрались угрюмовские тати, черт уж с ним, с серебришком. Руки есть, талант вроде тоже – заработаем, эко дело! Иван вообще всегда легко относился к деньгам – и ведь ничего, зарабатывал же, на жизнь хватало, и даже на совсем не такую уж и плохую жизнь, в которую поскорей бы вернуться, да не одному – с Евдоксей! Раничев так себе все и представил: вот они дома, в его квартире в Угрюмове, он и Евдокся. Сидят, обнявшись, на диване, смотрят концерт «КИСС» с Мельбурнским симфоническим оркестром, рядом, на коврике, кот… Нет, кота лучше не надо – шерсти от него… Или вот еще картина: Евдокся – экскурсоводом в музее. В белой полупрозрачной блузке, в черном пиджачке длинненьком, в юбке короткой, красной; ноги стройные, глазищи зеленые, волосы по плечам волнищами – эх, смотрите, завидуйте, господа экскурсанты! Или так: Иван с «Явосьмы» возвращается, пьяный – вдрызг… Нет, уж не так чтобы вдрызг, но хорошо так, приятственно… сидит себе, развалившись, на правом сиденье в его ядовито-голубой «шестере», пиво пьет из банки, за рулем – Евдокся, дым за машиной – сизый-сизый, с просинью даже. С чего бы такой дым? Опять карбюратор? Ну и дымище…
   Раничев зажал нос – ветер сносил с чьей-то трубы едкий синеватый дым. Что они там, в хоромах, зелье ядовитое варят? Вот псы… И где тут Панфилова усадьба? Ну-ка, постой, парень! Где-где? Вон та, с узкими воротцами? Н-да-а, небогата усадебка, небогата. Как там говаривал Иван Васильевич – гайдаевский царь – «хоромы-то тесные»! Уж не царские палаты. Воевода все ж таки, хоть и бывший, – мог бы и пошикарней выстроить, трехэтажные, с теремом, галереями, с гаражом… тьфу-ты, с конюшней.
   Ну хоромы найдены. И что теперь делать? Постучать? Зайти – типа, вот, проходил мимо, думаю, не попить ли пивка? А и зайти. Нет уж сил ни для каких хитроумных планов. Евдокся… Вот она – там, за забором. «Спрячь за высоким забором девчонку – выкраду вместе с забором!» Эх, была не была, пляши, цыган!

   Подойдя ближе к ограде, Раничев забарабанил кулаками в ворота. Во дворе немедленно забрехал пес – ну а как же? Что ж еще там должно быть – охранная сигнализация?
   – Кто? – замаячила над воротами седобородая голова слуги.
   – К воеводе, – широко улыбнулся Иван.
   – Так назовись, господине.
   – Э… Скажи, из тех, кто был у ворот Угрюмова.
   Старик подозрительно покачал головой и исчез. За воротами послышался лязг цепи. То ли убирали подальше собаку, то ли наоборот – спускали.
   Раничев уже устал ждать и собрался было, плюнув на все, просто-напросто перемахнуть через ограду, а там – будь что будет. Может, прямо и нарвется на Евдоксю… Эх, надо было б спросить про боярышню у старика.
   Между тем, чуть скрипнув, ворота открылись.
   – Проходи, господине, – поклонился слуга, одетый небогато, но чисто. – Воевода ждет тебя в горнице.

   Панфил Чога сдал, постарел с тех пор, как Раничев видел его в последний раз на стенах Угрюмова. И морщин на лице прибавилось, и борода, похожая на древесный гриб-чогу, серебрилася уже сединою. Такая же седина плотно побила и поредевшие волосы боярина, одни глаза – пронзительные и умные – смотрели по-прежнему молодо.
   – Узнаешь ли меня, воевода? – низко поклонившись, спросил Иван.
   Панфил усмехнулся в усы:
   – Узнал, узнал. Не боишься?
   – Нечего мне бояться, господине. Отбоялся уже у ворот угрюмовских.
   – Про то ведаю, – воевода повысил голос. – Иначе б и не пустил. И про Тайгая ведаю, и про многих. Жаль вот Евсея Ольбековича…
   – И мне жаль, – тихо промолвил Иван.
   Панфил Чога кивнул на скамейку:
   – Садись, в ногах правды нету. А про страх что спросил – не гневайся. Аксен, боярина Колбяты Собакина сын, чай, и на тебя в злобности пребывает?
   – Мудр ты, господине, – криво усмехнулся Иван. – Однако, думаю, не до меня Аксену сейчас, не того я полета птица.
   – Одначе и не бедствуешь, – воевода кивнул на кафтан и однорядку, брошенную Раничевым на скамью.
   Иван пригладил волосы:
   – То пустое.
   Панфил пронзил его взглядом, спросил жестко:
   – Зачем пожаловал? Думаю, не пустые беседы вести.
   – Родичи спасшиеся, покойного Евсея Ольбековича, говорят, у тебя живут?
   – Живут, – усмехнулся воевода. – Не все, правда, те, кто жив остался… ну хоть они, слава Господу…
   – А Евдокия, боярышня, с ними?
   Иван наконец-то задал главный вопрос и теперь с трепетом ожидал ответа. Панфил ведь может и не сказать – кто Евдокся и кто он, Иван Раничев? Голь-шмоль-скоморох со шпионско-криминальным душком, каким когда-то знал его воевода? Осерчает сейчас, прогонит – вот и весь разговор.
   – Нету боярышни нашей, – скорбно поджав губы, тихо ответил Панфил. – За упокой души красы нашей свечечки в церкви ставим у иконки родовой Евсей Ольбековича.
   – Не за упокой ставь, воевода! – вскинув голову, резко возразил Иван. – Во здравие!
   – Во здравие? – Панфил полыхнул очами. – Так ведь Аксен Колбятин самолично видал, как протыкнули ее копьем! Жаль вот, могилка где – не знаем…
   – Лжа то! Врет Аксен, как сивый мерин. Жива боярышня Евдокия, в полон ее угнали, да посейчас возвернуться должна с караваном.
   – С каким караваном? – Воевода вскочил с лавки и взволнованно заходил по горнице. Полы его армяка из простого, но теплого сукна развевались, поднимая пыль с постланной на лавку старой медвежьей шкуры.
   – С караваном бухарского гостя Ибузира ибн Файзиля, – пояснил Иван.
   Воевода, остановившись, кивнул:
   – Запомню. Поспрошаю среди купцов, есть у меня там знакомцы.
   – Вот и я теперь думаю поспрошать, – хмуро прошептал Раничев. Отказавшись отобедать, он вышел со двора воеводы на ватных ногах. Евдокси, любимой Евдокси – нет! Не вернулась, хотя ведь должна была. Что ж с ней приключилось? Иль на караван напали грабители – такое может быть, правда не во владениях Тимура, тот разбойникам хвосты поприжал, но в ордынских степях или в лесах Рязани – запросто. А может, все гораздо проще? Задержался караван где-то в понизовьях, в той же Орде, или прямо, не заходя в Переяславль, ушел на Москву, а Евдокся одна не решилась? Может быть и такое. Что ж, не следует биться головой об камин – и камина нет, и головы, честно говоря, жалко. Выяснять надо! Все, что касаемо каравана бухарца ибн Файзиля. Хм… Странно. Бухарец – а имя арабское. Впрочем, в империи Тамерлана кого только нет. Значит, выяснить. Вот и сегодня и заняться этим. Где тут был городской рынок?

   К Торгу Раничев вышел почти самостоятельно – ну пару раз по пути уточнял дорогу. Остановился у крайних рядов, тщательно проверив, хорошо ли застегнута однорядка – еще и этот пояс срежут рыночные воры, с них станется. Ряды оказались мясными – говядина, баранина, свинина, тут же и живая птица – гуси, утки – гогот, гвалт, задорные голоса азартно торгующихся посадских. Вот уж мясные ряды как раз и не очень-то нужны были Ивану, прямо сказать – вообще не нужны. Потому и прошел он их побыстрее, не обращая никакого внимания на зазывные крики торгующих. По пути зацепил пирожника, купил с вязигой рыбник да справился насчет суконных рядков.
   – А вон они там, суконники, – указал пальцем торговец. – У березы.
   Высокая, росшая у края рынка береза была видна издалека – уж не ошибешься, не пройдешь мимо. На голых ветках ее, радуясь солнышку, весело чирикали воробьи. Сразу от березы тянулись деревянные ряды с разномастными тканями: атласом, камчой, шелком и прочими. За суконниками Иван заприметил и ряд с золоченой посудой – там тоже могут знать восточных купцов и вон там, где дорогое оружие: узорчатые щиты, изящные шлемы, изогнутые сабли с рукоятями, украшенными сияющими самоцветами. Раничев потолкался среди покупателей, приценивался:
   – А этот отрез сколько? Вай! Дороговато будет, одначе… А с перламутровыми пуговицами есть? Нет, да? Будем искать… А такой же, но только с крыльями? Нет? А ибн Файзиль, бухарский гость, обещался привезть? Не было его с летоси? Нет… И не знаете такого? Гм, странно… Пойду к оружейникам – может, они знают… Во-он та сабля почем? Хм… А она острая? Перо разрубит… Да верю, верю. Булатная, говорите? А чего ж клейма на клинке нету? Другие есть, с клеймами? А покажи! Однако, и в самом деле – с клеймами. На одном клинке целых три, и все разных мастеров? У них там что, бригадный подряд? Ну не позорься, убирай сию подделку подальше… Вон, видишь, молодые ротозеи идут в кафтанцах узорчатых, в ферязях? Не, не там, к мясным рядкам ближе… А, увидел…Ну да, бездельники, дубины стоеросовые, золотая молодежь, блин. Вот им-то и всучи ту сабельку, правда, чую, переломится она с одного удара… А нет ли у тебя кинджальца изрядного? Вот-вот, вроде как этот… Нет, не такой бы… Вот, всем хорош, но… Ибузира ибн Файзиля, бухарского гостя, не встречал ли по осени? Вот у него кинжальчики были – на загляденье! Не встречал? И даже не знаешь такого… Что ж, будем искать. Пойду к бронникам. Эй, господине, из Мараканды-града нет ли кольчужиц? Нет… А купца… Не знаешь. Ну благодарю покорно…
   Раничев прошатался по рынку до темноты, и все зря. Ни про ибн Файзиля не узнал, даже и не прикупил ничего – деньжат, что у Авраамки занял, в обрез было. Посоветовали, правда, к воскресенью подойти – у московских гостей поспрошать, как раз к воскресенью и приедут московские гости. В воскресенье – через день, значит, сегодня-то пятница.
   По случаю пятницы в обители, где жил Авраам, а вместе с ним и Раничев, постились. Похлебав кислых пустых щей с черствой краюшкой ржаного хлеба, Иван запил скудную трапезу чистой водицей из принесенного по велению отца-настоятеля кувшинца и с улыбкой взглянул на дьяка. Тот, в силу личных убеждений, пост соблюдал истово – вообще не притронулся к пище, хоть и пост-то был обыденный – однодневный. Отгоняя навязчиво лезущие в голову нехорошие мысли, Раничев попытался было пошутить на эту тему, но Авраам лишь строго поглядел на него, да наставительно произнес:
   – Истинный пост есть не только воздержание от пищи, но есть удаление от зла, обуздание языка, отложение гнева, укрощение похотей, прекращение клеветы, лжи, клятвопреступления. Не мною сказано, но Иоанном Златоустом!
   – Хорошо сказано, – согласился Иван. – Особенно – насчет укрощения похотей. Ты, что я просил, не вызнал ли?
   Авраам чуть улыбнулся:
   – Да узнал кое-что, – он подвинулся ближе. – Митрополит Киприан московский в Литву ездил, в Киев, встречался там с Витовтом и Ягайлом ляшским, о чем беседовали – в тайне держали, потому о том и я тебе поведать не могу.
   – Велика тайна, – не выдержав, усмехнулся Раничев. – Ну о чем доверенное лицо московского князя Василия могло вести беседы с врагами Москвы – Ягайлом да Витовтом? О том, против кого бы стоило подружиться! Ясно против кого – супротив Орды! Тут и Тохтамыш-царь, из Орды изгнанный, им во как сгодится, смекаешь, о чем я?
   Авраам пораженно кивнул:
   – Эк ты много знаешь, Иване!
   Раничев самодовольно ухмыльнулся:
   – Вот с Киприаном бы этим повидаться или хотя бы с людьми его. Он сам-то как, склонен к душеспасительным беседам с народными массами или не очень?
   – Святой отец больше склонен к излияниям да многомудрствованиям книжным, – несколько витиевато ответил дьяк.
   – Ах да, припоминаю что-то такое. – Иван прикрыл глаза. – «Житие митрополита Петра», «Повесть о Митяе», ратные каноны, послания, переводы из Филофея Коккина, Киприан ведь, если не ошибаюсь, болгарин или серб? Хотя, может, и ромей, может… Но скорее болгарин. Нет, мне определенно нужно встретиться с кем-нибудь из его свиты. Не тащиться же в Киев неизвестно зачем, Москва-то, чай, ближе. Как мыслишь, Аврааме?
   – Не знаю, что и сказать, – пожал плечами дьяк. – Наверное, надо…
   – Да и купцов там куда как больше, нежели здесь… вот с московскими гостями туда и поеду. Ну да, так и сделаю. А за серебришко свое ты не волнуйся, возверну сторицей!
   – Да я и…
   – Да ладно. Что, так и не будешь есть-то? Ночесь-то, чай, можно?
   – Разве что лепешечку пресненькую.
   – Лучше просфирку, оно и святее и вкусней получится!

   Утром, едва Раничев снова собрался пройтись по купцам, в келью вошел седобородый старик, еще крепкий, видно, из бывших ратников.
   – Воевода-батюшка за тобой посылал, господине, – перекрестившись на иконы, негромко промолвил старик, и Иван, присмотревшись, признал в нем старого слугу Панфила Чоги, того самого, что отворял вчера ворота усадьбы.
   – Посылал – сходим. – Иван быстро накинул кафтан и однорядку. – Веди же, посланник!
   Они пошли по заснеженным – а уже и вьюжило! – улицам, белым еще, девственно чистым. Пробирались каким-то другим путем, не мимо рынка, а, видимо, в обход, вдоль городских стен – меньше сутолоки, да и улицы шире. Получалось быстрее. Раничев и не заметил, как пришли, едва узнал усадьбу. Услышал только, как за знакомыми воротами снова забрехал пес.
   – Цыть, Гром, цыть! – Старый слуга шикнул на собаку – небольшую, но зубастую и лохматую. Пес, заворчав, убрался в конуру, зазвенел цепью. Поднялись по ступенькам крыльца…
   На этот раз опальный воевода встретил гостя гораздо приветливее. Усадил за стол, кивнул слуге – тот принес серебристый кувшинец.
   – Испей вот, – кивнул Панфил. – Вино мальвазея.
   Сам с удовольствием выпил чарку. Чокнувшись с ним, Раничев едва не подавился, показалось – обычный портвейн, «Кавказ» или «Тридцать третий», из тех, что пивал когда-то в детстве в песочнице вместе с дружками-оболтусами под музыкальное сопровождение отчаянно жующего пленку мономагнитофончика «Весна-225». Потом обычно доставалась пачка сигарет, гонец, тряся в потных ладошках тщательно собранной мелочью, бежал в магазин за добавкой – «дяденька, купите бутылочку красненького!» – приносилась гитара, и… «В реку смотрятся облака-а-а…» – выли дурацкими голосами под тупой гитарный бой. Ну это сейчас кажется – что тупой, а тогда казалось – весело!
   – Говаривал я вчерась с одним житьим, – закусив пряником, поведал Панфил Чога. – Он приказчиком обычно у гостей заморских, многих знает. Знает и твоего бухарца.
   – Ну-ну-ну?
   – Только – понаслышке знает! – тихо закончил воевода, откинулся к стенке, прикрыв глаза рукой.
   – То есть как это – понаслышке? – Раничев изумился.
   – То он тебе сам поведает. Вот посейчас должон зайти. Как винцо-то?
   – Обалдеть! – честно признался Иван. – Давненько такого не пробовал.
   Воевода к чему-то прислушался, улыбнулся:
   – Эвон, Гром залаял. Идет, видно, житий… Эй, Пантелей, открывай воротца!
   – Бегу, бегу, батюшка!


скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27

Поделиться ссылкой на выделенное