Андрей Посняков.

Шпион Тамерлана

(страница 2 из 27)

скачать книгу бесплатно

   – Не уйду уж, – Раничев едва не расхохотался. Ну, блин, и часовой, однако! И скучно ему, и страшно, и одиноко. – Тебе годок-то какой, Лукьян?
   – Пятнадцатый, дядько.
   Иван покачал головой – одначе! Хотя, в общем-то, чего удивительного? Какой же староста отпустит справного мужика на княжью службу? Как всегда бывает – приедет тиун в деревню, грамотцу старосте прочтет, тот голову почешет, чем Бог послал угостит тиуна, да на следующее утро, с мужичками покумекав, решит – кого отправить. Того нельзя – у него охоты, другой сети чинит знатно, третий с молодою женой, четвертый… Вот по всей деревне и насобирали за ночь таких, как Лукьян, отроков, да бобылей, да изгоев, из мужиков ежели кого – так только тех, кто старосте чем-то не по нраву вышел. Раничев хмыкнул:
   – А что, Лукьян, батько-то твой давно ль со старостой вашим в ссоре?
   Страж резко обернулся:
   – А ты откель про то знаешь?
   Меж тем из-за старой ветлы вдруг показались тени. Двое. Вышли на лунный свет, осмотрелись и ходко направились прямиком к стражу. Тот поднял копье:
   – Кто идет? Откликнись!
   – То мы, Лукьяне. Барбаш с Варфоломеем. А с тобой ктой-то?
   – Так, знакомец один. – Лукьян с видимым облегчением опустил копье, посетовал: – Чтой-то вы долгонько?
   – Да пока шли, заплутали малость.
   Барбаш с Варфоломеем, подойдя ближе, остановились. Тоже те еще вои, немногим старше Лукьяна, правда, пошире в плечах. Один из них – Барбаш – сменил на посту промокшего до костей Лукьяна, а второй – Варфоломей – постоял маленько да двинулся в одиночестве дальше, к воротам.
   – Ну, мы пошли, – махнул рукой Лукьян. – Остея ждать не будем, некогда.
   Барбаш хмыкнул, поплотнее заворачиваясь в плащ, попросил:
   – Передай там, чтоб утром не залеживались, сменили.
   – Да уж, залежишься там, коли крыша худа, – прощаясь с напарником, усмехнулся отрок, оглянулся на Ивана. – Идем?
   – Идем, – кивнул тот. – Далеко ль до корчмы-то?
   – Не корчма там, двор постоялый, – почему-то шепотом пояснил Лукьян. – Невдалече будет.
   Раничев на ходу пожал плечами, силясь припомнить, чем постоялый двор отличается от корчмы. Кажется, корчма – коллективное владение определенной городской округи, улицы или даже всего посада, постоялый двор же может принадлежать и частному лицу, но опять же не обязательно. Могут быть и княжеские дворы, и посадские. Да и корчмы… Частенько тот, кого общество наняло для управления корчмою, становился вскорости ее полноправным хозяином. Так что, наверное, никакой особой разницы между этими двумя заведениями нет, ну разве что постоялый двор обычно побольше, с просторной конюшней да амбарами для товаров.
   Постоялый двор Ефимия оказался именно таким, каким и представлял его себе Раничев, – основательным, выстроенным из обхватистых бревен, с высоким частоколом и надежными воротами из крепкого дуба.
Учуяв чужих, за воротами утробно забрехал пес.
   – То Елмак, – обернувшись, пояснил Лукьян. – Кобелек знатный!
   – Кого там черти несут на ночь глядя? – зазвенев цепью, довольно-таки нелюбезно осведомились со двора.
   – Я это, дядько Ефимий, – отрок немедленно подал голос. – Лукьян, что дрова тебе колол вместе с Барбашем и Варфоломеем.
   – Лукьян? – переспросили во двора, кажется, озадаченно. – Барбаша помню, как же, ладный такой парень, кудрявый… Варфоломея помню – все со слугой лаялся, а вот Лукьяна… Лукьяна – нет. Не помню такого. Поди прочь, паря, не то собак спущу!
   – Да ведь я ж с ними тож был, – чуть не плача, обиженно воскликнул Лукьян. – Худющий такой, светлоголовый…
   – Светлоголовый, худющий? А, сметану еще у меня разбил, в крынке! Теперь вспомнил.
   – Вот и славно! Только это… сметану-то не я разбил, дядько Ефимий, сметану – Барбаш…
   За воротами загремели засовы.
   – Ну слава те господи! – усмехнулся Иван. – И порядки же тут! До чего дожили, купца на постоялый двор не пускают! Что ж, выходит, кабы не ты, парень, так мне б на улице ночевать?
   Распахнувшаяся было створка тут же и захлопнулась.
   – Эй, так ты не один, Лукьяне? – осторожно осведомился хозяин.
   – Знакомец один со мной.
   – Что за знакомец?
   Раничев раздраженно пнул носком сапога в ворота. Вся эта канитель под усилившимся к ночи дождем стала ему, мягко говоря, слегка надоедать.
   – Иван Козолуп, гостиной сотни человек из Звенигорода, – громко произнес он. – Так-то в Угрюмове гостей встречают! Вот псы…
   – А ты не лайся, – спокойно посоветовали из-за ворот. – Ежели, говоришь, из Звенигорода – так кого там еще из торговых людей знаешь?
   – Рзаева Селифана знаю, – усмехнулся Иван. – И еще кой-кого.
   – Хватит и Селифана – человек известный… Лукьян, купчина один с тобою?
   – Один.
   – А слуги, приказчики где?
   – Я сам приказчик, – с угрозой крикнул Иван. – Давай или открывай, или мы пошли отсюда.
   За воротами вдруг взожгли факел – видно было, как заиграло пламя. Чуть скрипнув, отворилась створка ворот, из-за которых высунулась длинная рука с факелом, освещая вытянутое лицо отрока и Ивана. Вслед за факелом показался угрюмого вида мужик в засаленной рубахе и небрежно наброшенном на дюжие плечи кафтане, с бородой лопатой и спутанными, лезущими на самые глаза волосами. Левый глаз был заметно меньше правого, то ли подбит, то ли просто прищурен.
   – Теперя вижу, кто, – внимательно осмотрев гостей, кивнул мужик. – Ну, заходите.
   – Вот, благодарствуйте! – вслед за отроком заходя во двор, съерничал Раничев. – Уж и не чаяли.
   Мужик – по всей видимости, это и был сам хозяин – обернулся:
   – Что, Лукьяне, неохота в сырой землянке спать?
   Лукьян замотал головой и честно признался:
   – Неохота, дядько Ефимий.
   – А батько что ж? Аль у Яромиры-вдовицы спит?
   Вместо ответа отрок лишь густо покраснел. Ефимий, передав факел подскочившему слуге – не слабому малому с оглоблей, – взошел на крыльцо и сделал приглашающий жест:
   – Прошу, господине. Сейчас разбужу бабу – поесть сготовит. – Не дожидаясь ответа, Ефимий скрылся в сенях. – Эй, Фекла, мать твою итит! А, встала уже… Давай, спроворь чего поснидать господину… Да нет, это не Лукьяшка господине, эвон, окромя него тут и еще гость есть. Из купцов, говорит, из Звенигорода.
   Ведомый слугой Раничев вошел в избу, оглянулся на пороге, покосившись на прислоненную к частоколу оглоблю, на крепкий засов, на кудлатого, ростом с теленка, пса. Усмехнулся:
   – Однако, врагов каких ждете?
   – Хватает тут лешаков, – угрюмо отозвался слуга. – Стену-то еще не выстроили, вот и шляется в город кто ни попадя. Шалят по ночам-то!
   – Ты про что это, Антип? – вошедший в горницу хозяин подозрительно посмотрел на слугу. Тот потупился:
   – Говорю, всяких пришалимков полно в граде.
   – И то, – Ефимий кивнул. – Почитай, каждую ночь кого-нибудь да угробят. Меня вон раза три чуть не спалили, с тех пор и пасусь.
   – А кто шалит-то? – садясь на длинную лавку, заинтересованно спросил Раничев. – Ордынцы иль гулямы остались?
   – Да какие, к черту, ордынцы, – замахал руками хозяин. – Свои. Боярина Колбяты холопы, уж про то многие знают, да молчат – боятся. Сам же Колбята их и посылает – татьбой промышлять да верстати насильно в холопство. Жаловаться бесполезно – сын-то Колбяты у самого князя в любимцах ходит. Ты, господине, зря один-то.
   – Да поотстали слуги.
   – Так и ты не торопися! Не то, не ровен час… – Ефимий покачал головой. Погладив бороду, перекрестился на образа – то же самое тут же проделали и Лукьян с Иваном, – пододвинул к столу скамью, уселся. Видно, не терпелось переговорить с новым человеком. Общение с хозяином входило и в планы Раничева – вполне могло помочь делу. Потянув носом воздух – от печи, где хлопотала хозяйка, вкусно пахло топленым молоком и мясом, – Иван сглотнул слюну, улыбнулся, посетовал:
   – Давненько в пути, и поговорить не с кем.
   Хозяин постоялого двора скосил глаза на Лукьяна, шевельнул пальцами:
   – Брысь.
   Шмыгнув носом, отрок послушно вскочил с лавки.
   – На сене поспишь, – кивнул ему Ефимий. – В овине. Инда краюшку у хозяйки возьмешь да щец вчерашних… Фекла, не все псу вылила?
   – Да есть еще.
   – Повезло тебе, паря!
   – Спаси тя Бог за доброту твою, дядько Ефимий! – низко поклонился Лукьян. В ржавой, слишком большой для него кольчуге он чем-то напоминал взъерошенного воробышка.
   Раничев поднял глаза – отрока бы тоже нужно порасспросить.
   – А пусть сидит. – Улыбнувшись хозяину, Иван вытащил из калиты дирхем, катнул по столу. – На три дня тебе, Ефиме.
   Ефим улыбнулся, ловко поймав сребреник, попробовал на зуб, рассмотрел в дрожащем свете свечей на высоком поставце. Ухмыльнулся довольно:
   – Ишь ты – чисто ордынский!
   – Тохтамыша-царя монетина, – кивнул Раничев. – Вернее, бывшего царя. В осаде-то тут был?
   – Тут, – хозяин кивнул. – Едва упасся! На южной стене бился – скажу те, вои у эмира хороши вельми. Как прорвались в ворота – пожар начался, да вражины везде. Ну, мы с робятами их дожидаться не стали – в леса убегли, да и многие так же. Жалко, пожгли все, ну да Бог милостив – хоть сами живы остались.
   – Знавал я когда-то Евсея Ольбековича, – грустно поддакнул Иван. – Слышал, погиб. Жаль.
   – И не говори… – Ефимий вздохнул, обернулся. – Хозяйка, давай-ка сюда медку…
   Взяв в руки принесенный супругой бочонок, разлил по чаркам – себе и гостям. Поднял:
   – Упокой Господь его душу.
   Выпили молча, закусили капустой с мясом. Лукьян закашлялся – видно, не привык к крепким напиткам. Раничев постучал ему по спине… да едва не поранил руку о разорванные железные кольца.
   – Что ж ты кольчужку-то не снял, паря?
   Отрок молча опустил глаза. Ефимий ухмыльнулся, поглядел на супругу:
   – Дай-ко рубаху старую парню… ту, что выкинуть намедни хотела.
   Вздохнув, Лукьян с помощью хозяина стащил с себя кольчугу – латаную-перелатаную, давно не чищенную, расклепавшуюся у самого ворота.
   Раничев глянул неодобрительно:
   – Что ж ты кольчужицу-то свою не чистишь, изверг?
   – А, – Лукьян отмахнулся, снимая грязный, в ржавых подтеках, поддевок. – И не моя она вовсе, общая. Да и соду с поташом на нее не выдают, и бочонок чистильный.
   Иван аж присвистнул от такой наглости:
   – Бочонок ему, гляди-ка! Соду… Что, песка в реке мало? Да на месте б воеводы вашего я за такую кольчугу… убил бы!
   – Так ведь нет воеводы, – переодевшись в сухую рубаху, улыбнулся отрок. – Се летось еще уехавши к батюшке князю. А тот, говорят, гневался на воеводу сильно за что-то, в опале теперь Панфил Чога.
   Раничев встрепенулся:
   – Как ты воеводу назвал?
   – Панфил Чога, – пожал узкими плечами Лукьян. – Воевода местный, и раньше еще, до разгрома, он тут был. Говорят – строгий.
   Иван хохотнул:
   – Строгий? Не то слово. Убить, конечно, не убил бы он тебя за такую кольчужку, но высечь бы велел преизрядно… Так, говоришь, у князя Панфил-воевода?
   Лукьян обиженно мотнул головой:
   – Ну да, у него. В Переяславле.
   – Родичи у него там?
   – Про то не ведаю, – осоловело хлопнул ресницами отрок. – Дядько Ефимий, а можно, я уже спать пойду?
   Ефимий усмешливо хмыкнул:
   – Что, сомлел, с меду-то? Иди-иди, спи… Мимо овина только не промахнись, Аника-воин!
   Выпроводив трущего глаза парня, хозяин постоялого двора наполнил чарки по новой. Выпили.
   – Ты про Панфиловых родичей спрашивал, – смачно захрустев капустой, напомнил Ефимий. – Своих-то у него, похоже, и нету – сгорели все в огнеманке, один Панфил и остался. Наместник покойный, боярин Евсей Ольбекович уж его привечал, так и Панфил в благодарность родичей его в Переяславле приветил. Только что толку? Опала, она опала и есть, хоть с родичами, хоть без них.
   Раничев уже не слышал собеседника. Панфил Чога – Переяславль – родичи погибшего наместника – Евдокся! Такая вот цепочка выстраивалась. Неплохая, прямо скажем, цепочка, хотелось бы в нее верить… Да и почему же не верить? Переяславль, значит… Переяславль-Рязанский – резиденция князя Олега Ивановича, много кем из современных или почти современных Ивану историков поносимого, дескать – предатель земли русской. Во, понятие выдумали – земля русская! Хотя, впрочем, понятие-то было… скорее, конечно, культурное. Но ведь государства-то единого не было! И кто сказал, что у Рязани, у Смоленска, у Новгорода интересы с Москвой общие? Как раз-таки нет! Вон, Дмитрий Иванович, князь владимирский и московский, Донским прозванный, много чего хорошего для земли своей сделал, так и Олег Иваныч Рязанский для своей – ничуть не меньше, почто ж тогда предатель? И кого ж он предал? Дмитрия? Так Дмитрий ему вовсе не сюзерен! Новгород, Тверь, Стародуб, Смоленск, Муром? Москву если только… так и поделом, жадноваты московитские князья, властны, во чужо поле так и норовят забрести без стыда и чести. Отчего-то их только и называли Русью историки? Хм… Отчего-то? А по чьему заказу вся история-то писана? Вот и гуляют басни: Дмитрий Донской – освободитель от татар (ну да, как же!), а Олег Рязанский – предатель. Чушь, конечно, собачья. История для ПТУ. Однако, встречается, верят люди… Значит, возможно… да вполне вероятно… да – так и есть… Евдокся – в безопасности, в Переяславле, при дворе Панфила Чоги, воеводы, хоть и опального, но всем известного своей честью, а Олег Иваныч Рязанский тоже – чтоб ему ни приписывали горе-историки – человек чести, и принижать да примучивать опального воеводу не будет, тем более – родичей погибшего наместника, это уж совсем ни в какие ворота.
   – А скажи, Ефимий, – Иван наконец оторвался от своих мыслей, – купец Ибузир ибн Файзиль не останавливался ли у тебя на постой месяца тому два назад?
   – Ибн Файзиль? – Переспросив, Ефимий задумчиво пошевелил губами. – Ордынец, что ль?
   – Нет, с дальнего юга гость.
   – Не слыхал такого имени, врать не буду, – хозяин постоялого двора отрицательно качнул головой. – Да кто тут сейчас через нас поедет? Эвон, разруха-то! Погоди годков пять, уж тогда выстроимся, заматереем, леса, слава богу, за Окой-рекой хватит.
   – Вот, за это и выпьем, Ефимий, – кивнул Иван. – За то, чтоб выстроились, заматерели, за то, чтоб все русские земли так!
   – Хороший ты человек, Иване, – Ефимий выпростал из бороды остатки капусты. – Заглядывай, как будешь тут по купецким делам.
   Раничев приложил руку к сердцу:
   – Всенепременно, любезнейший.
   Проводив гостя в людскую, хозяин постоялого двора выглянул на двор – приструнить лаявшего пса. И чего разлаялся? Может, чуял чужого в овине? Не замерз бы отрок, вона, кажись, холодает, да и дождь кончился. Может – и к зиме то? Покров-то уж прошел, а снега все-то не видать, одна слякоть. Ой, не дело тако, не дело.
   Успокоив пса, Ефимий взял в сенях старую волчью шкуру и пошел к овину – накрыть спящего парня. На полпути передумал, вернулся – слишком уж много блох оказалось в шкуре, ну да ничего, скоро зима, бросить на мороз – вымерзнут. А отрок не замерзнет, ничего. Тепло в овине, вчера только разжигали очаг – подсушивали промокшее сено.

   К утру посвежело, подморозило наконец, и очистившееся от туч небо засветилось лазурью. Давненько не видали уж угрюмовцы столь чистого небосвода, давненько не ласкали их светлые солнечные лучи, все дожди да дожди – обидно. Ну вот, наконец-то…
   Раничев проснулся оттого, что просочившийся сквозь старый ставень сияющий луч ударил его прямо в левый глаз. Зажмурившись, Иван перевернулся на другой бок, захрустев накропанным сухой соломой матрасом, улыбнулся, открыв оба глаза, взглянул на низкий бревенчатый потолок. Задумался – где я? Судя по всему – в избе. Ага… Значит – дача. У него самого дачи нет, значит – у друзей. Вот выглянуть в окно – ежели напротив гараж, значит – у Веньки, а ежели старый сгнивший «москвич» – у Михал Иваныча. Еще правда один вариант был – у Макса, хозяина кафе «Явосьма», но куда у того выходили окна, Иван припомнить не мог, а потому не стал и напрягаться, просто прошлепал босыми ногами в сени да распахнув дверь, глянул во двор… И, хлопнув себя по лбу, тяжело опустился на мокрые ступеньки крыльца. Посидел так немного, пока не почувствовал пятками холод, потом резко поднял глаза…
   – Здрав будь, дядько Иван!
   Это что еще за пацан здесь? Ах, да… Лукьян, ополченец.
   – Здорово, Лукьяне. Сулицу не потерял?
   – Как можно?
   – Да так же, как и кольчужку не чистить. Не свое – не жалко.
   – Ой, кольчужка-то! – Схватившись за голову, отрок понесся к овину.
   Позади, в сенях, раздались шаги. Ефим, хозяин, присел рядом с двумя глиняными крынками:
   – Кваску холодненького? Бражки?
   Раничев махнул рукой:
   – Давай лучше бражки. – Отпив, занюхал рукавом. – Эх, хорошо день начинается! Ну что, Лукьян, отыскал свою кольчугу?
   – Нет.
   На парня было страшно смотреть. Побледнел вдруг, осунулся, даже дышал тяжко.
   – Чего так переживаешь-то? Ведь и так бы заржавела.
   – Заржавела – то другое, – отрок вздохнул. – Ее и я ношу, и Варфоломей иногда, и Петро, и… в общем, есть на кого свалить, что не чищена. Да дьяк на то и не смотрит, ему главное – чтоб кольчугу сдали. А ежели не сдадим… Тут и в самом деле можно хороших плетей отведать. Да как бы и не в закупы запродаться! Кольчужка – сами видали – худа, а ну как у дьяка она новой числится?
   – Конечно, новой, – расхохотался Иван. – А ты думал? Так что готовься в закупы.
   – В закупы, да-а… – Со светлых глаз парня вот-вот должны были хлынуть слезы. – Ты не видал, дядько Ефимий?
   Хозяин постоялого двора пожал плечами:
   – На что мне этака ветхость? Разве что у крыльца бросить – ноги гостям вытирать? Так еще порежутся. Не-е…
   – У крыльца? – собиравшийся зареветь Лукьян вдруг встрепенулся: – А ведь и правда! Я ж ее туда, уходя, и засунул.
   – Не засунул, а бросил!
   В ворота вежливо застучали. Выбравшись из будки, громко залаял пес, и только что проснувшийся слуга, бурча под нос что-то неразборчивое, пошел отворять.
   Не слушая никого, отрок встал на колени и запустил руку под ступеньки.
   – Ну вот она, кольчужица! – Он любовно встряхнул пропитанную ржавой сыростью железяку. – И шишак там же.
   – А еловец куда дел?
   – Да никуда. Еловца там и не было. Я, когда получал, самолично все записал – что в каком виде, а то дьяк наш, Лукоморий, выжига известный, сказать, кому все новые кольчужки запродал?
   – Ну кому?
   – Татарам! Через дружка своего, тиуна Минетия.
   – Хорошая компания, – вспомнив едва не погубившего его тиуна, покачал головой Иван. Взглянул на отрока. – Э, да ты, оказывается, грамоте разумеешь?
   – А как же! – натянув кольчугу подбоченился Лукьян. – Дружка мой меня учит. Хороший парень, младший дьяк Авраамий.
   Раничев чуть было не свалился с крыльца:
   – Как-как?
   – Авраамий.
   – Такой длинный, нескладный, носатый? Волосы, как гнездо у галки?
   – Ну так… Здорово ты Авраамку описываешь, особенно – про волосы, – Лукьян хохотнул. – Как гнездо у галки, ну чисто вылитый Авраамка!
   – Похож, говоришь?
   – Конечно… Да вон, смотрите, он и сам идет!
   В открытые слугой ворота быстро вошел Авраамка – бывший епископский писец, вместе с которым Раничев бился с ордою эмира в числе других защитников города. Именно ему, Авраамке, вместе с Ефимом Гудком, он и помог бежать из плена. И видно – неплохо помог. Вон он, Авраамка, цветет и пахнет!
   В новом – ну видно, что новом – кафтане, длинном, темно-зеленом, добротном, с привешенной к поясу деревянной чернильницей, с гусиным пером за левым ухом, в круглой суконной скуфейке на голове, бывший писец – а ныне, по словам Лукьяна, младший дьяк – подойдя к крыльцу, вежливо поклонился хозяину:
   – Бог в помощь, друже Ефимий. – Оглянулся лукаво на отрока: – И тебя рад видеть, Лукьяне.
   – А меня, выходит, не рад? – широко улыбаясь, осведомился Раничев.
   Авраамка запнулся, вгляделся пристально в заезжего франта…
   – Иване! – ахнув, прошептал он. – Иване! Жив… Вот чудо-то!
   В ласковом синем небе сияло солнышко, подмораживало, и грязь на дворе застыла причудливыми коричневыми каменьями. На каменьях дрались из-за вылитых помоев сороки. Одна из них, вспорхнув вдруг, уселась на крыльцо рядом с людьми и, хитровато прищурив глаз…


   Всяк сребролюбец скор ко взятию,
   Косен к подаянию.
 Федор Гозвинский
 «Слово о нравах сребролюбца»

   …высматривала – что бы такое схватить. Хитроватый взгляд ее все чаще останавливался на чернильнице, болтающейся на поясе Авраама. Дьяк погрозил птице кулаком.
   – У, пронырище, – посетовал. – Третьего дни чуть грамоты не растащили – положил на крыльце просохнуть… Потом едва упас!
   – Что за грамотки-то? – поинтересовался Иван. Он рад был увидеть писца и намеревался вызнать через него кое-что по своему делу.
   Авраам, почесав свой длинный нос, отмахнулся:
   – Да так себе грамотцы. Обсказано, где что построено, где недострой какой да все такое прочее.
   – Опасные грамотки. – Раничев понизил голос, оглянулся на отправившегося за новой порцией браги Ефимия, на Лукьяна, тщетно пытающегося оттереть с кольчуги ржавчину старой половой тряпкой, покачал головой. – Может, то и не сороки вовсе грамоты твои разворовали?
   – Может быть! – Дьяк вскинул глаза, признался смущенно. – Я как-то об этом и не думал. Спасибо, Иване, за совет.
   – Не за что.
   – Нонче же поговорю об том со старшим, Софронием. – Авраам вдруг улыбнулся. – Да что мы все о делах, будто и не русские люди! Рад я, Иване, что спасся ты, рад! Дай хоть обниму.
   Встав с крыльца, Раничев обнял парня, похлопал смущенно по худой спине, чувствуя, как запершило в горле. Вроде – и с чего бы? Ведь не друзья они с детства, а по первой встрече – скорей враги, это только потом, когда сражались вместе у городских ворот, вроде как подружились, и даже не тогда, наверное, а чуть позже, когда опекали раненого Тайгая, а потом попали в плен. Иван ощутил вдруг, как дороги стали ему все эти люди, что делили с ним радость битвы и скорбь плена, – Авраам, Ефим Гудок, Салим с Тайгаем… Евдокся… Евдокся… Раничев вскинул глаза:
   – Ты, Авраамка, никак в Переяславле теперя, раз сюда с заданьем важным послан?


скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27

Поделиться ссылкой на выделенное